Счастливчик Августин. Действие второе и последнее

Дата: 02-06-2022 | 19:49:22

Действие второе

 

Картина первая

Поздний безлунный вечер. Человек стоит на углу дома,
опираясь на стену. Безветрие, смрад.

Человек (подвыпивший)

Не пил я раньше допьяна ни разу;
Имел семью: жену и трёх детей.
Но унесла всех четверых зараза,
Как слабый лист уносит суховей.
Не пил я раньше – ни глотка, ни кружки;
Монашка-жизнь не ладила с вином,
Но смерть пришла – и взбила мне подушки
В сыром и смрадном погребе своём.
Не знал я буйства хмельного веселья,
Любил жену и дочек дорогих…
Но нет их здесь, (плачет) лишь Дантов ад похмелья
И скрип телег – и смрад от ям чумных.
Храм опустел; колокола застыли;
На башне спит безмолвно циферблат.
И время спит – темно в его могиле, –
И мертвецы над чёрным рвом стоят…
Безумье правит сатанинской кликой:
Везде слышна на Господа хула,
Телеги стонут тонко, как пила,
И мыслят тени слиться в пляске дикой,
Жизнь обретая снова при огне…
Врачи чумные ночью снятся мне
В клювастых масках, ворошат колоды
Из мертвецов, клюкой – проходят годы,
Столетья пролетают – всё одно:
Скрипит арба по улице пустынной –
В углу случайно задралось рядно:
Раскрытый рот девичий, взгляд невинный,
Уставлен в небо, немощный старик
Таращит бельма, высунув язык.
Вот мой сосед, мальчишка-непоседа,
Средь них притих, на радость старикам –
Родителям, уснувшим по бокам.
И верный пёс, скуля, плетётся следом.
Храм опустел… одна у алтаря
Мой ангел кроткий, бедная Елена,
Псалтырь читаешь, преклонив колена,
Спасителя за всё благодаря. (плачет)
И три головки смотрят с потолка…
А! вот стучит проклятая клюка…

Доктор

(приближается, в ужасном снаряжении. Распространяется
смешанный запах благовоний и чеснока)

Иди домой, не стой тут понапрасну!
Иди домой, работать не мешай!
Иди домой, не то назавтра, ясно,
Твоя душа перекочует в рай.

Человек

Пошёл бы я, но некуда идти.
Пуста каморка, в очаге застыла
Зола – и жир от мозговой кости,
Что я принёс из лавки – и варила
Её жена, уже сама больна.
И дети ели… а к утру она
Угасла… и детей взяла могила.

Доктор

Ну, стой, приятель… стой себе хоть век.
(бормочет сквозь маску песенку) «Жил-был в Вероне знатный человек…» (уходит)

Мимо проезжает телега, запряжённая тощей кобылой.
На ней гроб. Полураздетая женщина, изображая смерть, стоит с косой в руке. По бокам телеги идут люди в длинных одеждах и в масках, с факелами, и поют молитвы. Во главе шествия человек в стихаре с большим крестом, переодетый в священника.

Женщина

Я прихожу – и в дверь вхожу без стука:
Хоть на засов хоть на замок запри.
Развратнику я нежная подруга,
Его ласкать я буду до зари.
Потом – прощай! Скупому я – надежда:
Хранить в подвалах сундуки его
Я обязуюсь, но никак не прежде,
Чем закопают под ольхой его.
Убийца, вор, на грудь ко мне склонитесь!
Лишь я покой смогу вам подарить.
И, судьи, вы, передо мной явитесь,
Чтоб мертвецов, таких, как вы судить.
Безбожники, чья вера – справедливость,
Что на земле должна торжествовать:
И ты, юнец в прыщах, сама стыдливость,
И ты, старик, готовый умирать.
Моя сестра, упрямая девица:
Всё забежит она вперёд меня.
А я за ней, кадилами звеня.
Спешите, братья, язвами покрыться!

Люди в масках (поют)

Чуму восхвалим, братия честная!
Надежду нам дари ты, всеблагая,
На очищенье тела от греха, –
Да отлетит от нас душа, легка!
Как будто гроб унылый с катафалка,
Гремя цепями, сбросим в глинозём,
В зловонных язвах, жизни жребий жалкий,
И над могилой спляшем и споём.

