КНИГА ВТОРАЯ

 

Солнца роскошный дворец возносился на стройных колоннах,

золотом ярко блистал и пиропом, на пламя похожим,

верхние кровли дворца были костью слоновой покрыты,

парные створки дверей отливали серебряным светом.

Труд был ценней вещества: это Мулькибер вырезал воды,

жидкой оправой своей обхватившие твёрдую землю,

выточил сферу земли и над ними нависшее небо.

Синие боги в морях – и певучий Тритон, и нечёткий,

непостоянный Протей, и силач Эгеон, придавивший

мощные спины китов, и Дорида с её дочерями:

эти на скалах сидят и зелёные волосы сушат,

эти на рыбах плывут. Облик девушек не одинаков,

но и не слишком несхож, как и следует выглядеть сёстрам.

Люди видны на земле, города, и чащобы, и звери,

реки, и множество нимф, и какие-то сельские боги,

сверху блестят небеса, зодиак – на двустворчатой двери,

справа шесть знаков горят, шесть оставшихся выбиты слева.

Вот сын Климены нашёл, по тропинке крутой поднимаясь,

кровли отца своего, вызывавшего, впрочем, сомненья.

Бога увидел он там, но застыл у дверей, потому что

ближе не смог подойти: ослепительно, невыносимо

Феб изливался огнём. Облачённый в пурпурную тогу,

светоч на троне сидел, испещрённом лучами смарагдов.

Царственно светится зал. День, и Месяц, и Год, и Столетья

справа и слева стоят, и Часы в равномерном порядке,

и молодая Весна в округлённой цветочной короне,

и в колосистом венке обнажённое, статное Лето,

также и Осень стоит, виноградным обрызгана соком,

и ледяная Зима, с неопрятной седой головою.

Смотрит Бог-Солнце на всё, и ничто от него не сокрыто,

видит, что гость молодой новизною предметов испуган,

и говорит: «Фаэтон! Кто же сына такого отвергнет?

Что ты явился ко мне? Что ты ищешь под кровлею этой?»

Тот отвечает: «О, Феб! Общий свет необъятного мира!

О, мой родимый отец, если так мне позволено молвить,

если Климена не лжёт, покрывая вину небылицей!

Дай мне надёжный залог, чтобы я совершенно поверил

в наше с тобою родство, душу сына избавь от сомненья!»

Так Фаэтон говорил. Бог венец, нестерпимо сверкавший,

снял со своей головы, подозвал к себе сына поближе,

обнял его и сказал: «Мой родной, отрицать невозможно

то, что одна у нас кровь, и Климена всю правду сказала.

Чтобы сомненья прогнать, попроси у меня что захочешь –

это получишь ты в дар. А свидетелем будет болото,

чуждое нашим глазам, но которым клянутся все боги!»

Вот что хозяин сказал. Тут же на день потребовал права

сын с колесницы отца крылоногими править конями!

Кается в клятве отец. Он три раза, и даже четыре

светлой трясёт головой: «Речь мою обличил ты в безумстве

речью ответной твоей! Если б клятва была обратима,

я б отказал тебе, сын! Только в этом одном отказал бы!

Отговорить бы тебя! Фаэтон, ты ведь жизнью рискуешь!

Дар этот слишком велик и уменье твоё превосходит!

Не по годам он тебе! Погляди на себя! Ты подросток!

Смертный подросток, учти! А желаешь того, что бессмертно!

Хочешь ты дар получить и для высших богов неподъёмный!

Это невежество, сын! Каждый бог поступает как хочет,

но не дано никому в огненосной стоять колеснице!

Это умею лишь я! И властитель громады Олимпа,

тот, кто ужасной рукой разъярённые молнии мечет,

справится с этим едва ль! А Юпитера кто тут сильнее?

Путь поначалу крутой. Поднимаются кони с натугой,

хоть и усердны с утра. Дальше средний этап, высочайший.

Боязно мне самому видеть море оттуда и землю,

всё холодеет в груди, спотыкается сердце от страха.

Вот начинается спуск, тут особое нужно уменье!

Даже Тефида сама, подстилая мне синие волны,

чтобы смягчить мне удар, каждый раз от испуга трепещет!

Небо несётся, учти, нескончаемым круговоротом,

звёзды влечёт за собой, разгоняясь неистовым вихрем.

Я поднимаюсь к нему, и упорство космической силы

не побеждает меня! Огневую ведя колесницу

против движенья небес, я стремительный путь продолжаю!

Ты в колеснице, представь! Что ты сделаешь? Если помчишься

прямо к небесной оси, не собьёшься ли с прежней дороги?

Ты, вероятно, решил, что там рощи, столицы и боги,

храмы повсюду стоят, лучезарно сверкая дарами?

Нет! Путь к ловушкам ведёт и обличьям свирепых животных,

а избежать их нельзя, увернуться никак невозможно!

Ты повстречаешь Тельца, поводящего грозно рогами,

и гемонийца-стрелка, и клыкастого Льва, и клешнями

долгий чертящего круг необузданного Скорпиона,

и потеснее клешни не такого громадного Рака.

Четвероногих зверей ты не сможешь искусно направить,

в них полыхает огонь, выдыхаемый носом и пастью!

Мне самому нелегко, если кони мои начинают

бешено гривой мотать и кусать ненавистные вожжи!

Чтоб не сгубил я тебя подношеньем смертельного дара,

будь осторожен, мой сын! Ты ведь можешь ещё передумать!

Слушай, раз нужен залог, что являешься ты несомненно

кровью от крови моей, вот залог: посмотри, как мне страшно!

Это ли страх не отца? Почему же глаза ты отводишь?

Если бы ты в мою грудь ненадолго глаза свои вставил

и осознал изнутри все заботы отцовского сердца!

Видишь, как много всего в этом пышущем роскошью мире?

Ты что угодно проси – на земле, в небесах и на море!

Я обещаю тебе, ты ни в чём не получишь отказа!

Ты же стремишься к тому, что по сути окажется карой!

Это не честь, Фаэтон! Ты потребовал кары, не дара!

Что же, неопытный мой, ты мне шею руками ласкаешь?

Дар ты, конечно, возьмёшь (я ведь водами Стикса поклялся),

не сомневайся во мне – но учись выбирать помудрее!»

Увещеваньям конец. Все их выслушал сын, все не принял,

начал настаивать вновь, чтобы дали ему колесницу.

Время стараясь тянуть, молча сына родитель подводит

к дару Вулкановых рук – возвышающейся колеснице.

