Когда для очередной поэмы не было подходящего настроения, он, ничуть не опечаленный, покладисто отодвигал чернильный прибор в дальнюю часть стола, опирал локти на зелёное, слегка выцветшее сукно и, помещая крупное, с позавчера небритое лицо на сложенные подобием ионической капители ладони, направлял взгляд на широкое в дубовой раме окно — и смотрел.

  Взгляд пространно скользил по небесному ландшафту, где белобрюхие облака, с назначенной им медлительностью, разбредались по дымчатой глади, сталкиваясь друг с другом над рыжеватыми углами соседних крыш и графитовой зеленью престидижитирующих крон.

  Никто не ведал, какие миры таились и возникали в этот момент в его голове, какие их обитатели встречали его, как неспешного странника, преодолевающего всё тот же пригорок или ручей, выходящего к бессчётному за последние дни селенью или готового навсегда погрузиться в еловую глубину поджидающего за поворотом леса.

  Так было и теперь.

  «Души подобны воде», — он любил эту сентенцию, перекочевавшую в нынешние русла ещё из времён Гераклита. Одни только струи — управительницы формы, но стоит им прервать свой одинокий полёт, как они становятся всем, так же как и всё становится ими. Пожалуй, лучшего определения смерти не найти, — подумалось ему, — но пока существует хотя бы один наблюдатель, смерти не удаётся в полной мере войти в свои права, и она довольствуется извечным созерцанием собственных имитаций.

  Но не являются ли в таком случае имитации смерти самой смертью в некотором роде обострённой и ищущей успокоения жизненностью, которой никогда не стать настоящей жизнью просто потому, что последней вообще суждено испытывать неведение по поводу любой возможности прекращения себя?.. Конечно, сейчас жизнью называется совсем другое, и смерть в словарях определяется иначе, но как говорили древние: tertium non datur. И как могли бы сказать те, кто явился им на смену: всяк шесток знай своего сверчка. Et cetera, et cetera.

  За этим проходило время. Формы рождались и обретали покой; чада Ипокрены сиротливо толпились подле источника, переплетались прядями, несмело вспархивали к мглистым отрогам небес и тотчас падали долу, со стоном проваливаясь в тартарары тёмного приоконного угла, оживляемого лишь меандром обоев да обрывками таких же невразумительных воспоминаний.

  Он запасался терпением, ждал, иногда переводя на трясковатую рысцу до того безмятежным шагом обходившую воздушные угодья ретину, вместе с тем сознавая, что идеологема скорости, по сути, бесплодна и только отражает одно из расхожих заблуждений прогрессивистов,  охотно проповедуемое с академических амвонов задористыми доцентами и деловитой профессурой, ценившей мейнстрим паче объективности, которая отдавала нафталином и скорой пенсией. Отчего не вызывало никакого удивления ни вся эта взбалмошность житейского уклада, ни охолощённость действия, ни гуттаперчевость чувства, ни высоколобая пропасть ума, сотни раз на дню тщившегося оседлать самоё себя...

  Он патетически вздохнул.

  В действительности всё обстояло куда проще. Требовалось всего-навсего приметить на лоне реальности некий знак, охватить восприятием неуловимую экзистенциальную деталь вроде сонного пируэта отнятого от ветки листа, внезапного грозового раската под потолком, зачинающего знаменитую Бетховенскую тему или макабрического pas сентябрьской крапивницы на бесстыжих паркетах французского окна.

  Случались и совершенно экзотические варианты, впрочем, требующие умолчания.

  Унимая тревожный холодок, что предательски разливался под ложечкой, при одной лишь мысли об оборотной стороне трактуемых явлений, и, словно себе в оправдание, он продолжал: я ведь отлично знаю — случай неисповедим; его нельзя подстеречь в подворотне и, ухватив за бороду, предложить брудершафт, а после — в кабацком угаре — воскрешать незабвенные черты общего институтского приятеля, загибать пальцы домашних неурядиц и цеховых интриг, а в финале и вовсе всплакнуть на братской груди по безвинно загубленной участи (на сей раз собственной).