(Танцуют. Процессия проезжает и скрывается во мраке)

 

 

Картина вторая

 

Ночь. Таверна. Иоахим, Эразм, Аннета, Луиза,

венгр-скрипач, посетители.

 

Эразм

 

Счастливцы эти на цветы похожи:

Подует ветер – словно пух, летят:

Пешком, в повозках, погрузив уклад,

Бегом от крыс, на крыс же и похожи.

А мы вот тут свой расточаем хлам,

За здравье пьём друг друга – и за дам!

 

Иоахим

 

Ты шутишь: здравье…

 

Эразм

 

                                      Нет, мне не до шуток:

Когда здоровья швах – удел наш жуток:

Не можем милых женщин мы любить,

И, вот беда, за их здоровье пить.

Но если есть такие силы в теле –

Легко себя проявим мы на деле.

Луиза и Аннета, пью за вас,

Два ангела с полотен Боттичелли.

Иоахим, будь счастлив, в добрый час! (пьют)

 

Луиза

 

Слыхала я сегодня от сиделки:

Занемогла, лежит в постели с грелкой

Джоанна, в лихорадке и жару

Уж третий день, и кажется пустячной

Её болезнь среди заразы мрачной,

Что кожи бархат превратит в кору.

Поблекнут щёки, ввалятся глазницы…

Кошмар ночной который месяц снится!

Нальём-ка мы бокалы по края

Помянем мёртвых, милые друзья!

(все пьют)

 

Аннета

 

Слыхала я от трезвого монаха:

Собрался в путь меняла Мардохей:

Бежать задумал, вроде, он от страха;

Не верю я что спустит долг еврей.

А должников немало, вот хоть этот

Отец семейства должен сто гиней…

Нет, не поверю, чтоб простил еврей

И лепты медной Нового Завета.

 

Эразм

 

Виват, Аннета! Прелести твоей

Да не сокроет пагубная Лета!

Такая грудь должна белеть средь нас,

А губы жечь. Мой ангел, в добрый час!

 (целует в губы, пьёт)

 

Иоахим (хмелея)

 

Ты говорил: мадонна Боттичелли…

А я скажу: ты прав, на самом деле:

Луиза прелесть, уф как хороша!

Клянусь: женюсь, чтоб кисти облысели! –

Коль в небеса не отлетит душа.

Чума чумой, а перебор за кружкой

Мне обниматься повелит с подушкой!

(смех)

 

Эразм

 

Живых припомним! Ты, Иоахим,

Румяной охрой с суриком храним,

Тебе чума, что насморк и простуда.

Струится жизнь в тебя не весть откуда.

Примерный рост и лень, и рыжина –

Всё здесь за то, чтоб пить тебе до дна!

(пьют)

Аннет моя, как речь твоя скромна!

Как обходительна: как обойти умеешь

Вопросы странные… как в грусти ты томна –

И как в любви мгновенно пламенеешь!

И всё себе позволишь и посмеешь,

Как мой бокал, игрой страстей полна.

Луиза! Лань, встревоженная львом,

Стоит не в силах двинуться под взором

Опасных глаз, но вдруг летит – с позором

Отставший хищник гонит мух хвостом.

Печаль – могуча, юность быстронога.

Уйдёт Чума из наших скорбных мест.

Как жухлый лист, уляжется тревога,

И затанцует в небе медный пест.

Священник, выйдет к алтарю степенно,

Начнёт читать – и белоснежный хор

Храм огласит. И встанет на колено

Седой старик, молчавший до сих пор.

Мой тост за мир, за радость исцеленья! (пьют)

Теперь припомним нашего дружка,

Что забавлял нас здесь на удивленье –

Жаль в мастерской своей пропал Люка,

У верстака, средь дек, как женщин стройных,

В пыли древесной, с пальцами в клею…

 

Луиза

 

Угас Люка… на кладбище спокойном

Теперь он скрипку мастерит – свою.

И шутит, что в прижизненной могиле

Ему чужие скрипки приносили.

 

Иоахим

 

Люка, Люка… Мой бедный друг, не раз

Вот здесь над жизнью мы с тобой шутили…

И вот теперь, пожалуйста: угас…

 

(все молчат)

 

Иоахим (музыканту)

 

Сыграй нам песню грустную, скрипач,

Протяжную, похожую на плач...

 

Музыкант играет на скрипке. Сидящий за соседним столом человек, по виду бродяга, падает со стула на пол и замирает.