Ось золотая на ней, золотые и дышло, и обод

ровных, широких колёс, и как веер серебряный – спицы,

стройно на каждом ярме хризолиты и геммы сверкают,

и отражённым огнём окропляют лучистого Феба.

Мужественный Фаэтон поражается дивной работе,

но прояснился восток, и уже раскрывает Аврора

створки пурпурных дверей и дворы, утонувшие в розах.

Звёзды расходятся прочь. Люцифер их отряды уводит,

самым последним идя, и пустеет небесное поле.

Светлый Титан, увидав, что достиг Люцифер горизонта,

что покраснела земля и становится месяц безрогим,

Орам проворным кричит, чтоб коней запрягли в колесницу.

Данный Титаном приказ выполняют немедля богини –

четвероногих зверей, огнедышных, амброзией сытых,

с места ночлега ведут и уздечки звенящие крепят.

Сыну священную мазь на лицо натирает родитель,

чтобы родные черты не обуглило прыткое пламя,

и лучезарный венец надевает на голову сына,

и, продолжая вздыхать, словно горе предчувствуя, молвит:

«Помни советы отца и, насколько возможно, им следуй.

Мальчик, стрекало не тронь и натягивай туже поводья.

Воля своя у коней, твой же труд – эту волю умерить.

Ехать не надо тебе через пять поясов параллельных.

Наискось тянется путь и широким изгибом прорезан

только по трём поясам, не сближаясь ни с Полюсом Южным,

ни с аквилонской средой, где Большая Медведица стынет.

Именно так поезжай (по бороздкам, прорезанным прежде).

Чтоб одинаковый жар и земле доставался, и небу,

не подводи ни к земле, ни к эфирной черте колесницу.

Если ты выше пройдёшь, то обуглишь небесные кровли,

ниже – всю землю сожжёшь. Безопасней всего посредине.

Вправо не надо клонить, к шелестящему кольцами Змею,

если же влево свернёшь, то на Жертвенник низкий наедешь.

Ты между них пролетай. Остальное я вверю Фортуне,

чтобы пеклась о тебе, раз ты сам о себе не печёшься.

Я тут с тобой говорю, а уже к берегам гесперийским

катится влажная ночь. Больше медлить никак невозможно!

Кличут нас! Тени бегут, и над ними сияет Аврора!

В руку поводья возьми, либо, если ты ехать раздумал,

употреби мой совет, а не эту мою колесницу,

[стоя ещё на ногах, опираясь на твёрдую землю]:

не поднимайся на ось, не вреди сам себе, как невежда,

дай мне над миром сиять, и любуйся на свет безопасно!»

Юноша рвётся вперёд. Вот он в лёгкой стоит колеснице,

смотрит, смеясь, на отца, держит лёгкие вожжи руками,

шлёт благодарность за дар и дарителя глубже печалит.

Крыльями бьют Пироэй, и Эой, и Эфон – кони Солнца,

с ними четвёртый, Флегон. Воздух огненным ржанием пышет,

топчутся кони, хрипят и в затворы колотят ногами.

Внука не видя в беде, отомкнула засовы Тефида

и наградила коней изобильем бескрайнего неба.

Сразу те ринулись ввысь и ногами, секущими воздух,

начали рвать облака, и ударами плещущих крыльев

быстро смогли обойти в том же месте родившихся Эвров.

Лёгким, однако, был груз. Кони Солнца его не сумели

ни опознать, ни принять, и нажима ярму не хватало.

Выгнутые корабли так без должного груза несутся

и по лазури скользят, неустойчивы лёгкостью днища.

Та колесница теперь, от привычного гнёта свободна,

стала подпрыгивать ввысь, будто вовсе была без возницы.

Чувствуя эти скачки, кони бесятся и покидают

ими изученный путь, и бегут не в обычном порядке.

Сам Фаэтон и дрожит, и бессмысленно треплет вожжами,

вовсе не зная пути. А и знал бы, то как бы поехал?

И раскалились тогда в первый раз ледяные Трионы,

тщетно пытаясь вдвоём окунуться в запретное море.

Змей, продремавший века, на вершину оси опираясь,

вялый от вечных снегов, никогда никому не опасный,

вдруг отогрелся в огне, начал грозно шипеть, извиваться.

И про тебя, Волопас, ходят слухи, что ты, потрясённый,

грузно, с натугой бежал, а повозка тебя замедляла.

С выси лазурных небес на безумно далёкую землю

жалко глядит Фаэтон, и едва что-то там различает.

Бледный он как полотно, затряслись и согнулись колени,

тени мелькают в глазах от мучительно яркого света.

Он и жалеет уже, что к отцовским коням прикоснулся,

что разузнал про свой род, что таким оказался упрямым.

Он предпочёл бы уже, чтоб родителем был ему Мероп,

скачет, как утлый корабль, под студёным дыханьем Борея,

выпали вожжи из рук, на богов лишь надеется кормчий.

Как ему быть? За спиной много неба уже остаётся,

больше ещё впереди! Он умом измеряет пространство,

робко на запад глядит, волей судеб ему запрещённый,

сразу потом на восток, совершенно не зная, что делать.

Он столбенеет уже, натянуть и не пробует вожжи,

чтобы коней удержать, он имён-то их даже не знает!

Он ещё больше дрожит, видя образы грозных чудовищ,

в небе висящих кругом, и огромных зверей силуэты.

Невдалеке Скорпион, поводящий двойными клешнями,

бьющий мясистым хвостом, по бокам изгибающий лапы,

между двух знаков ползёт. Цепенея от ужаса, мальчик

смотрит, как светится тварь истечением чёрного яда,

как изгибается хвост, выбирающий место для раны –

меркнут остатки ума и беспомощно падают вожжи.

После того, как они захлестали о пенные крупы,

в сторону кони бегут и, руки за собою не чуя,

воздух копытами бьют, беспорядочно мчатся по небу,

всякий порядок забыв, и вторгаются в чуждые звёзды,

что под эфиром висят, и уносятся по бездорожью.

Кони то рвутся наверх, то свергаются вновь по наклонным,

непроторённым путям и к земле подлетают вплотную.

Диву даётся Луна – кони брата зачем-то спустились

ниже, чем кони её, облака же кипят и дымятся.

Пламенем пышет земля в тех частях, что приподняты к небу,

трещины книзу бегут, через них испаряются соки,

жутко белеют луга, вместе с листьями тлеют деревья,

спелая нива даёт нисходящему пламени пищу.

Что я о малом пекусь? Башни рушатся, гибнут столицы,

люди сгорают живьём! Сколько разных племён и народов

стало горячей золой! И леса полыхают, и горы,

сделался красным Афон, Тмол, и Эта, и Тавр киликийский,

стала вся Ида сухой, так ручьями журчавшая славно,

девственный пал Геликон, Гем пылает, ещё не Эагров.

