У.Х.Оден На Память о Зигмунде Фрейде

При сожалении о множестве умерших,
когда всё общество охватывает горе
и критика коснётся всей эпохи,
какая мука отуманит нашу совесть !

О ком же говорить ? Ведь ежедневно мрут
меж нас творящие посильное добро,
при этом зная, что свершили слишком мало,
но всё-таки в надежде, что совершенствовали жизнь.

Таков был этот врач: и в восемьдесят лет
он размышлял о неустроенности жизни,
когда от всех, лишённых перспектив,
грозясь, ждут послушания и лести.

Его мечты отвергнуты, и он закрыл глаза,
увидев общую для всех картину:
проблемы, будто толпы родичей,сошлись
в недоуменье перед общим умираньем.

Он до кончины оставался окружён
тенями, всеми обитателями ночи,
которых пристально и долго изучал,
и те входили в круг Его познанья.

Тем, всем, пришлось, немало опечалясь,
затем к другим авторитетам обращаться,
а Он был вынужден уехать в Лондон -
изгнанником, спасаясь от нацистов.

При этом Ненависть была вполне счастлива,
что может удоволить свою лихую клиентуру,
как можно больше истребляя люда
и засыпая всюду землю пеплом.

Нацизм живуч. Но Мир уже не тот.
Фрейд мог бы посмотреть без сожалений.
Всё, что творил, до старости запомнил,
и взгляд Его был чист, как у ребёнка.

Он вовсе не был слишком-то умён.
В несчастном настоящем помнил старину
как поэтический урок, что не обманет
Его - ни рано и ни поздно. -

Там, где давным-давно могли б Его унять,
вся жизнь была богатою и глупой,
но будет прощена в конце концов,
и сможет дальше стать уже спокойней.

Быть может, встретил бы он будущность как благо,
не каясь, даже в прежнем одеянье,
без всяких фамильярных жестов,
да и своей безгрешностью не кичась.

Не удивительно, что властное тщеславье
не раз в народах возбуждало смуты
и что свергались разные князья
раз не было доверия к нечестному правленью.

Когда бы преуспел безудержный диктат,
общественная жизнь была бы невозможна.
Разрушен был бы властный монолит,
а мстители не стали бы едины.

Они б воззвали к Богу, а тот - своим путём -
спустлся б к людям, так, как Данте,
в отвратную лощину, где калеки
влачат свою отверженную жизнь.

Фрейд показал нам, что такое зло,
что за дела, которые достойны кары, а между ними,
ещё неверие, что в нас вселить смогла
вся похоть угнетателей бесстыжих.

Когда в речах у Фрейда слышен след учёной позы,
мы видим то же и в Его лице,
как будто то - отеческая строгость:
всё это было лишь защитной краской.

Всё это от того, что жил среди врагов.
А если часто ошибался и был порой абсурден,
так значит был не просто человеком,
а целой атмосферой общих мнений.

Мы ж под влиянием её живём и дышем.
Она порою может нам мешать, порою помогать.
И гордые хранят, как им ни трудно, гордость,
к чему порой приспособляются тираны.

Они не слишком-то заботятся об этом.
Тиран лишь тихо нас смиряет в стремленьях к воле.
Он ползуется нашим расслабленьем -
и так в любом жалчайшем малом царстве.

Нам трудно ощутить в костях и жилах перемену.
И мы нечастливы и в микро-государстве,
когда свобода в нём подчас исключена,
как в улье, где лишь страх с тревогой вместо мёда.

Мы не найдём себе покоя и спасенья,
когда небрежность наша затеряет их в траве.
Как много ценностей и утраченных свобод
нас манят в их негаснущем сиянье !

Они вернутся к нам и мы их снова обретём:
то игры, от которых отказались, повзрослев,
то те мотивы, что в нас мужество крепили,
то выраженья лиц, что допускали мы тайком.

Но Фрейд желал нам большего. Он звал к свободе,
но не в отрыве друг от друга. Звал нас объединиться.
Скрепить неравные раздроленные части,
призвавши к справедливости и благу.

Он всем бы отдал остроумие и волю меньшинства,
которое: увы ! - использет оно
обычно для бесплодных споров.
Вернул бы детям гамму материнских чувств.

Но прежде он хотел бы, чтоб крепили
энтузиазм, что полнит душу по ночам,
с которым вечно ожидалось чудо,
которое лишь ночь умеет предложить.

А почему ? - Ночам нужна Любовь,
что ищет жадно с грустными очами.
Её подружки смотрят умоляя,
сзывая прочих следовать за ними.