 

(все молчат; музыкант играет)

 

Картина третья

 

Утро, комната, залитая светом. В оконце, голубом от лазури, звенят, похожие на дамские ножнички, стрижи.

 

Августин

 

Родная улица, тебя не узнаю,

Когда иду под вечер, где волокна

Закатных тучек плыли, как в раю,

И на заре раскрыты были окна,

Впуская свежий ветерок с реки,

Когда отец и старший брат учили

Меня аккорды брать – и в три руки

Играли мы и в небо звуки плыли…

А после я на пальцы долго дул,

Облизывая свежие мозоли…

Брат старший мой в Дунае утонул,

Отец сгорел, вина напившись вволю;

В тот день он свежий холмик обнимал,

И над могилой матери рыдал.

А помню я себя ребёнком малым:

Отец меня по улице ведёт.

Гремят литавры, цитры, розы валом

Из окон сыплют; в храме хор поёт.

А над толпой Пречистой изваянье

Плывёт, в венце из белоснежных роз,

И в полный рост паря, минует зданья…

И тут отец не сдерживает слёз,

И достаёт, раскрывши полу, флягу,

И долго пьёт спасительную влагу…

А, между тем, вся улица в цветах,

И мать нам машет из окна рукою.

Мой музыкант так весел, просто страх,

И так не ловок, что идёт дугою.

Цветы, венки, танцующий народ;

Курится ладан, музыки порывы…

Слепец в коляске женщину везёт,

Скрипач выводит жалкие мотивы.

А что теперь на улице моей?

Где был булыжник умащён цветами, -

Скрипят телеги, полные теней,

И смрадный дух над мёртвыми телами.

И где теперь Амелия? О ней

Давно не слышно: девять-десять дней…

В окне напротив плачет мандолина;

Стрижи летают в ясной вышине;

Ни человечка, улица пустынна,

И яркий день страшнее ночи мне.

 

Трубочист (с крыши)

 

Привет, дружок! Без музыки неделю

На крыши жарюсь. Скучно, в самом деле;

Жара и жажда и работать лень.

 

Августин

 

Ты разве чистишь трубы целый день?

Всегда-то ты работал на закате.

Потерю в весе кто тебе оплатит?

Весь в саже ты…

 

Трубочист

 

                              Да совесть не черна!

 

Августин

 

Иди к жене!

 

                    Трубочист

 

                    На кладбище жена.

Дом опустел, углы прогрызли мыши.

Теперь, дружок, мне веселей на крыше.

 

Августин

 

Несчастный Ганс!

 

Трубочист

 

                            Несчастен – у кого

В трубе засор, а в сердце ничего.

 

Августин (берёт мандолину, поёт)

 

 

Далеко Чума ходила,

Всюду ставила кресты.

Всех она похоронила:

Ей не пить с лица воды.

 

И чистюля, и чумазый –

Все легли в единый ров.

И пошли на небо сразу,

Обретая дом и кров.

 

Кто пониже, кто повыше,

За шиповником оград,

Кто совсем уже под крышей,

Где и трубы не дымят.

 

(трубочист плачет)

 

Картина четвёртая

 

Вечер. Городское кладбище. Над только что засыпанной

могилой сидит, покачиваясь, Мардохей.

 

Мардохей

 

 

Уснула; спи, дремли, моя Ревекка!

Не дал нам Бог с тобой иметь детей.

Почти без ссор мы жили четверть века,

Так слёзы льёт сегодня Мардохей.

Всё, что я мог – я делал, что умею:

И вот один, весёлые дела!

На старость лет могилу я имею.

Зачем моя Ревекка умерла?.. (плачет)

 

Могильщик

 

Хозяин, всё, окончена работа.

С вас золотой – не дорого беру.

 

Мардохей

 

Работник, ты завысил цену что-то;

И половины я не наберу. (даёт серебро)

 

Могильщик

 

Ну, с вами Бог, что можете…

 

Мардохей

 

                                              Ревекка!

Спокойно спи, не дал нам Бог детей…

Без ссор почти мы жили четверть века,

Так слёзы льёт, родная, Мардохей…(плачет)

 

 

Неподалёку Амелия – лежит, обнимая холм; рядом вторая, ещё свежая, могильная насыпь.

 

Амелия

 

Амелия, ты слышишь, будто в храме

Под сводом хором ангелы поют?