Ныне удвоенный жар источает громадная Этна,

дальше – двуглавый Парнас, Кинф и Эрикс алеют, и Офрис,

нет на Родопе снегов, и Мимант, и Диндим, и Микала

курятся, и Киферон, для священных обрядов рождённый.

Скифию предал мороз, и Кавказ раскалился, и Осса

с Пиндом, и гордый Олимп, затмевающий ростом обоих.

[Альпы горят в небесах, и приют облаков, Апеннины.]

Видит с небес Фаэтон отовсюду зажжённую землю,

жар невозможно терпеть, губы тянут пылающий воздух,

как из глубокой печи. Колесница сама начинает

бешеным пеклом дышать и уже добела раскаляться.

Пепел вокруг шелестит, сухо скачут слепящие искры,

густо расходится дым, и возница в том облаке чёрном

не разбирает пути, где находится, тоже не знает –

всё подчиняется им, разъярённым коням шумнокрылым!

И говорят, что тогда почернели тела эфиопов

из-за того, что их кровь просочилась от жара сквозь кожу.

Влагу свою потеряв, стала Ливия дикой пустыней,

плакали нимфы навзрыд о погибших ручьях и озёрах,

кудри свои растрепав: Аргос начал искать Амимону,

Дирку Беотия звать, а Эфира – Пиренские струи.

Дальние реки, и те безопасностью не наслаждались:

паром дыша, Танаид испарялся по центру потока,

мучился старый Пеней, а за ним и Каик тевфрантийский,

и легкоструйный Исмен заодно с Эриманфом фегейским.

Ксанф был готов запылать, а за ним и Ликорм желтоводый,

и суетливый Меандр (он течёт и вперёд и обратно),

и мигдонийский Мелант, и Эврот, сопредельный Тенару.

И вавилонский Эвфрат, и Оронт покрываются паром,

резвый горит Фермодонт, Истр, и Фасис, и полосы Ганга.

Раскипятился Алфей, берега запылали Сперфея,

золото вместо воды начинает струиться по Тагу,

рой благозвучнейших птиц, берега меонийские прежде

славивший песней своей, ныне варится в гуще Каистра.

Нил, испугавшись, бежит в самый дальний конец континента,

голову прячет в песок, и таким до сих пор остаётся.

Семь пыльных устьев пусты, семь долин потеряли всю воду.

В Исмаре обе реки иссушаются, Гебр со Стримоном,

и в Гесперии пожар – Пад, и Рейн, и Родан забурлили,

в пламени гибнет и Тибр, а ему ведь пророчили царство!

Трескаться стала земля, свет немедленно ринулся в Тартар,

там и царя мертвецов, и супругу его ужасая.

Быстро мелеют моря. Что недавно плескалось волнами,

стало равниной песка. Горы, скрытые ранее хлябью,

вышли теперь из неё, умножая собою Киклады.

Рыбы стремятся ко дну, а дельфины изогнутым телом

больше не смеют скакать и привычный заглатывать воздух.

Прямо над бездной морской бездыханные туши тюленей

плавают вверх животом. Говорят, сам Нерей и Дорида

вместе с толпой дочерей в тёплых гротах подводных укрылись.

Трижды Нептун захотел над пучиною выставить руки,

грозным подняться лицом. Трижды, впрочем, не выдержал зноя.

Лишь у кормящей Земли, окружённой горячей лазурью,

между пучиной морской и остатками рек, семенящих

к лону богини своей, чтобы в матери смуглой укрыться,

силы хватило на то, чтоб лицо на обугленной шее

вскинуть и гулко сказать, лоб ладонью своей защищая,

всё сотрясая вокруг колебанием неугомонным,

ниже и ниже садясь, для себя же самой необычно:

«Если ты хочешь того, если я заслужила погибель,

где твои молнии, бог? Пусть умру я от сил величайших

и облегчу себе смерть осознаньем источника смерти!

Тяжко с тобой говорить, непослушны распухшие губы!»

(Пар не давал ей дышать.) «Видишь, волосы все обгорели,

сажа набилась в глаза, и лицо всё измазано сажей!

Так ты мне платишь за труд, за плоды, за достойную службу?

Раны под плугом кривым, под мотыгой так дорого ценишь?

Я надрываюсь весь год, всех питаю, пою, одеваю,

сено коровам даю, людям фрукты и мягкую пищу,

овощи, злаки ращу, чтобы вы фимиам получали!

Ладно! Допустим, что так. Заслужила я смерть! Ну а волны,

ну а твой собственный брат? Приобрёл он жребию море,

что ж убывает оно и всё дальше от неба отходит?

Если тебе всё равно, что со мною случится и с братом,

небо своё пожалей! Оглянись: оба полюса пышут!

Если огонь подрастёт, как удержатся ваши хоромы?

Вон, посмотри! Сам Атлант и хрипит, и едва уж плечами

держит небесную ось, от пылания ставшую белой!

Если погибнут моря, и земля, и владенья бессмертных,

что будет с нами, скажи? Все мы в древний смешаемся хаос!

Выхвати молнию, бог! Защити что ещё остаётся!»

Так простонала Земля (и продолжить уже не сумела,

вся утопая в пару). Рот втянулся обратно в пещеры,

ближе к бесплотным теням и прохладе подземного царства.

Но всемогущий отец, объявив и богам, и владельцу

неукротимых коней, что весь мир под ударами рока

гибнет, что нужно помочь, на высокую арку поднялся,

где он обычно стоит и туманы наводит на землю,

жутко гремит в облаках и дрожащие молнии мечет.

Ни облаков нет сейчас, чтобы жаркую землю окутать,

ни шелестящих дождей, чтобы с неба обильно пролиться.

Справа, вплотную к виску дребезжащую молнию поднял

бог, и так чисто метнул, что лишил молодого возницу

сразу души и коней, и смирил диким пламенем пламя.

Кони бросаются врозь, начинают истошно метаться,

шеей ломают ярмо и обрывки вожжей покидают.

Ближе лежат удила, дальше – ось, разлучённая с дышлом,

спицы летят из колёс, и пылающая колесница

всё устилает кругом, разбиваясь на мелкие части.

А Фаэтон весь горит, кудри с пламенем смешаны красным,

падает, падает вниз, длинной линией светится в небе,

словно бродяга-звезда, золотясь в безмятежном пространстве,

вроде бы мчится к земле, но всегда остаётся над нею.