Они - изгнанницы и будущего ждут.
А будущее - в нашей власти.
Они в мечтах желают просветленья,
хотя бы мы позором их клеймили...

Но самый внятный в мире голос онемел.
И над могилою тоскует Эрос,
Умерший был его любимым другом.
Рыдает вольная, как ветер, Афродита.
Ноябрь 1939 г.

W.H.Auden In Memory of Sigmund Freud

When there are so many we shall have to mourn,
when grief has been made so public, and exposed
    to the critique of a whole epoch
  the frailty of our conscience and anguish,
 
of whom shall we speak? For every day they die
among us, those who were doing us some good,
    who knew it was never enough but
  hoped to improve a little by living.
 
Such was this doctor: still at eighty he wished
to think of our life from whose unruliness
    so many plausible young futures
  with threats or flattery ask obedience,
 
but his wish was denied him: he closed his eyes
upon that last picture, common to us all,
    of problems like relatives gathered
  puzzled and jealous about our dying.
 
For about him till the very end were still
those he had studied, the fauna of the night,
    and shades that still waited to enter
  the bright circle of his recognition
 
turned elsewhere with their disappointment as he
was taken away from his life interest
    to go back to the earth in London,
  an important Jew who died in exile.
 
Only Hate was happy, hoping to augment
his practice now, and his dingy clientele
    who think they can be cured by killing
  and covering the garden with ashes.
 
They are still alive, but in a world he changed
simply by looking back with no false regrets;
    all he did was to remember
  like the old and be honest like children.
 
He wasn’t clever at all: he merely told
the unhappy Present to recite the Past
    like a poetry lesson till sooner
  or later it faltered at the line where
 
long ago the accusations had begun,
and suddenly knew by whom it had been judged,
    how rich life had been and how silly,
  and was life-forgiven and more humble,
 
able to approach the Future as a friend
without a wardrobe of excuses, without
    a set mask of rectitude or an
  embarrassing over-familiar gesture.
 
No wonder the ancient cultures of conceit
in his technique of unsettlement foresaw
    the fall of princes, the collapse of
  their lucrative patterns of frustration:
 
if he succeeded, why, the Generalised Life
would become impossible, the monolith
    of State be broken and prevented
  the co-operation of avengers.
 
Of course they called on God, but he went his way
down among the lost people like Dante, down
    to the stinking fosse where the injured
  lead the ugly life of the rejected,
 
and showed us what evil is, not, as we thought,
deeds that must be punished, but our lack of faith,
    our dishonest mood of denial,
  the concupiscence of the oppressor.
 
If some traces of the autocratic pose,
the paternal strictness he distrusted, still
    clung to his utterance and features,
  it was a protective coloration
 
for one who’d lived among enemies so long:
if often he was wrong and, at times, absurd,
    to us he is no more a person
  now but a whole climate of opinion
 
under whom we conduct our different lives:
Like weather he can only hinder or help,
    the proud can still be proud but find it
  a little harder, the tyrant tries to
 
make do with him but doesn’t care for him much:
he quietly surrounds all our habits of growth
    and extends, till the tired in even
  the remotest miserable duchy
 
have felt the change in their bones and are cheered
till the child, unlucky in his little State,
    some hearth where freedom is excluded,
  a hive whose honey is fear and worry,
 
feels calmer now and somehow assured of escape,
while, as they lie in the grass of our neglect,
    so many long-forgotten objects
  revealed by his undiscouraged shining
 
are returned to us and made precious again;
games we had thought we must drop as we grew up,
    little noises we dared not laugh at,
  faces we made when no one was looking.
 
But he wishes us more than this. To be free
is often to be lonely. He would unite
    the unequal moieties fractured
  by our own well-meaning sense of justice,
 
would restore to the larger the wit and will
the smaller possesses but can only use
    for arid disputes, would give back to
  the son the mother’s richness of feeling:
 
but he would have us remember most of all
to be enthusiastic over the night,
    not only for the sense of wonder
  it alone has to offer, but also
 
because it needs our love. With large sad eyes
its delectable creatures look up and beg
    us dumbly to ask them to follow:
  they are exiles who long for the future
 
that lives in our power, they too would rejoice
if allowed to serve enlightenment like him,
    even to bear our cry of 'Judas’,
  as he did and all must bear who serve it.
 
One rational voice is dumb. Over his grave
the household of Impulse mourns one dearly loved:
    sad is Eros, builder of cities,
  and weeping anarchic Aphrodite.
Ноябрь 1939 г.