Курится ладан; свечи огоньками

Дрожат, лампады тихие цветут…

У алтаря, колена преклоняя,

В одежде белой ангел мой, родная,

Псалтирь читаешь или слёзы льёшь,

Или меня по имени зовёшь?..

Вот муж твой бедный; век прожив в заботах,

Он знал любовь; прощёлкав дни на счётах,

Он жизнь свою проплакал по ночам,

Тебя любя одну на целом свете,

Доверчиво, как взрослых любят дети,

Век доживая с горем пополам,

И всё и всем вокруг себя прощая…

Прости и ты меня, моя родная!

 

(умолкает)

 

 

Картина пятая

 

Поздний вечер, переходящий в ночь. Раструб улицы, переходящей в площадь. Высоко в небе сквозь тучи пробирается ясная луна.

 

Фонарщик (с длинным факелом на плече; поёт)

 

Была б мошна моя полна,

Как эта яркая луна,

Тогда бы, точно, до зари

Не зажигал я фонари.

 

Тогда бы дома в тишине,

Стонал и охал я во сне,

И сердца собственного стук

Я б слышал, вдруг, обняв сундук.

 

И всё б мерещился б мне вор

Во мраке – нож и бритва-взор…

Нет! хорошо, что по ночам

Тяну я факел к фонарям.

 

(зажигает фонарь)

 

Первый мужской голос

 

Распелся тут: ишь, ночь ему темна!

И так уж светит полная луна.

На что смотреть? Бледны от страха рожи,

А эти на лунатиков похожи:

От горя спятив, бродят по ночам,

А те в углы забились по домам,

Боясь схватить блошиную заразу.

По мне ж, коль в преисподнюю – так сразу.

Коль на роду написано «мертвец»,

Так ты хоть лопни – всё тебе конец.

 

Второй мужской голос

 

Ну, не скажи! Молитва помогает.

Хоть я и грешник – только помолюсь

И лишь двуперстьем я перекрещусь –

Как тут же, в миг, от сердца отлегает.

 

Первый

 

И я молитву пошептать люблю:

«Помилуй, бог, пошли мне ночь темнее!»

И как пошлёт – прохожему на шее

Во тьме стяну потуже я петлю.

 

Женщина

 

Так ты – убийца, вор? Каким пугают

Чуть не с пелёнок матери детей?

А! сироту не удивит злодей;

… сказок сирота не знает.

С трёх лет меня воспитывал приют,

Будь проклят он, под розгами кричащий!

Потом я шла туда, куда зовут,

За медный грош – не за дублон блестящий.

Короче, жизнь пришла моя к беде.

Но вот Чума явилась, слава богу:

Ни наряжать в последнюю дорогу,

Ни корчить роль не надо сироте.

Коль нет своих – чужих я обряжаю:

Тяп-ляп – и хватит тем, кто победней;

Кто побогаче – с теми понежней.

 

Первый

 

Пошли со мной: пустеет храм без толку.

Без шума проберёмся, втихомолку,

Да можно с шумом: нет там никого,

А серебра – лопатой гресть его! –

Подсвечники, а посох драгоценный!

Да кой-чего содрать и с алтаря…

 

Второй

 

Нет, я хоть грешник – не пойду…

 

Первый

 

                                                      А зря.

 

Голос из толпы

 

Я, я с тобой!..

 

(уходят)

 

Астролог

 

                    Светила во вселенной

Мне говорят, что близок наш конец.

Луна в Тельце, и на одной орбите

Планеты две – я в телескоп увидел –

Кто хочет знать: жилец он – не жилец,

Судьбу свою и близких и без вести

Пропавших – словом, подходи, народ!

За плату малую…

 

Голос из толпы

 

                               Дозор идёт!

 

Первый дозорный

 

Марш по домам!

 

Второй дозорный

 

                                 Ишь набежало бестий!

Отребье, дрянь! Окраин татских люд.

 

Третий дозорный

 

Оставь их, Якоб, пусть себе поют!

 

Первый дозорный

 

Коли смирны, так что, на самом деле?..

 

Второй дозорный

 

Они уже на реквием напели!

 

Мимо на тележке двое катят закрытый гроб.

 

Первый стражник

 

Аннета.

 

Третий стражник

 

              Та, что утром умерла?

