«Антология новейшей русской поэзии у Голубой Лагуны» — известный девятитомник, составленный Константином Кузьминским и Григорием Ковалевым. Издан в Ньютонвилле (штат Массачусетс, США) в 1980–1986 годах. В большей степени опирается на тексты самиздата. Думаю, с этого момента начинается история современной сетевой литературы – как особого явления, изменившего литературный процесс. До появления в России сетевых площадок, приспособленных для свободной публикации и обсуждения поэзии, времени еще вагон, но общие контуры будущей сетературы в изданиях Кузьминского просматриваются вполне отчетливо. Кузьминский принципиально брал в свое издание произведения, не опубликованные в официальной печати, то есть такие, которых не касалась длань издательского редактора, без чьего деятельного участия ни одна книга или журнал в СССР выйти в свет просто не могли. В традициях русской литературы сеять «разумное, доброе, вечное». Если Кузьминский и надеялся посеять нечто подобное, издавая инакомыслящих, то эффект оказался сугубо отрицательным. Издание андеграундно в том смысле, что показывает, как не надо писать стихи.

Конечно, сказанное касается далеко не всех поэтов, представленных в многотомнике Кузьминского. Уж слишком пестр его состав. Понятно, что подавляющее большинство авторов, скорее всего, осознавало себя представителями андеграундной культуры, то есть людьми, по собственной воле или в силу обстоятельств вытесненными за пределы "общества развитого социализма", как тогда говорили в официозе. На Западе под андеграундом понимают движение, противопоставившее себя массовой культуре. В случае же проекта Кузьминского речь скорее идет о противостоянии низовой культуры, в каковую нишу были вытеснены как деятели большой литературы, не вписавшиеся в советскую действительность, так и люди, по разным причинам относившиеся отрицательно к государству, в котором жили. Считается, что из недр андеграунда поднимается авангард, в последствии принимаемый большой культурой в свое лоно. Исторически всегда так и бывало: художники авангарда завоевывали внимание публики, соревнуясь с представителями официальной культуры. Это была конкурентная борьба направлений в искусстве. В сборнике Кузьминского, вероятно - впервые в истории, на одной площадке уживаются абсолютно разные пласты культуры - от авангарда до площадной поэзии. Примерно так устроена нынче сетевая жизнь литературы.      

Как известно, публикация в нынешней Сети, даже если речь идет об относительно закрытых сайтах, происходит без всякой внешней редактуры: всяк что хочет, то и публикует. Хотя на некоторых литературных сайтах принят интенсивный обмен мнениями, но это не редактура в чистом виде, а скорее дружеский обмен колкостями. Рекомендации коллег, даже не слишком опытных, иногда способствуют некоторым положительным изменениям в тексте, но в воле автора принять или отвергнуть чужой совет. Позиция большинства авторов Сети такая: меня читают, что видно из количества посещений; друзья хвалят мои произведения, что видно из положительных откликов; остальное меня не интересует. И то правда, cтихи тогдашнего самиздата существовали на листках бумаги, а то и просто в памяти соавтора Кузьминского – Григория Ковалева. Нынешние могут жить в публичном пространстве сколь угодно долго, до скончания всех сетевых ресурсов. Но вот выйти за пределы Сети эти произведения вряд ли смогут, и неважно, какова их авангардна сила и этика с эстетикой. Кузьминский и его соавтор вынесли на всеобщее обозрение тексты, в ином случае не получившие бы (в массе своей) доступа хоть к какому-либо общественному ресурсу. Другое дело, что, обнародовав их, Кузьминский как бы поставил в один ряд большую литературу и культуру асоциальности, пусть и облаченную в лозунговые одежды. Читатель, приходя к Кузьминскому на огонек, должен согласиться, ибо так устроено общественное сознание, что имеет дело с "настоящей литературой". Но литературная легитимность многих текстов, опубликованных Кузьминским, весьма спорная. Примерно такая же ситуация сложилась и на Интернет-ресурсах.

И Константин Кузьминский, и Григорий Ковалев по натуре были чем-то вроде американских хиппи, живущих вне общества. Если посмотреть их интервью, то в выражениях они не стеснялись. Очень схоже построены современные сетевые комменты, авторы которых тоже редко стесняются в выражениях. Кроме того, Кузьминский не просто отбирал стихи напрямую из самиздата (как говорили в советских редакциях - "из потока"), но и не предъявлял издательских претензий ни к техническим умениям своих авторов, ни к их этическим или эстетическим воззрениям. Конечно, в его многотомнике не все авторы – дилетанты, не все – злопыхатели-графоманы, тут есть и очень достойные имена, поэтически значимые (для тех лет) произведения. Но и в Сети среди массы плохих стихов порой мелькают шедевры. Сходство издания Кузьминского с нынешними поэтическими сайтами, прежде всего, в том, что так сказать авторский коллектив тут формировался не по законам публичной литературы, а по кухонным законам фольклора. Увы, но люди, как и их произведения, часто растворяются в среде, в которую попали.

Многие вирши в многотомнике поэтически беспомощны, зато весьма пафосны в обличении советской действительности. Авторы самиздата, видимо, не понимают, что в литературе мало поднять жгучую тему, надо старательно облачить ее в красивые литературные одежды, оформить тему этически, даже если тема посвящена низовой культуре и бытовым конфликтам. Мало выразить себя и объявить свое мнение о жизненных реалиях архиважным, надо еще найти нужные слова. Между тем, прежних самиздатовский деятелей роднит с нынешними завсегдатаями сайтов удивительный для отнюдь не уверенных в себе литераторов апломб, с которым они относятся к своему творчеству. Вот характерные черты, сближающие авторов тогдашнего самиздата и нынешнего: во-первых, это глубокая убежденность большинства самиздатовских авторов в том, что именно они являются "лицом" современной литературы; во-вторых, подавляющее большинство этих самоназначенцев знать не знают (и знать не хотят) ничего, кроме авторской воли. Для многих законы композиции, приемы обновления литературного языка, учет соревновательного момента в искусстве - пустой звук. Большинство всерьез уверены, что им достаточно понравиться ближнему кругу, состоящему даже не из единомышленников, а просто из друзей по тусовке, как литературный успех им обеспечен. На самом деле презрение к официальной, то есть издаваемой, и уже поэтому прошедшей строгий культурный отбор совписовской литературе прежних лет, к праву редактора указывать на авторские ошибки и неточности, приводит к кастовости, культурной замкнутости и, как следствие, к литературной деградации даже талантливых самоучек. Это все характерные черты так называемых малых и/или неофициальных литератур, еще не изживших фольклорные истоки. Настоящий андеграунд, например, коммуна хиппи или завсегдатаи модной пивной, всегда порождает свой фольклор. Однако это явление иного порядка, нежели большая литература.