Юношу взял Эридан далеко от родимого дома,

в дальних пределах земли, и омыл ему рот обгоревший.

Руки наяд-гесперид упокоили тело в гробнице,

тлевшее жаром тройным, и такие слова надписали:

 

ЗДЕСЬ: ЛЕЖИТ: ФАЭТОН: КОЛЕСНИЦЫ: ОТЦОВСКОЙ: ВОЗНИЧИЙ

НЕ: УДЕРЖАЛ: ОН ЕЁ: НО ДЕРЖАЛ: И УПАЛ: С ДЕРЗНОВЕНЬЕМ

 

А безутешный отец отвернулся в мучительной скорби,

спрятал от мира лицо. Если верить старинным легендам,

не было солнца в тот день. Освещенье давали пожары,

так что и чёрное зло приносило какую-то пользу.

Горе Климену гнетёт. Всё сказав, что людьми говорится

при наступлении бед, посмурневшая, тяжко вздыхая,

грудь расцарапав свою, мать весь мир обошла постепенно,

мёртвое тело ища, но нашла погребённые кости

у незнакомой реки, под плитою прибрежной гробницы.

Мать на тот мрамор легла, углубления букв наполняя

влагой струящихся слёз, голой грудью к нему прижимаясь.

И Гелиады скорбят, проливая не меньшие слёзы –

брату бессмысленный дар. Исцарапав ладонями груди,

всё Фаэтона зовут, понимая, что их не услышит

мёртвый ни ночью, ни днём, и у самой гробницы ложатся.

Вышли рога у Луны и четырежды в небе сомкнулись,

девушки плакать идут (это стало привычной заботой).

Вдруг самой старшей сестре, Фаэтузе, становится трудно

лечь у могильной плиты. Говорит, что застывшие ноги

не подчиняются ей. Белокурой Лампетии нужно

быстро к сестре подойти, но мешают упругие корни.

Третья, готова опять вырывать свои кудри руками,

листья, не волосы рвёт. Стали деревом ноги у этой,

а у другой вместо рук появляются длинные ветви.

Девушки поражены, а кора продолжает копиться –

вот наползает на пах, на живот, груди, плечи и руки,

лишь остаются в коре голосящие к матери губы.

Как же тут матери быть? Остаётся ей только метаться

и дочерей целовать, пока губы совсем не пропали!

Этого мало, увы! Дочерей от стволов отрывает,

ветви ломает она, но кровавые капают капли

прямо из нежных ветвей, будто в них открываются раны.

Крикнула дочь, вся в крови: «Мама, брось! Я прошу тебя, хватит!

Я умоляю тебя! Ты мне пальцы и руки ломаешь!

Милая мама, прощай!» И корой покрываются губы.

Слёзы текут из ветвей, и пузыристо сохнут на солнце,

и, превращаясь в янтарь, по прозрачной реке уплывают,

чтоб украшеньем служить нашим юным невестам латинским.

Кикн это чудо видал. Он был сыном Сфенела и связан

с кровью твоей, Фаэтон, кровью матери. Впрочем, по духу

был он роднее тебе. Он, покинув своё государство

(где лигурийским царём в городах достопамятных правил),

жалобным криком своим наполнял берега Эридана

и зеленеющий лес, приумноженный сёстрами друга.

Тонким стал голос его, пряди скрылись под белые перья,

сузилась мощная грудь, удлинилась упругая шея,

начали пальцы краснеть, между ними растёт перепонка,

в крылья оделись бока, рот становится клювом неострым.

Новою птицей стал Кикн. Этой птице не близок Юпитер,

небо не любит она, потому что ещё не забыла

несправедливых огней, прилетевших на землю от бога.

Ищет озёра, пруды. Ненавидя огонь, выбирает

несовместимые с ним напоённые влагой пределы.

А Фаэтонов отец, неухоженный, вовсе лишённый

яркой своей красоты, как бывает во время затмений,

громко клянёт и себя, и сам день, и лучи золотые,

[дух изливает в слезах, гореванием гнев разбавляет,]

миру не хочет служить. Говорит: «Беспокоен мой жребий

с наидревнейших времён! Сколько можно по небу носиться?

Где же работе конец? Где хотя бы ко мне уваженье?

Сами катайтесь теперь в колеснице моей светоносной!

Если желающих нет, а все боги уже испугались,

пусть он ведёт её сам и руками попробует вожжи

вместо летучих огней, от которых отцы сиротеют!

Вот он тогда и поймёт, на конях огненогих поездив,

как неумелых возниц обрекать неминуемой смерти!»

Боги же к Солнцу идут, заклинают его, умоляют

не повергать этот мир в непроглядную, вечную темень,

даже Юпитер пришёл за небесный огонь оправдаться,

и, как привычно царям, к уговорам прибавил угрозы.

Феб же и хлещет коней, и бодцом их неистово колет,

[и упрекает их в том, что те сына его погубили.]

А всемогущий отец и обходит небесные стены,

и проверяет всё сам, не найдутся ли там поврежденья

после разгула огня. Всё в порядке, огромные камни,

прочно, как прежде, стоят. После этого бог озирает

землю и беды людей, но Аркадия богу важнее,

чем остальные края. Возвращает он жизнь водоёмам,

рекам, боящимся течь. Покрывает он травами землю,

листья деревьям даёт, и леса зеленеть понуждает.

Так он, повсюду ходя, нонакринскую девушку видит,

и моментальный огонь пробегает по костному мозгу.

Девушка та ни пряла, и не мыкала шерсть, и причёсок

не собиралась менять. На тунике блестела застёжка,

белая лента вилась, вольный ворох волос обвивая.

С дротиком в левой руке, с луком в правой, лихая дикарка

воином Фебы была, и никто у порогов Менала

с Тривией так не дружил. Но бывают ли вечные узы?

Солнце взошло высоко и полнеба уже пробежало,

девушка в рощу вошла, где топор никогда не работал.

Скинув заплечный колчан, сняв и жилу с упругого лука,

прямо на землю легла, умягчённую свежей травою,

и на цветастый колчан положила усталую шею.

Видит Юпитер с небес, что охотница без провожатых.

«Либо супруга моя об проделке моей не узнает,

либо узнает. Ну что ж! Ради этого можно повздорить!»

Сразу надел он хитон, принял облик Дианы и молвил:

«Дева, одна из моих! На каких ты горах побывала,

где ты стреляла зверей?» Поднимается девушка с дёрна:

«Здравствуй, моё божество! Я уверена, что превосходишь

даже Юпитера ты! Я бы это ему повторила,

если б он рядом стоял!» А Юпитер стоит и смеётся,

что он себе предпочтён, а потом принимается в губы

девушку так целовать, как не стала бы точно Диана.