 

Второй дозорный

 

Я знал её… такие, брат, дела…

 

(достаёт флягу. Тележка проезжает)

 

 

 

 

Картина шестая

 

Утро в комнатке-мастерской Иоахима. В центре два мольберта. По столику, что у стены, разбросаны предметы: краски, кисти на палитре, клубок со штопальной иглой, латунная ступа с пестом, дырявый шерстяной носок, проросшая луковица, пара пуговиц и большая щербатая кружка. Над столом – полка с тубами, банками, коробочками и проч.

Художник, чем-то встревоженный, сидит на диване; перед ним – Августин на табурете с хозяйской гитарой в руках. На полу также разбросаны вещи и предметы туалета.

 

Августин

 

Послушай песню, брат Иоахим.

Как говорится, музою томим,

Не так давно поэт наш незабвенный,

Эразм, но – Венский, кисточкой мгновенной –

За пять минут стишок нарисовал,

А я его за пять секунд сыграл.

Простой мотив; Иоахим, послушай –

Слова просты, но как тревожат душу!

Один момент, дай подкручу колок. (подстраивает гитару)

Не торопясь, поехали, дружок!

 

 (играет и поёт)

 

Нынче в город наш весёлый,

Через медные врата,

Обойдя леса и долы,

Не спросясь, пришла беда.

 

Стихли шумные забавы;

Стали улицы пусты.

И налево, и направо

Ширит кладбище кресты.

 

Сяду тут, под липой тёмной;

Не спешу на свадьбу я.

Не жива, в могиле скромной

Спит любимая моя.

 

Птиц не слышно, камни голы;

Не ухожен смерти сад.

Только в жимолости пчёлы,

Собирая мёд, жужжат.

 

Иоахим

 

Слова простые действуют верней,

Когда в них боль. Мелодия простая

Органной мессы иногда сильней,

Тревожит душу, нам напоминая

Забытый храм открытостью своей (зевает).

Не выспался совсем я, до рассвета

Писал этюд.

 

Августин

 

                    А как же твой портрет –

Тот, странный, помнишь? С женщиною?

 

Иоахим

 

                                                                Нет…

А, странный? – Да… Не чисто дело это…

Писал-писал, потом соскрёб совсем.

Сначала, впрочем, я её замазал…

Поверх белила положил – не сразу –

Дуная гладь, когда наш город нем,

Изобразил в час утренней прохлады,

А вместо стен убогих – колоннады;

По берегам не замки, а дворцы…

Но на холсте, блаженные отцы! –

К утру всё то же проступило снова!

И я соскрёб её к тузам бубновым!

 

Да что ты? Врать ты, братец, не горазд –

Тебе я верю. Жаль, шутник Эразм

Спит как убитый, не разбудят черти,

А то бы он…

 

Иоахим

 

                    Ты видишь, дело в том…

На свалку снёс подрамник я с холстом,

А утром, глядь – он снова на мольберте…

Иди сюда, тебе я покажу

Её… (подводит друга к мольберту, снимает покрывало)

 

Августин

 

      Но где же?.. Врать, я погляжу, –

Ты не горазд; сама Чума явилась,

На полотне, и свалка её приснилось.

 

(на мольберте пусто)

 

 

………………………

 

 

Картина седьмая

 

Ночь. Угол улицы, ведущей к храму.

В темноте появляется дозор из двух человек;

один держит в руке фонарь.

 

Первый дозорный (приподнимая фонарь)

 

Смотри-ка, Пауль, подойди сюда.

Опять мертвец. Ужасная гримаса!

Лицом бы это не назвал я…

 

Второй дозорный

 

                                           Да-а…

Тут и второй, с оскалом, одноглазый.

Под сердцем рана; нож окровавлён;

Передрались, видать – и души вон.

 

Первый дозорный

 

Почём ты знаешь?

 

Второй дозорный

 

                          Вон, мешок с поклажей.

 

Первый дозорный

 

Мешок?

 

Второй дозорный

 

                Мешок. А стало быть – и кража.

(перерезает тесьму, со звоном вываливает содержимое на мостовую)

Ах вы, отцы святые, бес в ребро!

Смотри-ка, Лукас, храмово добро!

Подсвечники, потир – причастья чаша,

Из золота, и камни с алтаря,

В алмазах посох…

 

Первый дозорный (смотрит страшными глазами в глаза Паулю)

 

                                Что же, Пауль, зря

Семь лет ты носишь званье капитана?