Верно, что свободное литературное творчество масс существовало всегда, порой оплодотворяя и большую литературу. Но вплоть до недавнего времени, когда за счет сетевых технологий доступ к публичности до предела упростился, путь к славе интересовал немногих. Лишь единицы упорно работали, добиваясь публичности, хотя ощущали при этом, что добиться успеха можно порой лишь ценой собственной жизни. Все это хорошо описано, например, в романе Джека Лондона «Мартин Иден». Остальные начинающие, поиграв немного в литературу, удовлетворялись дамскими альбомами или кухонными посиделками, где можно всласть потрепаться и почитать вслух собственные незрелые вирши. Все изменилось, когда в нашей жизни появился Интернет.

Авторы, отобранные Кузьминским, дела с Интернетом не имели. Болтаясь по пивным, они убеждали друг друга, невзирая на слабости их литературного письма, что все они - отнюдь не графоманы. По их текстам, опубликованным у Кузьминского, а также по отрывкам из биографий, видно, что они пишут не для дам, а для паблисити, для закрепления своих мнений в публичном пространстве, ради влияния на свою публику, которая где-то да существует. Нынешние пловцы по Морю Поэзии - сколок с прошлых диссидентов Кузьминского. Они тоже упорно пытаются добиться известности, вываливая на читателя свои опусы, и наивно полагают, что достаточно опубликоваться «где надо», понравиться кому надо - и слава придет к ним обязательно. Публикуя "своих" авторов в многотомнике поэзии, Кузьминский дает им неоправданно положительную оценку. Точно такую же неоправданную надежду дают своим авторам многочисленные поэтические сайты и издательства, которые издают книги за счет авторов, пусть тираж таких книг кем-то спонсируется. Самоиздатовцам чаще всего кажется, что их произведения если и не хороши литературно, то уж наверняка содержат мысли и чувства, близкие окружающим. Завсегдатаи самиздата, видимо, убеждены, что эти мысли и чувства, пусть и весьма расхожие, пусть и выраженные плохим литературным языком, непременно получат положительную публичную оценку: если не на родине, то за границей, если не на страницах журналов, то хотя бы в обширной диссидентской тусовке. То, что раньше жило в массах и называлось фольклором, маргинальной литературой, обычно пребывающей на задворках культуры, в издании Кузьминского оказывается на виду, легитимируется самим фактом публикации в разрекламированном печатном издании. Впрочем, порой многотомник Кузьминского действительно предъявляет обществу наметки на иную, авангардную манеру письма, не принятую в советской печати, правда, расхристанную и тряпочно-пеструю, но по-своему яркую и отчасти неожиданную. Видимо, поэтому сложилось мнение о том, что сборник «У Голубой Лагуны» собрал под свое крыло новый русский авангард. Вопрос только в том, вышло ли из недр авторского коллектива Кузьминского что-то значимое, по-настоящему авангардное, способное влиться в большую литературу - или в массе своей все оказалось пшиком. Тут надо изучать биографии, каковые у всех разные, вчитываться в многочисленные тексты... Но само время, прошедшее с тех пор, отделило овнов от козлищ. Проще сказать, что в любые времена из многих и многих соискателей славы в литературе выживают единицы. А может и хорошо, что опусы, подобные тем, что когда-то нравились Григорию Кузьминскому, на страницы советской печати не допускались?

Если проштудировать список авторов "У Голубой Лагуны", то окажется, что – исключая десятка два громких или хотя бы значимых имен - литературной карьеры опубликованные Кузьминским самиздатовцы далее в литературе не прославились. Кое-кто удовлетворился карьерой политической, но большинство просто ушло в тень – и на этом мы о них забудем. Думается, нынче существовали бы эти деятели бывшего внутрисоветского андеграунда на том или ином сетевом ресурсе, отнюдь не стремясь выйти в реальное публичное пространство, то есть, куда-то в неведомое Море Публичности, бушующее или плещущее за уютными границами Инета. Впрочем, существовали бы вполне спокойно и относительно счастливо, время от времени ругаясь и/или любезно раскланиваясь с соседями по сайту, а не обивая пороги малых и больших российских издательств уже нашего времени. Ибо сетевые авторы - это люди, в массе своей одаренные, но плохо понимающие, зачем они пришли в литературу. Представляется, что в каждой из этих достойнейших персон дышит мечта, что существует некие внешние силы почти божественного происхождения, способные протолкнуть их бесчисленные творения в публичное пространство, где их городской фольклор наконец-то придется ко двору. Но если приглядеться, нынче почти вся поэзия стала занятием для непрофессионалов. Именно многотомник Кузьминского, похоже, оказался в этом отношении первой ласточкой, возвестившей грядущие изменения в давно сложившемся литературном процессе.

Действительно, и сейчас есть всякие мутно-общественные структуры, преследующие свои интересы и при этом желающие пропиариться за счет пишущей братии. Кажется, достаточно найти такие структуры - и дело в шляпе! И премиальные потекут рекой, и появится долгожданная известность… Иными словами, если через обычные каналы (газеты, журналы, книги, публичные выступления и тому подобное), через которые пробивались Пушкин. Толстой, Достоевский, Бабель, Катаев и иже с ними, пробиться не удается, надо создавать свою нишу, свое информационное поле, где все законы привычной литературной вселенной как бы меняются, точнее - отменяются. Представляется, что Кузьминский, найдя западных спонсоров на свой сборник, мечтал именно о таком исходе: уничтожить морально всю советскую печать, живущую по сути в парадигме Великой русской литературы, и заменить ее в глазах публики чем-то кардинально иным, принципиально новым. Это должна была быть другая литературная Вселенная, куда публика приходила бы отдыхать от советского официоза. Советскую печать нынче действительно отменили. Но результат оказался достаточно огорчительным.