Душным объятием бог не даёт рассказать про охоту

и про глухие леса, и насильем себя раскрывает.

Борется нимфа вовсю, сколь возможно с мужчиной бороться

(видя отвагу её, ты бы меньше, Сатурния, злилась).

Яростной схватка была. Но для девушки что за победа?

Кто, как Юпитер, силён? Победитель поднялся на небо,

жертва осталась одна. Каждый куст, как свидетель злодейства,

ей ненавистен теперь. Убегая, едва не забыла

лук свой на ветке она, и колчан, и немногие стрелы.

Вот и Диктинна идёт по высокому склону Менала

вместе со свитой своей и гордится охотой кровавой.

Девушку манит к себе, но бедняжка стремглав убегает,

подозревая обман и что спрятан в богине Юпитер.

Видя, однако, что к ней приближаются прочие нимфы,

отодвигает печаль и в прекрасную свиту вступает.

Но! Как же трудно лицом постоянно скрывать преступленье!

Вниз направляется взгляд и ходить с непорочной богиней

невыносимо теперь, и не хочется в свите быть первой.

Девушка меркнет, молчит. Жаркий стыд на щеках багрянеет.

Если б не девство её, то по тысяче знаков Диана

определила б вину. (Нимфы, те обо всём догадались.)

Лунные встали рога, округляясь девятою сферой.

В пламени брата томясь, та богиня-охотница вышла

к тени прохладных ветвей, где катился ручей говорливый

и по истёртым пескам проволакивал вольную воду.

Хвалит богиня ручей, робко ножку в него окунает.

Что же, вода хороша. Говорит: «Нас никто не увидит.

Будем купаться сейчас! Поскорей догола раздевайтесь!»

Нимфы раздеться спешат, лишь одна паррасийска краснеет,

медлит, копается, ждёт. Нимфы силой её раздевают

и раскрывают позор вместе с телом её обнажённым.

Ей, обхватившей живот, провалиться готовой сквозь землю,

Кинтия крикнула: «Прочь! И не пачкай священный источник!»

Так и прогнали её из блестящей божественной свиты.

Всё это дело жена Громовержца великого знала,

но до удобных времён предпочла отложить наказанье.

Ждать уже, впрочем, нельзя. У любовницы мальчик родился

(вот что Юнону гнетёт), и его именуют Аркадом.

Гневно пылая лицом, исступлённо глазами сверкая,

цедит богиня: «Ну что ж! Вот развратница и разродилась!

Нам не хватало ещё, чтоб ребёнком позор закрепился,

чтобы Юпитер, мой муж, стал доказанным прелюбодеем!

Ты мне заплатишь за всё! Это тело твоё, негодяйка –

то, чем любуешься ты, чем и муж мой весьма любовался –

я отнимаю теперь!» И, за волосы нимфу хватая,

наземь швыряет её. Нимфа молит и руки к ней тянет,

руки же стали чернеть, покрываться густеющей шерстью,

гнутся ладони вовнутрь, из ногтей удлиняются когти,

руки как ноги теперь, и Юпитеру милые губы

краску свою потеряв, искривлённой распахнуты пастью!

И, чтобы душу его не смягчила та нимфа мольбами,

речь у неё отнята. Только рёв, угрожающий, злобный,

людям внушающий страх, из хрипучего горла несётся.

Но человеческий ум в той медведице всё же остался.

Жалобным рёвом скорбя о своей искалеченной жизни,

руки, какие ни есть, поднимает медведица к звёздам,

как бессловесный укор ей совсем не помогшему богу.

А! Как же часто она, настонавшись в лесу одиноком,

к дому родному плелась по печально знакомым полянам!

А! Как же часто она от собачьего лая бежала

и от охотничьих стрел, хоть сама так любила охоту!

Пряталась и от зверей, позабыв, что сама стала зверем

и на медвежьих ногах удирала от горных медведей,

также пугалась волков, хоть отец её тоже был в стае.

Внук Ликаона, Аркад, о судьбе материнской не зная,

тоже охотником стал. Он подросток пятнадцатилетний.

Бьёт он опасных зверей, пробирается в лес Эриманфский,

ходит в тенистых кустах, расправляет упругие сети –

и набредает на мать. Та стоит и глядит на Аркада,

будто узнала его. Он бросается прочь, испугавшись

глаз неподвижных её, на него неотрывно глядящих.

Та семенит вслед за ним. Он уж хочет копьём раноносным

грудь ей навылет пробить, но такого не может позволить

наш всемогущий отец! Он преступника и преступленье

сразу же остановил, сына с матерью поднял ветрами,

в ёмкое небо вознёс и созвездьями парными сделал!

Стала Юнона кипеть. Ей соперница между созвездий

просто вздохнуть не даёт, и она прямо к белой Тефиде

и Океану-отцу, почитаемым часто богами,

сходит и так говорит, о причине пути сообщая:

«Вы пожелали узнать, почему из чертогов эфира

вышла царица богов? Там другая теперь верховодит!

Лгуньей считайте меня, если ночью в темнеющем небе,

душу терзая мою, не засветятся новые звёзды,

прямо на кончик оси самым маленьким кругом надеты!

Кто же теперь не храбрец? Кто не хочет обидеть Юнону?

Кто побоится меня, если гнев мой настолько полезен?

[Вот она, сила моя! Вот вершина моих достижений!]

Быть человеком нельзя? Так пожалуйста, будьте богиней!

Вот наказанья мои! Так преступников я приструняю!

Пусть он ей облик вернёт, из медведицы женщину вынет!

Он уже так поступал с Форонидой, красоткой аргивской!

Да и жениться пора! Пусть он прямо в постели Юноны

возится с новой женой, а уж в тести зовёт Ликаона!

Если же трогает вас оскорблённой питомицы горе,

с ваших лазурных полей семь Трионов скорей прогоните!

В небо их поднял разврат! Вы любовнице не позволяйте

море собой осквернять и в блистающих водах плескаться!»

Вняли владыки морей. А Сатурния на колеснице

едет в лазурный эфир и павлинов расцвеченных гонит –

этим павлинам их цвет отдал Аргус, недавно убитый.

Ворон, тогда же и ты, в оперении белом ходивший,

был за болтливый язык облачён оперением чёрным.

Как же ты был серебрист и жемчужными крыльями равен

всем голубицам земли! Ты с гусями спокойно равнялся,

с теми, кому суждено гоготаньем спасти Капитолий!

Ты, словно лебедь, блистал, обожающий синие реки!