А ни гроша прибавки; будет странно

Не поделить добро между собой;

Нам эта ночь дана самой судьбой…

 

Второй дозорный

 

Заткни дыру! Из глотки рвота хлещет.

Я не святой, и в храме раз в году,

Но я не вор! Вали на плечи вещи!

Ступай вперёд – я за тобой пойду.

 

(уходят. Из темноты появляется бездомный)

 

Расходились тут, раззвенелись тут;

Не дают поспать и пяти минут.

Детки есть у них, есть у них жена,

А не спится им: нет у стражи сна.   

 

(приплясывает, отпивая из бутылки)

 

Вот соломы пук – на него валюсь,

Перед сном, ей-ей, на луну молюсь,

А уж до того осушу до дна

Не одну бутыль – будь она полна!

 

(танцуя, натыкается на мёртвое тело)

 

Ах ты, мать честная,

Курица рябая!

Темень собачья;

Упаси меня Боже!

 

(наступает на что-то; поднимает плоскую прямоугольную вещь)

 

Фу-ты, ну-ты, в звёздном свете

Разглядеть тут мудрено…

Ясно дело, полотно:

На «большой» – шероховато,

На мизинец – грубовато,

А для дела – всё одно

Не годно.

На растопку – нет камина;

Но зато всегда при мне

Свалка (бросает картину на мостовую; выходит луна),

              Ну-ка при луне

Гляну… (вглядывается) Вот так образина!

Чтобы ей гореть в огне!

Страсть-то! Жуткая картина!

 

(пятясь, уходит в темноту)

 

 

Картина восьмая

 

В окне красновато-золотой вечер с перистыми облачками и тёплым, струящимся в комнату, ветерком. Кормилица сидит за шитьём.

 

Кормилица

 

Бедняжка Эмма, чистая душа!

Её я знала юною девицей.

С косой льняной, как ангел хороша,

Всё у окна, всё с ручки кормит птицу.

Берёт зерно из пальчиков щегол,

Поёт… Раскрыта клетка, не боится,

Клюёт – и просо сыплется на пол.

А я беру метёлку – собираю,

А Эмма мне: «Не надо, дорогая:

Влетев в окно, голубки подберут».

И вот уже голубки тут как тут –

И кормит с рук их Эмма, как святая…

Бедняжка Эмма, милый, добрый друг!

Ах, мой хозяин! Доброю душою

Ты всех несчастных приласкать умел,

Умел считать, чтоб грош остался цел,

И в лавке жил, как во дворце, с семьёю.

Жену и дочь, берёг ты пуще глаз.

Зачем, зачем покинули вы нас?

 

(входит Амелия, садится у окна под клеткой с щеглом)

 

Амелия, покушать ты должна.

Хоть велико, сказать по правде, горе,

Но кушать надо: эко ты бледна!

А похудела! – облачко в просторе

Тебе скажу, мой ангел, тяжелей

Умолкшей пташки, девочки моей.

 

Амелия

 

Кормилица, жалеть меня не надо.

У Господа родители мои.

Их обдувает райская прохлада,

И холодят прозрачные струи.

Голубки к ним слетаются, воркуют,

И ангел сам серебряной трубой

Играет им напев чудесный свой,

И ветерок их нежит и целует…

Я плачу, няня …

 

Кормилица

 

                        Ангел, Бог с тобой!

 

(Амелия поёт)

 

Лепетанье лютни редкой;

За окном пустынен дол.

За вьюном в висячей клетке

Певчий прыгает щегол.

 

Прыгнет с жёрдочки, заскачет,

Словно клеть ему тесна.

У окна девица плачет,

Без родителей, одна.

 

И нет-нет – щегол ей вторит,

Свистом-щебетом своим.

Тает звук, слетает горе

В опустевший дол за ним.

 

 

Картина девятая

 

Таверна. За столом Августин, Иоахим, Эразм, Луиза. Нестарая седая женщина поёт песню, играя на мандолине; рядом с ней за столом сидит молодой человек, по виду студент.

 

Женщина

 

ГотлИб Розенкрейцер в попорченных латах
Из битвы к любимой спешит.
А бедная Грета, как персик когда-то,
Лет тридцать не ест и не спит.

Как вечер томна и как утро ленива,
Иссохла она от тоски.
Гер лекарь, над нею склоняясь красиво,
Ей уксусом мочит виски.