  Ещё он знал, что высокие сферы, в отличие от низких, не торговали своим товаром в розницу. Ни за одну из валют людского тщеславия нельзя было прикупить, скажем, фунт визионерства или погонную пядь гениальности. Образчики творческого духа, щедро представленные в исторических витринах, не удосужились обзавестись торговыми площадями — да что там площадями, — и засиженного мухами лотка на колхозном развале днём с огнём было не сыскать, а из-под полы шли по ценам, с лихвой превышающим душевную платёжеспособность отдельно взятой человеческой особи. К слову сказать, личные качества, профессиональные компетенции и даже вполне непритворная набожность тут не котировались от слова совсем — не индульгировали озарений  и не предвещали рождественских скидок на стилистику из ветхозаветных коллекций... И ведь правда, посмотришь на иного: клейма ставить негде, а что ни строчка — золото! А от какой-нибудь троицы «вышек» и двоеверия аспирантур в одном, заметьте, флаконе ополаскиваешь уши не иначе как святой водицей…

  Одним словом, горний туман вдохновения категорически не желал развеиваться за бесценок чёрт знает что о себе возомнившей материи, и всякие целеполагания, профиты с лоссами и кривыми ожидания на корню вычёркивались из табеля эстетических предпочтений начальственной дланью имевшего место порядка вещей.

  Но уж если заурядное отзвучие ветра в карнизе мерещилось Эоловой арфой, если клаксонная брань заблудшего в дворовом сумраке таксомотора наводняла иерихонской медью всё существо — от шлёпанцев до траченных молью кучерявых регалий прошлого, — это с неизбежностью означало, что неприступная крепость тумана, павшая под натиском чистокровной избранности, поднимала белый флаг.

  И как по волшебству, за вековым достоинством её руин, открывался путь к приснопамятному сердцу, где в высоких эмпиреях парили гордые птицы идей и под ними влажно и таинственно благоухали семирамидины сады образов, а чуть дальше расстилалась захватывающая дух регулярность словесных парков, затейливо изрезанных нестрижеными шпалерами смыслов, альпийскими куртинами крылатых фабул и нависающими тут и там лестничными маршами лирических движений, коим позавидовала бы сама Осун-Ошогбо.

  И, конечно же, там были фонтаны. Те самые, что исподволь растили прихотливые стебли под кокетливой улыбкой не заходящего по пустякам солнца, одаряя утомлённого путника мимолётной прелестью пронзительно синих соцветий...

  Пока же он наступал в составе безобиднейшей на свете армии соискателей Вечности. Плёлся разорёнными нивами апатий, пробирался дебрями косноязычий, крался лисьими тропами проб и ошибок, хлюпал подленькими болотцами сомнений и утопал с головой в совсем уже нешуточных омутах разочарований. Лошади — все как одна пегасы — беспомощно помахивали атавистическими крыльями и увязали всё глубже — так что в минуты, когда под копытами вновь ощущалась твёрдая почва, он был не в силах удерживать их от галопа, прежде полагаемого vulgaire, а теперь отмытого добела чистейшей сажей сопутствующих обстоятельств. Это лишало предпоследних сил, и вскорости, когда лошади были вконец загнаны, он простился с ними у водопоя Мечты и продолжил путь в одиночестве.

  Проходили мгновения — или целая вечность, он точно не знал. Он брёл, озирая неясные, тонущие в маревом свете очертания пустоты, иногда поднимал глаза на неразличимые рубашки небесных карт, по-прежнему казавшиеся голубыми, переводил взгляд на грубоватые руки земли, видимо, играющей с небом совсем в другую, неведомую ему игру. И снова мимо проносилась вечность. А может, и не одна — он потерял им счёт. Но путь его, судя по давно утраченному компасу иллюзий и немыслимой тяжести осмысления, разлитой по всему телу, и не думал заканчиваться.

  Однако это ничуть не беспокоило нашего героя, ведь цель была ясна как божий день: из последних напрочь забытых сил волочить ноги, стирать вновь и в кровь (любовь?) плечо под измокшим в чернильных ливнях вещевым мешком и со столь же неотвратимой надеждой (похороны которой то и дело откладывались) всматриваться в изредка вспыхивающий в бумажной дали значок жалонёра, всё больше и больше похожий на точку.