Но пострадал за язык. Заплатил за свою говорливость,

белый наряд потерял, получил же совсем не похожий.

Кто бы в Гемонии смог ларисейскую дочь, Корониду,

переблистать красотой? Ты, Дельфиец, однако, невинной

девушку эту любил, но непойманность – вот и невинность.

Фебова птица одна про измену красавицы знала

и, предвкушая донос, как безжалостный осведомитель,

бога помчалась искать, а ворона, болтушка лесная,

ворона быстро догнав и услышав о том, что случилось,

так начала тарахтеть: «Это дело тебе неполезно!

Выслушай повесть мою, не побрезгай разумным советом!

Помнишь, какой я была? Чем я этакий вид заслужила?

Верность опасна, дружок! Положила когда-то Паллада

взросший без матери плод (это маленький был Эрихтоний)

в короб, довольно большой и сплетённый из ивы актейской.

Трём молодым дочерям двоевидного Кекропа дева

короб велела стеречь, а заглядывать внутрь запретила.

Скрытая лёгкой листвой, я смотрела из плотного вяза,

что они делали там. Без обмана Пандроса и Герса

стали приказ выполнять, но Аглавра, сказав, что трусихи

обе сестрицы её, развязала узлы – и открылся

странный младенец внутри, обнимающий длинного змея!

Я же к богине лечу, всё в подробностях ей сообщаю

и награждаюсь вот так! От Минервы отогнана, стала

хуже я птицы ночной! Да послужит моё наказанье

предупрежденьем для птиц, чтоб язык они в клюве держали!

Я не просила сама быть доверенной птицей богини –

та пригласила меня! Можешь сам подтвердить у Паллады!

Злится она на меня, но утаивать правду не станет.

Был мне отцом Короней, знаменитый правитель фокейский

(это известный рассказ), и была я прекрасной царевной

(ты свысока не смотри), женихов я имела богатых!

Сгублена я красотой! По песку я однажды бродила

медленно, как я люблю. Бог пучины меня заприметил,

и распалился ко мне, и, потратив немалое время

на приставанья, на лесть, на потоки пустых уговоров,

начал гоняться за мной. Я на плотном песке, рядом с морем,

быстро могла убегать, а на мягком песке и застряла!

Кличу богов и людей, но обычные уши не слышат

мой умоляющий зов! Смертной деве бессмертная дева

лишь согласилась помочь. Только руки я вскинула к небу,

начали руки чернеть, округляться покровами крыльев.

Лямки спускаю я с плеч, но они уже перьями стали,

начали корни пускать, глубоко забираться под кожу!

Голые груди мои ударять я ладонями стала,

ну а грудей уже нет! А теперь уже нет и ладоней!

Вот я бегу по песку, только чувствую: ноги не вязнут,

я начинаю взлетать, высоко в синеву поднимаюсь

и, неповинна ни в чём, становлюсь провожатой Минервы!

Что мне полезного в том, если вместо меня Никтимена

стала с богиней ходить, вся запятнанная преступленьем!

Ты ли не слышал рассказ, о котором трезвонит весь Лесбос,

как Никтимена с отцом занималась постыдной любовью?

Хоть она птица теперь, но, всю тяжесть вины сознавая,

прячется днём от людей, и свой стыд укрывает во мраке,

и не взлетает в эфир, где все птицы её ненавидят!»

Ворон в ответ пробасил: «Я молю, чтобы злобные речи

оборотились к тебе! Мне плевать на твои предсказанья!»

Он продолжает лететь и докладывает господину,

что Корониду его уловил с молодым гемонийцем.

Пылкий обманутый бог, лишь услышал об этой измене,

переменился в лице, потерял и венок, и румянец.

В гневе не помня себя, поднимает он лук вместо лавра,

гибкий, привычный рукам, из оленьих рогов смастерённый,

и неуклонной стрелой нечестивую грудь поражает,

с грудью его столько раз упоённо лежавшую рядом!

Девушка стон издала, и, когда вынимали железо

и тёмно-красная кровь залила белоснежное тело,

шепчет: «Всё правильно, Феб… наказание я заслужила…

но не успела родить… и мы двое в одной умираем…»

Этим закончилась речь, и душа утекла вместе с кровью.

[Тело обмякло совсем, замолчало и заледенело.]

Любящий бог застонал и раскаялся, но поздновато,

в том, что и слушал донос, и поддался жестокому гневу.

Ворон – виновник всего! На него-то и вылилась ярость

и за донос, и за боль! Бог и руки свои ненавидит,

и опрометчивый лук – со стрелой, так не вовремя меткой.

К рухнувшей жертве спешит, и со смертью пытается спорить,

и медициной своей безуспешно убитую лечит.

Не помогает ничто! А потом был костёр погребальный,

и на вершине костра задымилось любимое тело.

Тут жизнерадостный бог зарыдал – не глазами, но сердцем

(слёзы не могут бежать по блистательным лицам бессмертных).

Так и телица мычит, когда молот от правого уха

падает на сосунка и покатый висок раздробляет!

Вылив на стылую грудь неприятных ему благовоний,

обнял покойницу бог, воздавая ей честь нечестиво.

Впрочем, не вытерпел Феб, чтобы семя его обратилось

в тот же рассыпчатый прах, но из чрева и пламени вырвал

мальчика и положил у пещеры двойного Хирона.

Рад был весьма полузверь юной ветви бессмертного древа,

даже обузе был рад, сочетаемой с этакой честью.

Вот и кентаврова дочь, кудри рыжие бросив на плечи,

быстро к ребёнку идёт. Ей рождение возле стремнины

нимфа дала, Харикло́, назвала же её Окироей.

Дочь не тянулась душой обучаться искусствам отцовым,

но развивала свой дар и виденья грядущего пела.

Разгорячилась она духоносным пророческим буйством,

богом дышать начала, сверхъестественно запертым в сердце,

и, на ребёнка взглянув, голосит: «О, божественный мальчик!

Мира целитель, расти! Часто род человеческий будет

жизнью обязан тебе! Отлетевшие души ты сможешь

в смертную плоть возвращать! И однажды, решившись на это,

высших богов оскорбишь, и поэтому пламенем деда

будет положен конец твоему оживлению мёртвых!

Богом ты только что был, а теперь ты – бескровное тело!

Впрочем, изменишь опять приговор несклоняемых судеб!

Ты же, любимый отец, хоть уже и родился бессмертным,

хоть и пребудешь вовек сообразно закону рожденья,

будешь о смерти молить, беспощадно отравлен, истерзан

кровью ужасной змеи, обжигающей все твои члены!