«Ах, доблестный рыцарь, как долго с победой
Ты едешь и скачешь домой!..»
Сидит у окна с мандолиною Грета,
Качая седой головой.

 

Молодой человек

 

Елена, песня грустная твоя

Так мне мила! С твоей душой моя

Сейчас над миром горестным летает.

И, верь мне, всё на свете забывает.

Ты замолчишь – а голос твой во мне

Ещё поёт, ещё струна лепечет.

И покоряюсь этой я струне,

И внемлю я унылой этой речи,

Как внемлют птицы Богу в вышине.

Твоя печаль мне радости милее,

Когда поёшь, как лилия бледна, –

Дороже слёз твоя мне седина:

Как школьник, перед ней благоговею.

 

Не надо, Генрих… я обручена –

В могиле тот, кто жизнью стал моею.

 

Августин

 

Аннеты нет у этого стола.

В край лучший нашего она ушла,

И второпях проститься не успела,

Как лань, резва, как ангелок, мила;

До скуки жизни не было ей дела –

И ей она весёлость предпочла.

Её душа ещё прекрасней тела,

Хоть и грешна, но тих её полёт.

Когда Господь на суд нас призовёт –

Придёт Аннета лёгкою походкой,

И песенку весёлую споёт,

Потом заплачет, улыбнувшись кротко…

И, может быть, тогда простится ей

Сердечный мрак унылых этих дней.

Поднимем кружки! Уже круг наш, други,

Но с нами тень весёлая подруги.

(пьют)

 

Иоахим

 

Покой душе! Она была мила.

Вот стул пустой у нашего стола…

 

Эразм

 

О грустном петь – давать Чуме поблажку…

 

Луиза (плачет)

 

Пустеет стул…Мне жаль тебя, Аннет!

Пустеет стул, мне жаль тебя, бедняжка.

Пустеет жизнь – в ней света больше нет.

 

 

 

Августин

 

Ещё вина нам принеси, хозяин!

 

Эразм

 

Да – лучшего подай нам, Актеон!

 

 

(с улицы доносятся голоса)

 

Первый голос

 

Упал вот только что, скончался он…

 

Второй голос

 

Не розы мы с амвона убираем –

А мертвецов тела, пора бы знать!..

Покойников не сахар подбирать:

Ни твой чеснок, ни ладан не поможет (покойнику)

А, брат, и ты скривил от смрада рожу!

А твой сосед – тот вылупил глаза –

Лежит лягушкой, смотрит в небеса.

Эй, негр, чумазый, подвози телегу!

Не видишь разве? – плохо человеку!

 

 

 

Картина десятая

 

Лунная ночь у городской стены.

 

Начальник стражи

 

Клянусь, Симон, кирасою своей,

Чтоб без причастья лопнуть мне на месте:

Надул с тобой нас хитрый иудей.

А вот и он! (из темноты появляется Мардохей)

 

(Мардохею)

 

                      Дружок, плохие вести.

 

                      Мардохей

 

Вы, лейтенант, пугаете меня! (спотыкается, чуть не падает)

Ходить в полночь неважно без огня.

Но что стряслось?

 

                        Второй стражник

 

                              Удвоена охрана –

И ублажить придётся капитана:

Ещё, голубчик, пятьдесят гиней

 

Мардохей

 

Но всё уже отдал вам Мардохей –

И стал бедней синагогальной мыши…

Ни гроша нет…

 

Второй стражник

 

                        Меня ты плохо слышишь?

А коли нищ – ступай себе назад,

Оревуар, как франки говорят.

 

Мардохей

 

Чтоб мне так жить! удвоена охрана!

Иметь в виду я буду капитана (отдаёт кошель Симону)

 

Симон

 

Ну вот, ему его я передам.

(лейтенанту тихо) Ну – пополам.

 

Лейтенант (тихо)

 

Ты спятил? – пополам!

 

Уходят в темноту по направлению к городским воротам. Слышится перекличка часовых. Доносится пенье, из мрака выходит нестарая женщина в рубище, длинные с сединой волосы распущены, в беспорядке. Поёт.

 

Король Гаральд на дне морском
Сидит с возлюбленной своей,
И рыба жёстким плавником
Льняные кудри чешет ей.

