CXXXI. (131)

Что, сбежал Гименей? Ты ль его отвергла? – Что скажешь?

Сладок тот Гименей! Но и зануда к тому ж.

Лёжа с супругой, болтать не дóлжно, поэты ж болтливы.

Зов свободной любви - их красноречья секрет.

 

Hat dich Hymen geflohn? Hast du ihn gemieden? - Was sag ich?
Hymen! köstlich ist er, aber zu ernsthaft für mich.
Aus dem Ehbett darf man nicht schwätzen und Dichter sind schwatzhaft.
Freye Liebe sie läßt frey uns die Zunge, den Muth.

 

 CXXXII. (132)

«Дева», - кличу служанку, - «Эй, дева, не дома ль хозяин?»

Не замечает - сей клич ей непривычен стал.

 

Jungfer! ruf ich das Mädchen, ist, Jungfer, der Herr nicht zu Hause?
Aber sie hört nicht, der Ruf schlägt ihr am Ohr nicht an.

 

 CXXXIII. (133)

Четверых деток смирных ты научил свято верить,

Старый маг, их ты шлёшь с шапкой по кругу теперь.  

«Всё своё я ношу с собой!»  - так молвил философ.

«Всё своё», - молвишь ты, - «сам для себя сотворил».

 

Vier gefällige Kinder hast du zum Glauben erzogen
Alter Gauckler und schickst nun sie zum Sammlen umher.
Meine Güter trag ich bey mir! so sagte der Weise,
Meine Güter, sagst du, hab ich mir selber gemacht.

 

 CXXXIV. (134)

Американкой зовешь ты доченьку, выдумщик старый!

Разве, счастливец, её ты не в Европе зачал?

 

Amerikanerinn nennst du das Töchterchen alter Phantaste,
Glücklicher! hast du sie nicht hier in Europa gemacht?

 

 CXXXV. (135)

«Я благодарствую Вам! Бодритесь!» - молвила, робко

Блюдце мне протянув, нежно улыбку даря.

Дар угоден мне твой, и будь ты старше немного,

Я бодрился б с тобой всласть до седьмых петухов.

Ich empfehle mich euch! Seyd wacker, sagst du und reichest
Mir das Tellerchen dar, lächelst und dankest gar schön.
Ach empfohlen bist du genug und wärst du nur älter,
Wacker wollten wir seyn, wach biß zum Krähen des Hahns.

 

 CXXXVI. (136)

Жёны, не гневитесь, что девы нас восторгают:

Вас в ночи усладит ими зажжённое днём.

 

Zürnet nicht ihr Frauen daß wir das Mädchen bewundern:
Ihr genießet des Nachts was sie am Abend erregt.

 

 

 CXXXVII. (137)

Что мне тревогу внушает: Беттина в любви всё искусней,

Стала подвижней теперь каждая мышца её;

Скоро свой язычок она ловко в дырочку сунет,

Станет с собою шалить, знать не желая мужчин.

 

Was ich am meisten besorge: Bettina wird immer geschickter,
Immer beweglicher wird jegliches Gliedchen an ihr;
Endlich bringt sie das Züngelchen noch in zierliche <Fötzchen>
Spielt mit dem artigen Selbst, achtet die Männer nicht viel.

 

 CXXXVIII. (138)

Дочь принуждает гимнаст раздвинуть изящные бёдра,

В резком шпагате опять лоном касаясь ковра.

Ах, кто вдруг тебя полюбит, цветок не найдёт твой -

Уж растерзан, его съело твоё ремесло.

 

Auszuspannen befiehlt der Vater die zierlichen Schenkel,
Kindisch der liebliche Theil <sinkt auf> den Teppich herab.
Ach wer einst zuerst dich liebet, er findet die Blüte
Schon verschwunden, sie nahm frühe das Handwerk hinweg.

 

 

 CXXXIX. (139)

„Не испить ли нам кофе, мой немец?» Она про соитье!

Как же, друзья, был я прав – кофе всегда не терпел.

 

Caffé wollen wir trinken mein Fremder! - da meynt sie branliren;
Hab ich doch, Freunde, mit Recht immer den Caffé gehaßt.

 

 CXL. (140)

«Вы иностранец, синьор? В Венеции дом Ваш?» - пытали

Две прохвостки меня, хитро в трактир заманив.

«Вы угадайте!» - «Француз? Неаполитанец?» Болтали

Всякий вздор, поспешив кофе свой пригубить.

«Пошалим?» сказала красотка, на стол возвращая

Чашку, и я ощутил бег её резвой руки.

Мягко руку поймал я, держал; тут стала другая

Пальчиком страсть пробуждать, но я и тут устоял.

«Ах! Да он нездешний!» - воскликнули обе; шутили,

Стали подарки просить - в меру я их одарил. 

Тайно поведали мне об обиталище дальнем

И для пикантной игры ночью назначили час.

Разом девы смекнули: нездешний он, раз отверг нас.

О, понятна теперь бледность всех здешних гуляк!

 

Seyd ihr ein Fremder, mein Herr? bewohnt ihr Venedig? so fragten
Zwey Lacerten die mich in die Spelunke gelockt.
Rathet! - Ihr seyd ein Franzos! ein Napolitaner! Sie schwatzten
Hin und wieder und schnell schlürften sie Kaffe hinein.
Thun wir etwas! Sagte die Schönste, sie setzte die Tasse
Nieder, ich fühlte sogleich ihre geschäftige Hand.
Sacht ergriff ich und hielte sie fest; da streckte die zweyte
Zierliche Fingerchen aus und ich verwehrt es auch ihr.
Ach! es ist ein Fremder! so riefen sie beyde; sie scherzten
Baten Geschencke sich aus, die ich doch sparsam verlieh.
Drauf bezeichneten sie mir die entferntere Wohnung
Und zu dem wärmeren Spiel spätere Stunden der Nacht.
Kannten diese Geschöpfe sogleich den Fremden am Weigern,
O so wißt ihr warum blaß der Venetier schleicht.