Разные литературные кланы и направления, конкурирующие друг с другом, существовали всегда. Был "Современник" Некрасова или "Северная пчела" Булгарина. Про советские кланы брежневского периода, про доносы и подсиживания конкурентов тоже можно говорить долго. Однако, при всей грубости внутрижурнальных нравов, эти издательские кланы редко выносили сор из избы. Уж точно на людях не спускались ниже плинтуса. Во времена хотя бы относительного общественного спокойствия публика умнеет и действительно начинает массово интересоваться литературой. В царствование Николая Второго или, скажем, Леонида Ильича Брежнева никто не пытался закрыть неприятеля в кутузке или обратиться к царской охранке напрямую, по крайней мере, с первой публикации автора имярек в журнале чуждой ориентации. Я вас уверяю, что сама сфера публичного пространства подвигает участников литературного процесса к учету правил этики. Эти простые правила таковы (по меньшей мере): 1) если хамить, то крайне осторожно и обоснованно; 2) соблюдать хотя бы внешнюю объективность. Сетевая культура, будучи в целом публично безответственной, такими ограничениями не руководствуется. Многим сетевым авторам, как, вероятно, и большинству авторов из многотомника Кузьминского - в прошлом, нынче мерещится, что именно они являются альтернативным «лицом» большой литературы, только вот их почему-то в большую литературу не пускают. Видимо, они полагают, что затрагивают такие важные темы и так удачно, располагая «лучшие слова в лучшем порядке», что никому другому, тем более всякому-якому официозу такое не под силу. Видимо, они всерьез уверены в собственной авторской непогрешимости, а уж в том, что русским литературным языком владеют на все сто – так уж это точно! Ну, посудите сами, если вдохновение этих замечательных авторов и авторесс имеет божественную природу, какой современный редактор имеет право делать им замечания?

Итак, мы знаем, что новаторский, авангардный, насквозь андеграундный девятитомник (на самом деле было 5 томов, разбитых на части) вышел в США, тогда как в советской действительности пышным цветом цвела официозная литература. В этой официозной (на взгляд сетевых деятелей типа Кузьминского) части мировой литературной элиты существовали такие поэты как Твардовский, Смеляков, Вознесенский, Тарковский, Пастернак, Кушнер – перечислять можно долго! А вот кто, с точки зрения Кузьминского, им противостоял: это Геннадий Айги, Глеб Горбовский, Эдуард Лимонов, Роальд Мандельштам, Генрих Сапгир, Ян Сатуновский, Игорь Холин, Владимир Уфлянд и еще достаточное число имен пожиже (Бродский тут стоит в стороне, ибо с литературой хиппи или завсегдатаев советской пивной он себя не ассоциировал). Из этих имен для истории я бы оставил два-три, не более. Но дело не только в том, что сравнение "официозных" (с точки зрения пропагандистских задач Кузьминского) литераторов с "самиздатовскими" персонажами явно не в пользу последних. Главное, что вполне профессиональные и карьерно-успешные Айги, Сапгир, Лимонов зачислены в ряды самиздатовцев и как бы растворены в чуждой этим авторам культурной среде. Кушнер, кстати, тоже фигурирует в многотомнике Кузьминского, что уж совсем нонсенс. Очень интересный литературовед, автор НЛО, некий Данила Давыдов, пишет так: "Тотальность личностного начала, подчеркнутая Кузьминским: “Это МОЯ история поэзии за последние четверть века”, — парадоксально сочетается с составительской задачей... Следует, видимо, разделить субъективность, заданную внешними факторами, и субъективность как таковую, субъективность волюнтаристскую. В проекте Кузьминского присутствуют оба начала, и они столь взаимосвязаны, что их нелегко разделить, — однако необходимо".

Тут ключевой момент всей истории, на мой взгляд. Критик подчеркивает слова Кузьминского, отчасти вырванные из контекста: "Это МОЯ история" (заметим, что слово «моя» для усиления дано прописными буквами). Если такие слова употребляет поэт сельского масштаба, автор дневника, простой винтик советской эпохи, собиратель личной библиотеки поэтических книг, я бы это даже приветствовал. Ибо каждый человек индивидуально тратит свое время на занятия литературой или, скажем, на отбор книг для личного образования. Такую позицию следует считать за некий нон-фикшен, маленькую историю собственного «Я». Это была бы непритязательная и, возможно, обаятельная история! Но тут говорит общественное лицо - публикатор, очевидно, ставящий перед собой определенную задачу (и получивший под нее спонсорские деньги аж в США!). Думается, для Кузьминского это был настоящий социальный заказ! Напомню, что Кузьминский, как сам он свидетельствует, сознательно отбирал произведения только тех авторов, кто не прошел советскую цензуру. То, что на деле большинство произведений оказались не более чем городским фольклором – издержки ситуации. Говоря языком киношных баек, и Кузьминский, и его авторский коллектив – чистой воды засланные казачки.

Надо сказать, что, если не принимать во внимание всяких асоциальных деятелей, литературный процесс в советские времена был связан с очень сложной машинерией. Начинающий и при этом явно талантливый самостийник сперва мог потолкаться по редакциям, но при всех условиях его сначала отправляли в литературный кружок, а потом в школу молодых литераторов. Параллельно он при определенных обстоятельствах мог поступить в литературный институт и затем устроиться клерком в ту или иную литературную редакцию. Путь был длинный и не очень-то радостный. Зато в конце концов из наивного простака получался серый литературный волк. Государство тратило на подготовку литературных кадров немалые деньги, что окупалось большими тиражами издаваемых книг, да и держать литераторов на контроле было попроще.

В условиях сборника "У Голубой Лагуны" этап профессионализации исчезал. Если бы кто-то нынче дал себе труд проштудировать хотя бы пару томов указанного многотомника, враз убедился бы, что уровень большинства опубликованных Кузьминским стихов именно ниже плинтуса. Ни о каком авангарде, сходном с авангардом первых десятилетий после Революции, тут не может идти и речи. В советскую печать могли проникать стихи скучные, чересчур пафосные или наивно-комсомольские, но уж с точки зрения литературных навыков к тогдашним официальным и полуофициальным авторам было не подкопаться. В печать в большинстве своем попадала добротная поэтическая продукция, хотя болезненные с политической точки зрения темы до поры до времени (до горбачевской перестройки) там не фигурировали. Это – в массе, а уж лидеры показывали класс. А в 80-е годы вообще произошло обновление профессиональной, «проходной», как тогда говорили, поэзии: в советскую «перестроечную» поэзию массово стали приходить молодые новаторы. На их фоне произведения того же Геннадия Айги вовсе не выглядят такими уж выдающимися.

