* * *    

        Не уйти, напрягаешь хотенье,

        у тебя своего вороха,

        но - чудовищно тяготенье

        пастернаковского стиха.

        Ты - другой, и другого калибра,

        да и век тот уже за углом, -

        и бросает тебя, как колибри,

        воздух, сжатый огромным крылом.

        Притвориться? к домам притулиться,

        показать, что смирился давно,

        чуть улыбкой Его озариться? -

        невозможно, и будет смешно.

        Не ходил бы ты, брат, в подмастерья,

        лампу брось и беги, Аладдин,

        вот опять с высоты эти перья,

        а ведь он там парит не один...

        * * *    

         Не дозволял поэт - не лезьте,

         музЫкой не калечьте стих,

         он неделим и благовестен

         и во вселенной не затих.

         Он сам - явление природы,

         как дождь или грозы раскат,

         и должен всякому удоду

         тугое горло полоскать?

         Кричат шарманщику "шарман!",

         но стих не беззащитен, впрочем,

         он сколь воздушен, столь и прочен,

         и не поддастся на обман.

         * * *  

        Дёргали за паутину,

        думали это - музыка,

        никто не хотел быть кретином,

        в бездонную падать лузу.

        И каменели лица,

        и осыпались замки

        в царских глазах Улисса

        и беззащитных Замзы.

        Болваном, бильярдным шаром

        никто не хотел стать,

        каждый думал, что шармом

        Кафке и Джойсу подстать.

         * * *    

         Мы так себя мариновали,

         что этот уксус, этот дух

         уже нам выветрить едва ли,

         и зренье уксусно, и слух.

         О, жизнь, прекрасная маркиза,

         ты превратилась вся в мозоль,

         от слёз, как от дождя, прокисла

         и не похожа на Ассоль.

         И пошлость царствует и пышет,

         смеётся в сердце и плюёт,

         и жутью волосы колышет,

         и жить на свете не даёт.

         * * *

       

         ...но гении без документов

         не домогались комплиментов,

         по келейкам сидели тихо

         и дорожили званьем психа.

         Они терпели до измора,

         при них Психея, Терпсихора,

         (прабабка бедной Айседоры)

         Собачьего созвездья псы, -

         сложили морды на Весы.

         Когда взлетают эти души,

         кричит какой-нибудь Петруша,

         как повелося на Руси:

         мерси, родимые, мерси!..

         * * *  

         Изящны - косули,

         мы - стадо подобий,

         Изящество улиц? -

         ряды из надгробий.

         В какую бы лиру

         ни выгнули шею,

         у Лохвицкой Мирры

         она хорошее.

         Как мы неизящны!

         Сыграем же в ящик.

         Ещё не пришёл

         молодой, настоящий.

        * * *  

        Я архивариус архива,

        седого сердца брадобрей,

        вот расцветёт на сердце слива,

        и станет смерть ко мне добрей.

        Она, как некий Элохим,

        насквозь проникнет мой архив

        и скажет мне: иди пока

        куда-нибудь за облака,

        и там гуляй небоязливо,                                      

        покамест буду кушать сливы,                            

        потом архив ещё посмотрим...                              

        вот хитрая какая Мотря!          

         * * *      

         Кто за похлёбку отдал первородство,

         тем всем ещё дадут по калачу...

         но если по плечу высокое юродство,

         то, значит, и спасенье по плечу.

         Заговорить судьбу ещё не поздно,

         когда она не узнаёт тебя,

         и тычется, слепая, мордой в воздух,

         твои, случайно, крылья теребя.

         

         Нам не достать полёта благородий,

         за что они и были сбиты влёт,

         но всё ж мы перебродим, перебродим,

         как вешний, грязный, ноздреватый лёд...