Радист миномётной батареи прапорщик Иван Черезов сидел на ящике из-под снарядов, прижимая к уху наушник радиостанции. В эфире слышалось шипение. Уже вторые сутки без сна: напарник два дня назад выбыл по ранению. Иван смотрел на тусклый индикатор и думал только о том, не пора ли заряжать батарею.

В этот момент сверху донёсся нарастающий звук, похожий на шум мопедного двигателя, — «Баба Яга» или ещё какая-то тварь.

— Воздух! — закричал кто-то рядом.

Иван накинул на плечо рацию, схватил автомат и бросился наверх по земляным ступенькам. Несколько взрывов, один за одним, шарахнули где-то близко. Он выскочил из окопа, споткнулся и упал в грязь, уронив рацию и ободрав ладони. В груди всё гудело и ухало, билось о рёбра, мешая дышать. Земля под руками дрожала. Нет, это не земля, это его пальцы выбивали по глине дробь.  Вскочил и опять побежал к блиндажу. Поднял голову и увидел в небе чёрные точки. Их много. Рупор оповещения почему-то молчал, видимо, запоздало разведдонесение.

Не успел Иван об этом подумать, как рупор заголосил: «Авиационная опасность! Направление — Верхняя Шимха! Все в укрытие!».

Раздались выстрелы из антидронового ружья и свистящий звук запуска снаряда «Ёлка».

Взрыв — совсем близко! Второй!

 Ивана подбросило вверх и швырнуло в сторону. И сразу — страшная распирающая боль.  Что-то горячее и твёрдое вошло ему в спину.

Иван лежал на животе, раскинув руки, и смотрел на ком грязи возле своего носа. В ушах звенело. Попытался пошевелить ногами — бесполезно. Шевельнул руками — пальцы слушались.

Мимо него бежали в блиндаж сослуживцы. Иван вдруг осознал, что больше ничего не боится. Ему стало очень спокойно. Он перестал чувствовать боль, время для него замедлилось, а в памяти яркой чередой вспышек промелькнули воспоминания.

Первая вспышка — тайга, которая тебя ест.

Якутия, лето, ЗИЛ отца остановился посреди леса. Родители помогли трёхлетнему Ване выйти из кабины. И тут же на него обрушились комары и мошка. Они забивались в нос, в уши, лезли в глаза. Ваня заорал. Он молотил руками, давил насекомых, но их становилось только больше.

— Мама, папа! Поехали домой!

Мать стояла в двух шагах с пустой корзиной.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Три.

— А чего орёшь, как маленький? Ты же уже большой, терпи!

Она не злилась и говорила спокойно, даже ласково. Ваня понял: никто не сядет в машину и не уедет домой.  Грибы важнее его слёз.

Вторая вспышка — охота на птиц.

Он снова в кабине папиного ЗИЛа. Тайга за окном тёмная, высокая. Отец останавливается, выставляет в окно ствол ружья.

Выстрел!

 Папа выходит и возвращается с куропаткой.  Ваня пальцем осторожно дотрагивается до неё. Птица ещё тёплая. Едут дальше. Отец снова останавливает машину.

 Выстрел!

 Глухарь взлетает — огромный, чёрный, но папа бежит за ним, ломая кусты. Возвращается, держит убитую птицу за лапы.

Дома мать ощипывает и потрошит их добычу. Перья летят по всей кухне. Ваня сидит на табуретке и наблюдает.

Третья вспышка — переезд.

Ваня с родителями долго летит на самолёте, смотрит в иллюминатор на проплывающие под крылом облака. Стюардесса приносит ему лимонад и леденцы.

Ване четыре года. Южный город Долховск на берегу Азовского моря. Ваня впервые видит деревья, с которых падают фрукты. Это не северные мелкие ягоды, а огромные, оранжевые, мягкие абрикосы. Они лежат на земле повсюду. Местные называют их «Колировка». Ваня пробует — сладко, внутри твёрдая коричневая косточка.

Четвёртая вспышка — море.

 Он заходит в воду и не хочет вылезать. Ваня пытается поймать рыбу-иглу, которая как будто играет с ним, то оставаясь неподвижной, то в последний момент выскальзывая из рук. Мать кричит с берега: «Ты уже синий!» Он, наконец-то, выходит, зубы стучат, тело дрожит. Мама укутывает покрывалом, отогревает ладонями плечи. Ласково говорит:

— Упрямый. Совсем как отец.

Пятая вспышка — странные слова.

Родители вскоре устроились на работу, а Ваню отдали в детский сад. В первый день он услышал, как девочка сказала мальчику: «Ля». Мальчик ответил: «Тю». Вечером Ваня спросил мать, что означают эти слова. Она мыла посуду, обернулась к сыну:

— Смотря как это сказать. Может, и ничего. А могут что-то означать.  Но в каждом случае разное. Это зависит от интонации, ты сам потом разберёшься.

