Июль был неисповедим,
он о дождях ломал прогнозы
и своеволием своим
не отпускал на волю грозы.
Так и замкнулся зноя круг,
и все в силках его, как птицы,
в испуге выдохлись - а вдруг
всё это век ещё продлится?!
Кто обещал нам всё менять,
небесные отверзнуть хляби,
зачем-то пойманным, опять
силки вселенские ослабить?
Знать, жизнь хоть в чём-то, но игра -
игра не наша, но над нами,
и сам Игрок, придёт пора,
оставит нас под пламенами.


* * *

Вновь из небесных пустынь занесённый,
вялый, как шар, испускающий дух,
звоном кузнечиков полдень пронзённый
падает в память, ложится на слух.

Рыбы застыли в недвижимых реках.
Луг запылившийся прахом пропах.
Мумия пения, высохший стрекот -
спишь ли - стоит, не смолкая, в ушах.

Чудо ль, что день усыпительно долог?
В мысли медлительной долог и миг.
Воздух заснул. Не колышется полог.
Медленность - вечности смертный двойник.

Жизнь, ты сейчас не летишь, а витаешь,
и рассыпаешься средь тишины
в звоне кузнечиков, и не считаешь
сроки - не нами они сочтены.


* * *

Ни с облаком, ни с деревом не мерясь,
ни с муравьём с травинкой на горбе,
тону в родстве их и впадаю в ересь,
что мир стоит, как жизнь сама в себе.

Пространство дня полно до окоёма
дыханием во времени одном.
Изъятому из этого объёма,
не тесно ль будет мне везде потом?

По жадности не вздоха не оставит
процентщик, исчисляющий века,
и бесконечность, как представишь, давит
по кадыку тесней воротника.

Но тьму живую расстегнёт зарница,
и потный дождь запахнет вдалеке,
и колкий луг захочет прислониться
ко мне, колючему, щекой к щеке.