Боги тебя пощадят, из бессмертного сделают смертным,

тройка суровых богинь узел тягостной жизни развяжет!»

Больше хотела сказать, но клокочущий вздох испускает

прямо из бездны груди, на щеках появляются слёзы.

«Судьбы велят мне молчать, ничего я уже не промолвлю,

в горле стоит немота, у меня отнимается голос!

Этот пророческий дар не настолько уж был драгоценным,

чтобы прогневать богов! Лучше б я о грядущем не знала!

Я уже что-то не я. Человеческий облик отходит,

сладок мне запах травы, так и тянет по лугу помчаться.

Лошадью я становлюсь. Половина уже мне знакома,

ну а другая зачем? У отца же двоякая форма!»

Жалоба, хоть и слышна, но всё меньше и меньше понятна,

и в завершении речь стала очень похожей на ржанье –

было бы лучше сказать, неплохой имитацией ржанья.

Впрочем, немного спустя лошадь стала вполне завершённой,

руки спустились в траву и копытами в ней зашуршали.

Тонкие пальцы сошлись, пять ногтей превратились в копыто,

сплавились в трубчатый рог. Рот от плеч отдаляется шеей,

палла повисла хвостом, а волос непокорные пряди

так же на шее лежат, но теперь опускаются вправо,

гривой струятся до плеч. Изменились и голос, и облик.

В память о чуде таком появилось и новое имя.

Плакал Филирин герой и тебя понапрасну, Дельфиец,

горю помочь умолял. То, что сделал Юпитер великий,

ты отменить бы не смог. Да и если бы смог, то тебя бы

в области той не нашли. По мессенским полям, по Элиде

ты в это время бродил. Ты в пастушеский плащ нарядился,

в левой руке ты сжимал деревенский, увесистый посох,

в правой держал ты свирель из семи разномерных тростинок.

Всё ещё полон любви, ты свирелью своей утешался,

ну а коровы твои, говорят, по равнинам пилийским

без пастуха разбрелись, а потом сын Атлантовой Майи

ловко всё стадо украл и увёл в недалёкую чащу.

Кражи не видел никто, кроме местного деда, который

всем был в деревне знаком (люди Баттом его называли).

Землевладелец Нелей деда этого сторожем нанял

рощ, травянистых лугов и своих лошадей чистокровных.

Сплетника-Батта боясь, говорит ему хитрый Меркурий:

«Кто бы ты ни был, старшой, если кто про коров заикнётся,

ты ничего не видал. А за это получишь награду –

тёлку себе выбирай покрасивей, какую захочешь!»

Тёлка была вручена. Отвечает пастух: «Не волнуйся!

Этот вот камень скорей о проделках твоих разболтает!»

Сын же Юпитера встал и как будто ушёл восвояси,

но возвратился потом, изменив и обличье, и голос,

и говорит: «Селянин! Проходило ли этой дорогой

стадо коров? Помоги! Не способствуй молчанием краже!

Будет награда тебе – в общей упряжи бык и корова!»

Так от награды двойной распалился старик, что ответил:

«Все они там, под горой!» (Под горой это стадо и было.)

«Мне ты меня предаёшь?» Атлантид рассмеялся. «Негодник!

Мне же меня предаёшь?» И продажное сердце немедля

в жёсткий кремень превратил. Пробным камнем его называют

и презирают везде, хотя камень-то в чём провинился?

Ввысь Жезлоносец летит, опираясь на равные крылья,

на мунихийских полях видит землю, обитель Минервы,

и многоумный Ликей, обрамлённый в зелёные рощи.

Это был праздничный день, и невинные девушки стройно

в храмы Паллады несли для священных обрядов корзины –

каждая млела в цветах и на темени плавно качалась.

Бог же крылатый глядит на красавиц, идущих обратно,

и не спешит улетать, но по небу широкому кружит.

Коршун, быстрейший из птиц, ловко носится над потрохами,

страшно ему подлететь, потому что служители рядом,

вот он и чертит круги, не имея решимости скрыться,

жадно на крыльях тугих над надеждой поживы мелькая –

так над актейским холмом режет воздух проворный Киллений,

резво уносится прочь, но затем возвращается снова.

Как огневой Люцифер превосходней, чем прочие звёзды,

как Люцифера светлей золотая пророчица – Феба,

так же и Герса была украшеньем священных процессий

и неземной красотой всех невест молодых затмевала.

Долго глядит на неё сын Юпитера с высей эфирных

и не иначе горит, чем свинец из пращи балеарской –

тот, разгоняясь, летит и своим же движеньем лучится,

и в облаках познаёт на земле незнакомое пламя.

Бог, совершив поворот, опускается с неба на землю,

не изменяя себя – так в своей красоте он уверен!

Да, он и вправду красив, но ещё проявляет заботу

и об укладке волос, и о складочках пышной хламиды,

чтобы на ней и кайма, и узор золотой выделялись,

чтобы лучился и жезл, привлекающий сны и гонящий,

чтобы кристально чисты на талариях были подошвы.

В дальних покоях дворца, черепахой и костью покрыты,

были три спальни сестёр. Ты, Пандроса, устроилась в правой,

в левой Аглавра спала, ну а средняя Герсе досталась.

Выйдя из левой двери, на Меркурия смотрит Аглавра

и, не робея ничуть, начинает допрашивать бога,

кто он и что тут забыл. Тот по-дружески ей отвечает:

«Я откровенно скажу, что Атланта я внук и Плейоны.

Я повеленья отца разношу по небесной лазури

всем существам на земле. А отец мой – великий Юпитер!

Лгать я не стану тебе. Будь лишь верной сестре и получишь

невероятный почёт – станешь тёткой божественным детям!

Я ради Герсы пришёл. Ты влюблённому благоприятствуй!»

Жадно Аглавра глядит, как в недавнее время глядела

на обнажённый секрет златовласой богини Минервы,

и за услугу свою хочет золота целую груду,

и прибавляет ещё, чтоб Меркурий ушёл поскорее.

Злобно богиня войны эту девушку меряет взглядом.

Тяжко сверкают глаза, округляется грудь под эгидой

так, что эгида и грудь и дрожат, и вздымаются вместе.

Помнит богиня про всё, как Аглавра рукой нечестивой

тайну посмела раскрыть и коснуться росточка Лемносца

непосвящённой рукой в нарушение собственной клятвы.

Ну а теперь эта дрянь и сестрице послужит, и богу,

и похотенье души благородным металлом насытит!

К Зависти дева летит, во дворец, почерневший от яда.