Тут речь не о том, что я, например, сторонник классического стихосложения, а, скажем, Геннадий Айги - верлибрист. Я вполне соглашусь с тем, что, скажем, сам Данила Давыдов пишет профессиональные вирши, хотя мне лично они не импонируют. Но это будет разговор о вкусах или литературных направлениях, о борьбе литературных кланов, придерживающихся или не придерживающихся необходимого политеса, о различиях между, скажем, "Северной пчелой" или Некрасовским "Современником", «Нашим современником и, предположим, журналом «Знамя», то есть, профессиональными изданиями с разными политическими установками и альтернативными эстетическими пристрастиями. А в самиздате, что у Кузьминского, что на нынешних сетевых площадках – если исключить какое-то количество ярких имен - речь может идти почти исключительно о странностях литературного письма. О мастерстве, точнее, об отсутствии оного.

Сам формат издания "У Голубой Лагуны", да и название этому способствует, продвигает идею, что любое литературное произведение должно восприниматься публикой как ипостась нирваны. Ну, приятно ведь лежать у моря и внимать пению... не сирен, быть может, но неких бардов-менестрелей, следующих традиции бродячих музыкантов. Многие из вас, мои дорогие читатели, видели таких певцов-музыкантов, изображающих на современный лад средневековую скоморошью песню где-нибудь на Арбате или в пригородной электричке. Забывается, однако, что средневековые скоморохи могли прокормиться исключительно за счет выступлений в богатых замках, для чего им нужно было угодить знатным сеньорам и сеньоритам, неплохо понимающим в современной (для них, многогрешных) литературе. Да и музыкальное оформление требовалось на уровне. То есть, оные скоморохи, всякие-якие заграничные барды-менестрели вынужденно были крепкими профессионалами. Далее эти скоморохи гуляли по стране и, останавливаясь на городской площади, могли исполнять произведение вовсе не того уровня и направленности, как в богатых замках. Оставаясь при этом, хотя бы в глубине их скоморошьей души, сугубыми профессионалами. У тех же, кто собирал издание "У Голубой Лагуны", задача профессионального отбора, как пишет сам Кузьминский, опиралась исключительно на вкусы самого Кузьминского. На самом деле профессиональный отбор был, и даже достаточно жесткий, но не по критерию литературно хорошо/литературно плохо, а по критерию «катит для спонсоров или не катит», подходит к социальному заказу и самому Кузьминскому, как издателю, или не подходит. Спонсоры, ясен пень, были сугубо антисоветские, а взгляды Кузьминского нам хорошо известны. Это примерно то же, как если бы для выступления в замках аристократов из "Алой Розы" весь авторский коллектив, состоящий из пестрой толпы поэтов-музыкантов-скоморохов, собирали и готовили кураторы из "Белой Розы".

Данила Давыдов, работающий, в данном случае, на издательскую систему НЛО (по своему направлению – антисоветскую), все же не может быть грубо-ангажированным пропагандистом. Он, конечно, зависит от необходимости похвалить Кузьминского и его антологию, но и не может делать это в манере сетевых деятелей, то есть, не обращая внимание на тонкости ситуации. Ну, нельзя критику, включенному в публичное пространство, выходить за рамки профессиональной этики (критик, к какому бы лагерю ни принадлежал, обязан быть профессионалом!). Протаскивать собственную точку зрения ему приходится осторожно. Вот что пишет Данила Давыдов по поводу Кузьминского: "Следует, видимо, разделить субъективность, заданную внешними факторами, и субъективность как таковую, субъективность волюнтаристскую. В проекте Кузьминского присутствуют оба начала, и они столь взаимосвязаны, что их нелегко разделить, — однако необходимо". Речь в цитате идет об оценке качества публикаций в упомянутой антологии. Мы уже говорили, что литературный уровень большинства опубликованных там произведений, если судить по гамбургскому счету, в целом значительно ниже текстов самой средней советской газеты. Но иначе и быть не может! У людей из андеграунда особый тип мышления, своя этика и эстетика, отличные от тех, которыми руководствуется общество в целом. Данила Давыдов прекрасно видит, каков литературный уровень текстов, публикуемых в сборнике, поэтому он упирает на то, что это все особый тип литературы – литература андеграунда. Андеграунд, как способ существования, неизбежно связан с особым опытом и особым языком. Точно так же те из литераторов, что сидели в советской тюрьме, наделены иным бекграундом, нежели сделавшие гладкую карьеру советские борзописцы. Однако, если присмотреться, у Кузьминского собран особый вид андеграунда – западнически настроенные асоциальные элементы. Западничество, нахрапистая борьба за права человека - тоже критерий отбора, негласно продвигаемый Кузьминским. Верно, что тематика стихов в многотомнике преимущественно антисоветская (но антисоветчина в советской печати, как антиамериканизм в американском истеблишменте - это нонсенс!), но не в этом дело. Политическая направленность текстов представителями западного андеграунда обычно не ставилась во главу угла. Лидеры андеграунды, Джек Керуак и другие, создают литературу хорошего качества, несущую в мир атмосферу индивидуального сопротивления. Отказ от материальный благ для них не связан с тем или иным общественным строем, а только с насилием, в котором инструментально нуждается любое общество. А многие стихи, изданные Кузьминским, это политические агитки.

Стоит только присмотреться (что современный читатель делает редко, ему все умное и сложное на столовой ложке с медом подавай!), как станет понятно, что Кузьминский отбирает и публикует городской фольклор, слегка разбавляя адскую смесь грубого дилетантизма профессиональными текстами. Впрочем, критик Данила Давыдов, разбирая "У Голубой Лагуны", проталкивает идею, что, мол, «кузьминские» тексты в большинстве своем представляют собой не просто асоциальный мусор, но некую новую агломерацию, неизвестную советскому литературоведению. Вот что он пишет: "Дело в том, что пространство неофициального письма являло собой достаточно уникальный феномен, отличный и от неконтинуальных образований (фольклор, примитив), и от континуально-целостных, иерархически выстроенных (будь то литература в эпохи относительно независимого существования или официозная советская литературная машина) <...> Литературный (да и всякий) андеграунд системен, но это система разомкнутая, максимально неоднородная, несогласованная, дискретная, вне- или, точнее, многоиерархичная. Рассредоточенность авторов, их вынужденное незнакомство со всем контекстом несоветской словесности вели к созданию субиерархий — кружков, групп, самиздатских журналов; <...> Однако, на определенном этапе, для ряда деятелей неофициальной культуры стала очевидной необходимость связи, проявленности всего ценного, что есть в рамках андеграундного поля. По причинам, которые здесь нет места обсуждать, центром консолидации стал Ленинград. <...>». Критик не именует фольклор фольклором только потому, чтобы представить его «новым авангардом». Сам по себе любой фольклор сраму не имет, поскольку является проявлением мысле-чувств, естественно присущих какому-то месту обитания, некоему ареалу, замкнуто существующему в большом мире.

