* * *
можно быть неверующим,
но нельзя не понимать
величайшей красоты и правды
там, где дышит русское
религиозное чувство:
Яблочный Спас...
Утоли моя печали...
Всех скорбящих Радость...
* * *
придёт когда-то боль
и не попросит соли,
она сама как соль
в глазницах поневоле...
так кто-то говорил,
не надо было слушать,
тогда б не отворил
больную настежь душу;
и вот она пришла
и распахнула дверцу,
во тьме глаза нашла
и смотрит прямо в сердце...
есть мужество тоски
и мужество печали,
и то, что мы с тобой
склоняемся к земле -
не слабость, не побег,
мы просто одичали
настолько, чтобы стать
своими этой мгле...
* * *
Горе держит за горло
и говорит: не плачь.
В горе глупо быть гордым,
стань нам другом, палач.
Кто ты такой, где ты, -
нет, не узнаю я,
Богом ли ты одетый,
дьявол ли нежитья,
в дружбу, слышь, а не в службу -
время пришло как раз -
глиной засыпь лужи
наших ненужных глаз.
* * *
Тёма, мы были с тобою как два Одиссея,
и каждый себе говорил "не струшу",
и через Расею мы ехали не рассеянно,
а всё вбирали глазами в душу.
И небо всюду было высоколобым,
и о чём бы с тобой ни думали мы,
на нас смотрели две Пенелопы -
первая - мама, вторая - из тьмы.
И первая видела нас неотступно
и сердцем по новым дорогам вела,
другая глядела украдкой и скупо,
молчала, чего-то сквозь годы ждала.
Нам нравились люди, собаки и птицы,
и в горний простор перепад высоты,
и в горных ручьях умывали мы лица,
я знал, что живу , чтобы сыном гордится,
на небо Богу хотел забросить цветы...
Я не скажу, на каком бы суде ни спросили,
как , по правде, на свете мои дела,
но когда ты ушёл, с тобою вместе Россия
как будто во тьму от меня ушла.
* * *
Прими меня, я пригоршню принёс,
за сына, за себя, за бедную мою,
и, кажется, почти ответил на вопрос -
зачем сюда пришёл и для чего стою.
Позволь в глаза пресветлые взглянуть,
не ослепи мои, свои не отведи,
послушай, я хочу увидеть путь,
который вскоре Ты укажешь впереди.
Но если долго ждать, но если недосуг,
я сам себе найду тут крышу и постель,
и рыжую траву, и поднебесный сук,
мне под голову кочку уступит коростель.
* * *
Выдача наших трупов
с четырнадцати тридцати,
плакать средь мёртвых глупо,
и никуда не уйти.
Мы в немоте, в деревянной плоти,
вот и совесть чиста,
а всё равно как будто колотит -
не займут ли на кладбище наши места.
А ежели нас никому не выдадут,
что-то не видно знакомых глаз...
да уж, видали виды мы,
но этак вот в первый раз.
2018... 2026