Дом нелегко разыскать, потому что он в тёмных долинах,

скрытый от солнца, стоит. Сквозь него даже ветер не дует,

холод и сумрак внутри. В очаге не топорщится пламя,

нет ниоткуда тепла, всё безжизненной дымкой покрыто.

Грозная дева войны подошла, у дверей задержалась,

в дом не решилась войти (да и было бы ей незаконно

эти места посещать), и копьём о косяк постучала.

Двери раскрылись тогда, и внутри появляется Зависть,

мясо гадюк она жрёт, насыщая свои же пороки.

Дева глаза отвела. Поднимается Зависть, оставив

гроздь недоеденных змей, и вразвалку к порогу подходит.

Рядом с богиней такой, и оружьем, и телом прекрасной,

переменившись в лице, Зависть охает, шепчет и стонет.

Белая стала лицом, вся осунулась, похолодела,

бегают злые глаза, зубы ржавым налётом синеют,

грудь зеленеет, как желчь, и язык разбухает от яда.

Смех не дрожит на губах, если только кому-то не плохо,

радости нет и во сне, потому что не дремлют заботы.

Видя успехи людей, существо это плачет, и злится,

мучит себя и других, и от собственной немощи тает,

и пожирает себя. Подавляя волну отвращенья,

быстро бросая слова, так Тритония проговорила: 

«Ядом своим отрави дочь Кекропову, только Аглавру.

Вот мой приказ. Выполняй!» Ничего досказать не желая,

дева копьём от земли оттолкнулась и вверх улетела.

Видя, как дева летит, зароптала тихонечко Зависть

и начала горевать о грядущем успехе Минервы,

посох потом подняла, весь обвитый игольчатым тёрном,

и зашагала вперёд, запахнувшись в лиловые тучи.

Где бы она ни прошла, всё цветы на полянах затопчет,

сделает жухлой траву, все верхушки лесов обломает,

смрадом своим осквернит города, и дома, и народы.

Вот, наконец, и пришла. Цитадели Тритонии видит,

полные дел и умов, золотистые праздничным гамом,

и начинает рыдать, потому что не слышит рыданий.

Просеменила затем в почивальный покой Кекропиды

и выполняет приказ: испещрённую ржавчиной руку

спящей на сердце кладёт, и колючками грудь начиняет,

и, наклонившись к лицу, дышит в рот смолянистой отравой,

та же бежит по костям и комком собирается в лёгких.

Чтобы источники зла не разбросаны были повсюду,

перед глазами сестру и удачу сестры помещает,

лепит и бога вблизи, красоту его сильно раскрасив,

свадьбу в триумф обратив. Ошалев от подобных видений,

дух Кекропиды скорбит, и не может найти утешенья,

мучась и ночью, и днём. Расплавляется тело от яда

медленно, вяло, как лёд на ещё неуверенном солнце.

Ум же пылает вовсю, представляя счастливую Герсу,

и не слабее горит, чем огонь в непросушенном тёрне –

тот не займётся никак, но свистит, весь опутанный паром.

Часто звала она смерть, чтобы счастья чужого не видеть,

часто со строгим отцом шла проступком сестры поделиться.

Села потом на порог, чтобы бога, идущего в гости,

просто к сестре не пустить. На его уговоры, и просьбы,

и на нежнейшую речь отвечала она: «Убирайся!

Если останешься здесь, я вот с этого места не сдвинусь!»

Быстрый Киллений в ответ: «Соглашаюсь!» И дверь открывает

жезлом небесным своим. Захотела подняться Аглавра,

но по суставам её, при сидении согнутым, стала

вязкая тяжесть ползти. Жертва борется, но безнадёжно

скованы связки колен, от ногтей поднимается холод

и начинают бледнеть, оказавшись бескровными, вены.

Как расползается рак, вредоносный и неисцелимый,

и к поражённым частям прибавляет здоровые части,

так беспощадный мороз грудью девушки завладевает,

перекрывая пути для входящего в тело дыханья.

Нет больше сил говорить, но и если б она попыталась,

голосу негде пройти. Не сгибается нежная шея

и затвердело лицо. Жертва камнем бескровным сидела.

Камень, однако, не бел, но умом загрязнённым окрашен.

Атлантиад, покарав и слова, и порочные мысли,

тут же покинул страну, получившую имя Паллады,

и устремился в эфир на умело раскинутых крыльях.

Слышит он голос отца. Умолчав о нагрянувшей страсти,

тот говорит: «Верный сын! Исполнитель моих повелений!

Времени больше не трать! Соскользни, как ты делаешь часто,

вниз и страну отыщи, что на мать твою слева взирает

(люди, живущие там, ту страну называют Сидоном).

Стадо там бродит у гор, на поляне отдельно пасётся.

Это коровы царя. Ты гони их до самого моря!»

Проговорил он приказ, и всё стадо от гор отдалилось

и к побережью пошло. Дочь царя знаменитого часто

там проводила досуг в скромном обществе девушек тирских.

Сходятся нехорошо и с трудом обретаются вместе

царственный вид и любовь. Уронив свой увесистый скипетр,

царь и родитель богов, возносящий треострое пламя,

лёгким кивком головы сотрясающий тяжкую землю,

облик быка нацепил и, с другими быками смешавшись,

бродит, красавец, мычит и траву шелковистую топчет.

Шерсть его цветом как снег, не придавленный обувью жёсткой,

не растомлённый ещё дуновеньем дождливого Австра.

Мускулы шеи круглы, под плечами блуждает подгрудок.

Малые, впрочем, рога. Ты сказал бы, что их изготовил

мастер из ценных камней, доведя до прозрачного блеска.

Не омрачается лоб, и глаза совершенно не злобны,

морда – сама доброта. Удивляется дочь Агенора,

что и красив этот бык, и насилием не угрожает,

а прикоснуться к нему, хоть и кроткому, как-то боится.

Но, наконец, подошла, к белой морде цветы протянула.

Любящий возликовал и, уже предвкушая блаженство,

руки ей стал целовать, пламя страсти с трудом умеряя!

Вот он резвится уже, по зелёным растениям скачет,

на золотистый песок белоснежным склоняется боком.

Девичий страх разогнав, подставляет он грудь налитую

хлопанью ласковых рук и для новых гирлянд наклоняет

в прежних гирляндах рога. Собирается с духом царевна,

вот уж садится верхом – на кого, совершенно не зная.

Бог от сухого песка след поддельных копыт отнимает

и переносит его на ближайшие резвые волны,

дальше и дальше плывёт, удаляясь в открытое море

вместе с добычей своей. Та боится, и смотрит на берег,

рог держит правой рукой, о хребет опирается левой,

складки одежды хрустят, извиваясь от сильного ветра.