Завтра этот ареал сократиться или вовсе исчезнет, а значит исчезнет и порожденный им фольклор. Из этих возникновений-исчезновений и состоит история человечества! Однако Даниле Давыдову и вообще поклонникам идей Кузьминского хочется, чтобы публика приняла новоизданных авторов за нечто более значительное, чем то, чем они и их произведения на самом деле являются. Литературный авангард не имеет прямого отношения к андеграундному фольклору, хотя у них практически один ареал обитания. Но поскольку сказать это прямо никто не рискует, больно уж удачно Кузьминский "раскрутился", то и составляются всякие панегирические статьи о Кузьминском из "да, но".

Ареал существования и связанные с этим ареалом произведения, понимаемые Кузьминским, как "свои" (напомню: «Это МОЯ история»), претендует на общность, это верно. В этом смысле литературу «по Кузьминскому» действительно можно считать порождением другой реальности, которую советская литература замечать не желала. Из глубин западной культуры в середине 20 века поднялась новая литература, отказавшаяся от приглаженного описания капиталистической действительности. Ее-то и назвали «андеграундом». Представителей литературы андеграунда (в том или ином смысле) тьма тьмущая, и не только в 20 веке. Сюда можно с некоторой приблизительностью включить и Гюго, и Золя, и Сартра, и Селина, и конечно же американского патриота Джека Керуака и, соответственно, его русскоязычных и вполне антисоветских последователей. Из андеграунда так или иначе вышли многие советские писатели. Сюда можно отнести и новаторов, преобразователей языка и способов литературного письма; из тени безвестности и литературного сиротства, как случилось с Аркадием Драгомощенко, могут порой выпестоваться крупные птенцы гнезда Пушкина, или хотя бы наивные подражатели Крученых и Велимира Хлебникова, а то и ученики вполне приемлемого для советской печати Кушнера, весьма странного персонажа для Кузьминско-подобного издания. Действительно андеграундных писателей, например, сидельцев типа Шаламова и Домбровского, кстати, весьма хороших поэтов, легко найти в большой русской литературе того периода. Увы, но составителей многотомника «У Голубой Лагуны», похоже, интересует не искусство слова, а прокрустово ложе очередной умозрительной идеи. Для Кузьминского критериев качества нет, как оно и положено для истинного фольклориста. Он берет себе все, что плохо лежит. Лишь бы это соответствовало его вкусам.

Думается, что сам посыл антологии Кузьминского-Ковалева опосредовано повлиял на формирование и развитие интернет-площадок в постсоветской России. Сетевая среда как бы сама собой повторила черты, присущие сборнику "У Голубой Лагуны". Сетевые авторы во многом остаются в пределах дамского альбома, хотя им самим кажется, что они пытаются достучаться до широкого читателя. Неважно, каков бэкграунд того или иного сетевого автора, является ли автор маргиналом или, напротив, вполне достойным общественным «винтиком»; любой автор, выбрав для себя сетевую культуру, как единственный способ литературного существования, неизбежно становится частью этой культуры. А став частью иной литературной Вселенной, почти невозможно вернуться в обычный литературный процесс. Этот прорыв «в иную Вселенную» в свое время и совершил незабвенный Кузьминский, поселив авторов самиздата у Голубой Лагуны! Состав авторов этого специфического издания достаточно монолитен. И не потому, что все они – представители протестной литературы, писатели, склонные к асоциальному поведению, а из-за особого мышления, неизбежно формирующегося в условиях той информационной среды, куда их поместил составитель. Соглашаясь на участие в сборнике, те же Айги, Сапгир, Лимонов спустились на уровень сетевой среды, стали как бы сетевыми авторами, хотя в те времена интернет-площадки в России отсутствовали как класс. Сам отказ участвовать в реальном литературном процессе меняет мышление нынешних сетевых поэтов.

Издание Кузьминского, по собственному утверждению составителя, ориентировалось на позицию, когда все, что в советской литературе было профессиональным, способным существовать на литературные заработки или хотя бы иметь шанс быть напечатанным в прессе (по тем временам - получить влияние на общество), отвергалось с порога. Все, что в основе своей было нацелено на положительный отклик тогдашней широкой публики, сметавшей с прилавков классику и вообще серьезную литературу, объявлялось продажным "официозом". Напротив, все, опубликованное в многотомнике, самим фактом публикации в США, куда в те времена очень многие стремились попасть, считая благословенным краем, заранее объявлялось "честным", "глубоким" или, по крайней мере, "ярким". Критики типа Данилы Данилова и иже с ним тут тоже весьма постарались. Тем самым на советскую публику, и не знавшую до поры до времени о существовании большинства авторов указанного многотомника, шел вал пропаганды, сбивавшей многих с толку. Публика была в тупике. А ну как можно жить не работая, назло пропаганде советского образа жизни? Авторы «У Голубой Лагуны» были как бы бардами-менестрелями эпохи, отринувшими заботы о хлебе насущном. Для них, по замыслу Кузьминского, профессиональные навыки не обязательны, а то и попросту вредны.

Думается, тут есть определенная подмена. В понимании общества профессионал тот, что работает за деньги и поэтому работает хорошо. Однако в области поэзии редко кто может зарабатывать своей поэзией хотя бы относительно сносные деньги. Из истории литературы известно, что даже крупные поэты чаще всего занимались чем-то еще - служили, преподавали, причем вовсе не обязательно литературу, проматывали наследство и так далее. То, что в Советском Союзе поэзия была родом деятельности, порой весьма сносно оплачиваемым, это с точки зрения череды исторических эпох довольно большая редкость. Ясно, что для заработка поэт должен был попасть в Союз писателей, то есть - с точки зрения той системы - доказать свою профпригодность. Одним из методов борьбы Запада с советской системой управления была дискредитация тогдашних способов организации общественной жизни. Поэт, который по тем или иным причинам оказывался вне писательской профессии, объявлялся "гением". Ну, или хотя бы его на Западе хвалили и привечали за инакость, а не за профессиональные качества, умения и навыки. Конечно, для того, чтобы литератора заметили на Западе, надо было сначала добиться успеха на Родине. Так что участники сборника Кузьминского в массе своей не очень-то преуспели. Дальнейшие события показали всю вредоносность иллюзий насчет западных доброхотов. Оказалось, что покупая вполне себе достойных литераторов, можно весьма сносно манипулировать через них податливым общественным мнением.

