* * *
Соседство двух веков,
гляденье их друг в друга
до ломоты висков -
напрасная потуга.
Один глядит во тьму,
и словно ждёт ответа,
другой в глаза ему,
как будто с того света.
Что одному мечта,
другому - преставленье,
и каждая черта
его как Откровенье.
И некого винить,
всё бесконечно рядом,
и не соединить
ни позвонков, ни взглядов.
* * *
Опять, опять, на рубеже столетий,
играет листьями осенний ветер,
шуршит, срывает, далеко уносит,
куда? быть может, в Болдинскую осень?
а, может быть, они летят оттуда,
и никакого в этом нету чуда,
гуляет и трепещет он на свете,
на то и ветер он, на то и ветер...
* * *
Послушай, Осип, не кровь, а воздух
души скрепляет существо.
Ещё не поздно, ещё не поздно
и для тебя, и для Него.
Ещё пока восстановима
тоской разорванная связь,
и два почтовых херувима
летели, видел я, смеясь.
Они дурачились и пили
вино дождя из облаков,
и мимолётом окропили
они седины двух веков.
* * *
Есть в каждом времени надежда,
я знаю, смертные мои, -
не одевать нам те одежды,
не подносить к губам кутьи.
Но подтолкнёт нас на колени
и после навзничь обернёт
слепой надсмотрщик поколений -
неумолимости черёд.
И бедная душа, потычась
среди живых, как средь теней,
пойдёт туда, где много тысяч
улыбок разных лет и дней.
И, заслонив глаза от света,
который там всегда горит,
услышит, как строкой поэта
с ней тихо вечность говорит.
И, может быть, поймёт впервые
всю мимолётность естества,
и повторит слова живые
любви, надежды и родства.
* * *
Архангел-киномеханик опять отмотает плёнку,
скажет: "Гляди, невежда, неверующий, гляди,
судьба никого не гонит, она как рука ребёнка,
она говорит задолго, что сбудется впереди..."
Покамест ваш кумир курчавый
влюблялся, странствовал и пел,
гоняясь за земною славой, -
за ним летал орёл двуглавый,
но поразить его не смел...
Но сей секретарь коллежский,
в своём беспокойстве дерзкий,
"духовной жаждой" томимый,
стал странен, как Агасфер,
все спутал и сдвинул сроки,
призвал к себе серафимов...
и был зачислен в пророки
по ведомству высших сфер.
* * *
Я вижу, как осенней паутинкой
плывёт веков связующая нить,
смеётся роща в небеса картинкой,
и ничего нельзя переменить.
Но если ты, дрожа от самозванства,
в порыве робости сумеешь притянуть
на все лады поющее пространство -
тебе уже до смерти не уснуть.
Зато тебе в бессонницу приснится
какой-то двор и тихая больница,
в которой - боже! - Пушкина спасли!
одежды белые и радостные лица,
и радуга июньская вдали -
и вестницей летящая синица
по розовому краешку земли...
1999
Ну, Всё по-Вашему, дорогой Владимир, всё запредельно Ваше, ново, молодо, но не зелено!) И опыт всей жизни тут, и слёзы младенчества, и смех умудрённой опытом страдающей прекрасно, из века в век, души.