Ваня удивлён. На севере каждое слово что-то означает. «ЗИЛ» — машина. «Глухарь» — птица. А тут «Ля» и «Тю» плавают, как те рыбы в мутной воде — не поймать, не разглядеть.

Шестая вспышка — страх.

Жизнь Вани была бы совсем славной, если бы не отец.

Сергей Черезов умел работать, умел высоко подбрасывать Ваню и качать его на коленях. Но иногда он напивался. Бывало, пил один вечер. Порой два дня. Потом стал пить неделю. Однажды —  целый месяц.

Пьяный он никогда не бил Ваню, и Ваня знал, что отец его любит и не поднимет на него руку. Но голос папы становился низким, тягучим. Он кричал на мать, говорил страшные слова, от которых мама белела лицом. Она вызывала милицию. Ваня смотрел в окно, как отца выводили во двор, как он садился в серую машину.

Мать с Ваней часто уходила ночевать к соседке тёте Дусе. Постоянное ожидание и страх, что запой случится снова, выматывало Ваню так, что он иногда плакал без причины, просто сидя на диване и глядя в стену.

Седьмая вспышка — крик.

В марте Ване исполнилось пять.

В гости пришли соседи — дядя Володя, тётя Надя и их дочка Лиля. Ване подарили автомат, который стрелял пластмассовой ракетой. Взрослые сели за стол. Ваня с Лилей играли на ковре. Лиле было, наверное, семь или восемь. Белые красивые волосы, ямочки на щеках. Ваня смотрел на неё и думал: захочет ли она с ним дружить? Он маленький, а она большая. Но Лиля ласково улыбалась ему, и от этого у Вани чуть сильнее билось сердце.

Потом кто-то из взрослых сказал: «Пойдёмте на море, лёд ещё не сошёл, прогуляемся». Все оделись и пошли. Берег Азова в марте серый, тоскливый. Торосит, трещины белые, как шрамы. Взрослые вышли на лёд, за ними дети. Ваня шагал рядом с Лилей. Она взяла его за руку — варежка в варежку, — и он почувствовал, что это, наверное, и есть счастье.

Родители ушли вперёд, разговаривали, смеялись. Дети отстали и пошли немного правее.  Лиля остановилась и стала завязывать шнурок на ботинке. Ваня брёл дальше и смотрел под ноги. Лёд был неровный, в мелких лужицах. И вдруг он увидел — прямо перед ним, под ногами, тёмная крошка, припорошенная снежной крупой.  Он шагнул.

И провалился по грудь, затем по шею, потом ушёл с головой. Последнее, что он услышал — истошный крик Лили, которая успела подбежать и схватить его за рукав пальто. Ваня попытался закричать, но рот наполнился солёной ледяной жижей. Сознание выключилось, и он пошёл бы на дно, если бы не Лиля, которая вцепилась мёртвой хваткой.

Он не помнил, как его вытащили. Не помнил, как отец бежал к дому и нёс его, завёрнутого в куртку, как тётя Надя плакала, а мама молчала и смотрела на него глазами, полными надежды и мольбы.

Потом он помнил только одно: тот миг под водой, за мгновение перед тем, когда сознание оборвалось. Там было тихо. Тайга, комары, абрикосы, папа с глухарём, мамино покрывало, «ля» и «тю» — всё это осталось наверху, за ледяной коркой. А внизу была пустота — полная и абсолютная. Ване показалось, что умирать не больно. Больно возвращаться.

Очнулся он на диване, в тепле. Мать сидела рядом, гладила его по голове и всё время повторяла: «Живой, живой». Отец стоял в дверях, бледный. Трезвый — впервые за много дней. Он молчал. Потом вышел и долго курил на крыльце.

Ваня лежал и смотрел в потолок. В ушах всё ещё стоял крик Лили.

 

Налёт стих так же внезапно, как начался. Рупор несколько раз прогорланил: «Отбой авиационной опасности!».

 Иван лежал на сырой земле и не чувствовал холода. Только слабость, которая медленно, по капле выдавливала, вытесняла из него остатки жизни.

Двое санитаров опустились рядом. Один — пожилой, щуплый, с усталыми глазами, осмотрел рану и сделал укол в плечо.

Ивана подняли, положили на носилки и быстро понесли. Где-то далеко, в той части его сознания, которая цеплялась за жизнь, всплыло лицо матери. Мама говорила ему: «Ты же уже большой, терпи». Потом он вспомнил лицо светловолосой девушки— ямочки на щеках. Затем отца — пьяного и страшного, трезвого и любящего.

Санитарный автомобиль рванул с места. Иван провалился в ту самую пустоту, которую он уже знал.