Самиздат существовал и до Кузьминского, только назывался по-другому и имел иные каналы распространения. Эрика, как известно, делала четыре копии, а пробиться в печать на Западе, если ты – не ярый антисоветчик или не певец западного образа жизни, было не менее сложно, чем в брежневском СССР. Самиздат цифрового типа (то есть, вполне свободного с точки зрения первичного отбора) появился много после публикации сборника Кузьминского. Если не считать полуофициозных площадок типа "Тенет", то настоящие самиздатовские ресурсы появились примерно в 2000 году. Это и "Стихи.ру" Кравчука, и "Самиздат" Мошкова. При этом совершенно неважно, какого уровня литераторами (поэтами, прозаиками, критиками и т.п.) являются насельники этих площадок. Совершенно неважно также, кто и в какие времена редактировал эти ресурсы. Важно то, на каких принципах формировался авторский коллектив и чем определялся, особенно поначалу, диалог между участниками этих цифровых платформ. Грубо говоря, публика «шла на диалог», а уж авторские произведения были, скорее, приложением к этому диалогу. Большой литературе, если не принимать во внимание всякие встречи с читателями, такой диалог не свойственен, это не интерактивная среда. Большая литература пытается забить гол в читательскую душу, а обратный отскок мяча (если уж применять футбольные термины) бывает для писателя весьма неприятной реакцией. Кто в какие ворота попадает, это ясно из произведения, а не из спора критиков и/или вопросов/ответов в ходе интерактивного общения. А вот литературный процесс, происходящий на всяких сетевых ресурсах, привлекает читателей именно своей интерактивностью (это легко проверить, понаблюдав за количеством комментариев под произведением и списком читателей). Фольклор, кстати, снимая барьеры между сказителем и публикой и будучи настроен на задушевную близость, тоже в значительной мере интерактивен.

Издание "У Голубой Лагуны" устами благожелательных критиков, в том числе - упомянутого выше Данилы Давыдова, разрекламировало себя как фундаментальный труд, посвященный "неофициальной поэзии советского времени". Причем, по мнению составителей, именно эта теневая на тот момент поэзия и была главной ветвью русской литературы в означенный период (то есть примерно с 53 по 88 год, памятуя об отрезке времени, к которому Кузьминский относил собранные тексты). "Теневая" - значит, принадлежащая андеграунду. Постфактум это оказалось сильной натяжкой, но могло показаться, что именно андеграундный флер этой поэзии возвышал ее над всеми остальным, что сделала советская литература в указанный период. То есть, профессиональная советская поэзия, драматургия и т.д. и т.п., подспудно объявлялась "купленной», не свободной, не стоящей ни гроша, а поэты, опубликованные в многотомнике "У Голубой Лагуны", как бы скопом, по самому факту публикации «у Кузьминского, в самих США», записывались в гении или хотя бы в значимые литературные величины. «Это <то есть, системность андеграунда, как пишет Данила Давыдов> особенно ценно на фоне характерной для русской словесности всех флангов и в любые времена особенности изымать из архива культуры все, сколь-нибудь не укладывающееся в прокрустово ложе той или иной идеологии, того или иного вкуса, той или иной партийности. Болезненное желание, часто упреждающее реальное течение истории, увидеть “сухой остаток” словесности, канонизировать его и сделать незыблемой основой литературной иерархии — вот подлинный бич писательского мира, ложный снобизм под видом хорошего вкуса, на деле же — лень плюс безграмотность, дающие в результате патологическую боязнь познания. Четыре великих поэта, или десять, или двадцать, — все равно это брезгливое самоограничение неплодотворно, ибо плодит на следующих этапах все большее и большее замыкание на собственных конструктах, все большее и большее удаление от реалий литературного движения...". Этими словами критик подтверждает свою основную мысль, продвигаемую в статье: необходимо печатать все, читатель, мол, сам разберется! Мысль весьма спорная, поскольку нынешний читатель хорошо воспринимает близкий по духу фольклор, литературную попсу, а вот большую литературу принимает с трудом. Литературный процесс потому и сложен, что в ходе него надо не столько отобрать выдающиеся произведения, которые редко появляются из ничего, как бы сами собой, сколько сформировать коллектив авторов, способных увидеть и описать происходящее методами большой литературы. Кто-то скажет, что, мол, авторы формируют себя сами! С этим можно согласиться, если речь идет о лидерах общественного мнения, тертых литературных "калачах". На самом деле автора формирует среда - и сопротивление ее влиянию.

По нашему скромному мнению, настоящая, большая литература и есть "сухой остаток" от плоти живого языка, выжимка из совокупности общественно-значимых попыток изложить свое мнение об общечеловеческих проблемах. И этот сухой остаток коренным образом отличается от фольклора, очень близкого к обычной устной речи наших сограждан. Живой, то есть, литературно не обработанный язык - не редкость не только в частной жизни, хотя народные говоры почти исчезли, его нынче пруд пруди на просторах Интернета. Бродский говорил, что «автора ведет язык». Но какой язык – народный, андеграундный, официозный, литературно сделанный? В статье Данилы Давыдова проглядывает конфликт между двумя системами управления - западной, основанной на инновациях и свободном рынке, и восточной, тяготеющей к вечным нравственным ценностям и соборности. Разделение культуры андеграунда, якобы опирающейся на западные свободы, и официально-признанной, подцензурной культуры, идет еще от времен раскола между культурой прежней, бытовавшей в дореволюционной России, и культурой постреволюционной. Хотя если уж идти вообще в петровские и допетровские времена, то можно провести границу между Россией до раскола и после раскола. Новаторство Петра схоже с тем, что хотели привнести в Россию большевики. А вот новаторство Кузьминского с его ставкой на андеграунд имеет другую природу. Петр ломал старую культуру, привнося в нее элементы новизны. Андеграунд ломает любую культуру, привнося в нее элементы отрицания и предательства. Эти отличия полезно подчеркнуть.

Верно, что большая литература формируется, в том числе, через фольклор. Утверждая, что андеграунд, представленный у Кузьминского, системен, критик Данила Давыдов ловко манипулирует понятиями. Если большая литература системна через схожие литературные приемы, через общественно-понятную этику и эстетику, в конце концов – через одинаково трактуемые правила грамматики, то в этом смысле как фольклор, так и андеграундные произведения в массе своей внесистемны и даже бессистемны. Фольклор пользуется языком, меняющимся в зависимости от места бытования (диалекты), от законов тусовки, от маргинализации среды обитания, порождающей свой собственный жаргон. Любая тусовка, любое замкнутое на себе сообщество ценит свой язык и уважает свои нормы поведения. Тусовка, собранная Кузьминским, не исключение. Напротив, советская литература была крайне системна. Именно в связи с пресловутой системностью советского книгоиздания и газетно-журнальной деятельности в целом, в это культурное пространство трудно было зайти любому новичку, будь он семи пядей во лбу. Не только к андеграунду с его принципиальной асоциальностью, но и к безобидному городскому фольклору, представители которого массово стучались в двери журналов, в советских редакциях относились весьма настороженно. Там искали «свежачок», то есть произведения, по духу близкие к народному мышлению, но авторы которых были достаточно наивны, чтобы позволить собой манипулировать. Это, конечно, издержки Системы. А вот способность изымать из культуры мусор, действительно, не раз спасала Россию от дурных влияний.

Культурный раскол между Россией дореволюционной и Россией постреволюционный достиг апогея во время Гражданской войны. Но подобные смены вех бывали и в других странах, а существование в России "двух культур", хотя и с натяжкой, можно отнести разве что к эпохе Пушкина. На самом деле ни «белые» не увезли с собой русскую культуру в эмиграцию, ни «красные» ее не распяли. После пары десятилетий яростного новаторства в искусстве классику перестали сбрасывать с корабля современности. Традиционность, как база для постепенного развития, вновь обрела силу. Пока в 90-е новые общественные силы опять не попытались свернуть Россию на революционные рельсы. А Революция всегда несет с собой хаос… Нынешний Запад чурается революционных изменений, но стремится навязать пассионарность и р-р-революционность нам, неявно преследуя цели, отличные от целей истинного новаторства – что в бизнесе, что в искусстве. Критик Давыдов, как и многие другие адепты "западничества", присваивает андеграундной, альтернативной культуре слова, представленной в сборнике «У Голубой Лагуны», статус истинной, нутряной поэзии, а любую поэзию, опубликованную некогда в советской печати, подспудно объявляет выхолощенной. Стоит лишь приглядеться, и подобные оценки мы увидим уже в сетевой культуре нашего времени. Метод Кузьминского пошел в сетевые массы. На самом деле это одна из наиболее характерных черт клановой манеры жить - объявить свой тип языковых и иных коммуникаций, свой образ жизни, свои взгляды непогрешимыми, а альтернативные взгляды и альтернативные принципы существования - "чужими" и никчемными. Своя рубашка всегда ближе к телу!

Сетевые публикации, как и антисоциальный фольклор, собранный и опубликованный Кузьминским, очень похожи на настоящую литературу, особенно, если смотреть глазами неискушенного читателя. Ну, действительно, содержание, темы, речевые конструкции - все это близко и понятно узкому кругу тех, кто привык посещать какой-то конкретный сайт. Как правило, это вовсе не случайные посетители! Обычно это жители определенного города, может быть, представители определенной маргинальной среды, любители поэзии какого-то конкретного типа. Авторы ведь тоже стремятся на сайт не просто так, а видя единомышленников в авторском коллективе сайта. Те, кто чужд направлению сайта, быстро отсеиваются и переходят на другую площадку. Вокруг того или иного поэтического сайта формируется некий уютный социум, где любят знакомцев и ненавидят чужаков. Сетература позволяет себе пренебрегать писанными и неписанными правилами литературы, полагая, что тем самым выступает как источник авангардных трендов. На самом же деле большинство сетевых авторов пишут по правилам фольклора. Если они ненавидят общество, значит, считают себя андеграундом. Если пишут в духе Есенина, считают себя народными поэтами. Отличие от так называемой большой, то есть профессиональной поэзии, заключается в деталях, незаметных с виду, но очевидных для профессионала. Тут работает известный из бизнеса принцип "стеклянного потолка", когда нижестоящий персонал фирмы не чувствует свою принципиальную отделенность от сотрудников высшего звена. Но подними такого сотрудника наверх да определи для него сложную, творческую задачу, и тотчас обнаружится, кто чего стоит. В бизнесе продвижение по службе зависит от владельца проекта, кровно заинтересованного в успехе дела. А в литературе?

Сетевые авторы часто полагают, что все зависит от публики, чье внимание надо привлечь. Это и так и не так. Публика, как показывает практика, появляется лишь в том случае, когда автор находится выше стеклянного потолка, отделяющего элиту от толпы жаждущих этой элитой стать. Верно, что какую-нибудь «Мурку» нынче с успехом исполняют в концертах, почитая за народный шлягер. Однако уже позабылось, что у этой песни есть профессиональные авторы, да и восхождение ее к славе было не таким уж коротким. И если присмотреться, то «Мурка» и написана-то по законам большой литературы! Вот несколько неочевидных критериев, по которым можно отделить одно (фольклор) от другого (серьезная, профессиональная литература, использующая фольклорные мотивы). Прежде всего, серьезный автор пишет от лица литературной маски, а не излагает на бумаге порывы собственного "Я". Во вторых, литературный язык это совокупность литературных приемов, а не сколок с устной речи, пусть даже самой образной и богатой на словесные находки. В-третьих, низовые культурные пласты, свободно проявляющие себя, например, в частушках или анекдотах, не могут попасть в литературное произведение, кроме как через сложную систему литературных зеркал. Это все давно изучено и разжевано литературоведами, но вряд ли интересно широкой публике. В том числе, и насельникам разного рода поэтических сайтов...

Кузьминский, издавая свой многотомник, пользуется редким историческим моментом. В 80-е и в начале 90-х многие представители российской литературной элиты старались заинтересовать западных спонсоров и обжиться на Западе. Во многом вследствие их высказываний и биографических отголосков сложился миф, будто вся более-менее значительная литература позднесоветского периода либо издавалась на Западе, либо Западом приветствовалась. Понятно, были хорошие писатели, которым трудно было вписаться в советскую действительность. Были и такие, кто попросту не хотел в нее вписываться. Так что их эмиграция была творчески оправдана. Парадоксально, но творческая эмиграция только усилилась в Перестройку, когда "альтернативщикам" печататься стало куда проще! Сторонники "западного" пути развития упирают на такие имена, как Бродский и Довлатов, Коржавин и Домбровский (правда, в случае Домбровского об эмиграции речь не идет, он – просто «сиделец»). Но с конца 80-х произведения вышеупомянутых авторов начинают широко издаваться, а теория, что на Западе, мол, к культуре относятся лучше, нежели в СССР (добавим - и в сегодняшней России!) живет и процветает. Проблема же, как кажется нам, совсем в другом. В любой стране молодая и/или альтернативная культура пробивается медленно, от полного игнорирования нового автора до первого коммерческого или хотя бы читательского успеха часто проходят десятилетия. В этой медленности продвижения по карьерной литературной лестнице, кстати, есть и смысл, поскольку ранний успех часто ломает авторскую психику. Советская издательская и отчасти клубно-концертная система крайне осторожно относились к андеграунду, к самиздату, к авторам, упрямо стоящим на своем. Сперва надо было некоторым образом показать свою готовность сотрудничать с теми органами, которые были поставлены блюсти заветы Ильича. Это все так, но и тиражи книг, и интерес публики к чтению стихов со сцены у тех, кто смог пройти вышеозначенные горнила, были намного выше сегодняшних уровней. Советская литература во всем ее многообразии вовсе не была выхолощенной, как стали талдычить в 90-е, да и надо посмотреть, с какой целью переезжали на Запад те же Акунин и Войнович, Парщиков и Окуджава.

В наше время, когда самиздат может распространять себя без ограничений - не только через многочисленные литературные сайты, но и через целую систему издательств, работающих за счет автора, - качественная литература, казалось бы, легко способна найти доступ к читательским сердцам. Вроде бы публика сама бы могла разобраться, кого из авторов самиздата стоит хвалить и почитать, а кого ругать и даже ненавидеть! Однако это не так: читатель нынче практически полностью потерял интерес к издаваемой кем-либо поэзии, особенно если автор не «сидит в телевизоре» и не пользуется благосклонностью критиков. Впрочем, не только тиражи поэтических книг резко упали по сравнению с временами СССР. Даже романы вполне известных писателей, не говоря уж о малой прозе. за исключением считаных «раскрученных» имен, выходят тиражом не более 5-7 тыс. экз.. Почему так? Думается, дело именно в растерянности широкой публики перед книжным валом, в излишней легкости доступа к поэзии, качество которой спорно, если только не подкреплено рекламой. Читатель, который сперва заходит на сайт, чтобы ознакомиться с книгой, сто раз подумает прежде чем взять в руки бумажный, пусть даже хорошо изданный экземпляр. Например, Как читателю разобраться, стоит ли ему тратить время на авангардный текст? А если текст традиционный и при этом не жанровый, то нужно ли тратить время на нечто банальное? Кажется, что можно перечитать все, что предлагает известный поэтический сайт, но если читатель раз за разом встречается с фольклором вместо серьезной поэзии, на которой многие из нас выросли, то у него не могут не возникнуть сомнения в нужности современной поэзии вообще. В следующий раз он в магазин не придет и книгу не купит. Да и в Сеть ходить перестанет, ибо ему быстро надоест читать читать все без разбору, в надежде выудить самиздатовский шедевр.

Вот как видел свою задачу Кузьминский: “Не перепечатывать же, скажем, Алексея Зауриха или Юнну Мориц, Петра Вегина и Олега Чухонцева. Эти поэты избрали другой путь в литературу — пусть благополучно и следуют ему. Не перепечатывать же Колю Рубцова, посмертно взятого в классики, когда не опубликованы еще покойные Алик Мандельштам и Леонид Аронзон” (цитата Данилы Давыдова). Видно, что имена что из одного, что из другого писательского списка выбраны крайне субъективно. Кто такой Алик (Роальд) Мандельштам, нынче не скажет даже книжный червь, проточивший все на свете томики со стихами. Про Аронзона знают больше, но и тут есть вопросы. А кто такой Алексей Заурих (1941-1983), зачинатель новой искренности в советской поэзии? И чем, интересно знать, может "задеть" современного читателя профессиональный поэт эпохи застоя Петр Вегин? Это вовсе не значит, что перечисленные авторы не сказали своего слова в поэзии. Вовсе нет! Любой профессионал говорит-таки свое слово, и неважно, мешают ему или помогают (лучше, конечно, чтобы помогали, но...). А вот любой непрофессионал если и может сказать такое слово, то очень редко. Короче говоря, какой писательский список не бери, а все окажется, что он слишком длинен для современной публики.

Так что же такое поэзия, если этот способ общения творца словесных структур с обществом почитается "профессией"? И что такое самиздат в наше время? Возможно, это род предпринимательской деятельности, связанный с созданием ценностей, правда, не материального типа, а эмоционально-нравственного. Поэт, как некий социальный бизнесмен, прежде всего обустраивает мир вокруг себя и для себя. Если предприниматель в обычном смысле обустраивает мир материальный, то поэт обустраивает свой внутренний мир через понимание того, как устроен мир внешний. Ибо только поэт, обладающий внутренним зреним, видит, как этот мир устроен в реальности. Авторы антологии поэзии "У Голубой Лагуны", увы, больше думали о своем мирке, чем о мире большой поэзии. Хотя сама попытка вычленить свое поэтическое сознание из тенет общественных установок не может не вызывать уважения. Профессиональная поэзия – и неважно, выражается ли она в денежном эквиваленте - возникает там, где качественные тексты начинают оказывать влияние на общество. Масштаб этого влияния может быть разным, поэтому критерий профессиональности тут достаточно умозрительный. Впрочем, любой, кто считает себя поэтом, профессиональным литератором, как минимум должен влиять на общество. Дальше могут идти оценки степени этого влияния, вплоть до сохранения некоторых великих произведений в памяти последующих поколений. Но это тема уже другой статьи. Предприниматель Кузьминский, решив обнародовать тексты непрофессиональных литераторов (в основном), перевел эти тексты из индивидуальной сферы в профессиональную. Мы же до сих пор думаем, почитывая эту антологию, а что же, собственно говоря, нам подсунули?