А та устами, словно мёд,
К Гаральда высохшим устам
Прильнёт, отпрянет – и прильнёт
Назло недобрым языкам

Сидит король, и жёлт, и сед,
Почти беззубый и без лат.
Он пожелтел за сотню лет,
И дремлет, скукою объят.

Мечи звенят ли наверху,
Горит Нормандия в огне, –
Гаральд воскликнет: не могу
Я встать – вся тяжесть вод на мне.

И меч уронит, и слеза
Сползёт по выпуклой скуле.
Но льнёт к Гаральду егоза,
Свежа, как роза в хрустале.

 

Часовой (машет рукой на город)

 

Ступай! ступай себе обратно, Грета.

Йоханнес твой, пить дать, на небесах.

 

Грета

 

Ах, вместе вы стояли на часах,

Доминик, Грете дай немного света:

Глоток луны – а песен хватит ей,

Чтоб звуками наполнить Злизей.

 

Стражник

 

Бедняжка, вот возьми, осталось малость

Вина – и сухари: всё, что осталось.

 

Грета

 

Спасибо, славный, я уже сыта.

Йоханнес бледен был вчера: неделю

Не ест, не пьёт и не встаёт с постели;

Его кираса на стене пуста.

Доминик, право, я уже сыта.

 

Часовой

 

Ступай бедняжка!

 

Грета

 

                              Бог с тобою, славный!

(Перекрещивает часового; поёт, уходя)

 

Жил-был на свете рыцарь своенравный…

 

 

Картина одиннадцатая

 

Пустой храм, наполненный органной музыкой. В дальнем углу

фигурка пастора; он играет на органе. В громадные двери осторожно входит Амелия, останавливается, слушает. Пастор заканчивает играть, подходит.

 

Пастор

 

Сказал Господь: не общими вратами

Входите в Дом мой – узкими путями

Ко мне придёте… Видишь, дочь моя

Пустынен храм; здесь сторож, служка я

И музыкант, и хоры – храм же Божий

Теперь на смердных улицах, похоже,

Где поношений скверна – и беды

Глухие стоны… Дочь, в смятенье ты;

Господь с тобой, прими благословенье.

Святая Дева дай нам всем терпенья!

 

Амелия

 

Святой отец, младенца у груди

Держала мать; он тельцем содрогался

И ручками, ах, Господи, прости!

Дрожа, груди её живой касался

Вчера ещё – сегодня колыбель

Пуста, и мать лежит под покрывалом…

О, неужели этой жертвы мало?

Как верить мне?!

 

Пастор

 

                          Любить не смеешь – верь,

Жалея; дочь, полюбишь через жалость.

 

Святой отец… Родителей моих

Смерть унесла: печально мне на свете…

 

Пастор

 

За грешных нас живые души их

Перед Престолом молятся, как дети.

Ступай, живи в любви и чистоте.

Беда пройдёт, придёт во след беде –

Любовь, от скверны мир освобождая.

 

Амелия

 

Святой отец!

 

Пастор

 

               

                      Тебя благословляю.

 

Амелия, в слезах, идёт к дверям. У дверей сидит нищий

Амелия подаёт монету.

 

Нищий

 

Господь с тобой, прекрасная девица!

Вернётся медный грош тебе сторицей.

 

Амелия уходит. Слышится органная месса.

 

 

Картина двенадцатая

 

Площадь. Солнечный день. Идёт театральное представление.

 

Актёр, изображающий крысу

 

Пора! Веди вперёд нас, крысолов.

Оставим город; за весёлой дудкой

Пойдём мы войском в тысячу голов

От стен печальных, зубы скаля жутко.

На свалках мы насытились вполне,

Деликатесами набив желудки.

Веди теперь к дунайской нас волне!

 

Актёр, переодетый в блоху

 

Ага! Бежать решила ты? Ха-ха!

Тебя догонит прыткая блоха! (прыгает на спину крысе)

 

Крысолов

 

Не ссорьтесь, ссора только портит дело:

За мною обе шествуйте вы смело!

Я вам добра желаю, господа;

Веди вас дудка, как волхвов звезда!

 

Актёр, переодетый в женское платье в маске Смерти

 

Ну нет, приятель, радуешься рано!

Твой главный враг сидит на дне стакана.

Ещё разок ты явишься ко мне!

Утопишь слуг моих в Дунае спьяна,

А я тебя, знай, утоплю в вине!

 

Крысолов (приставляя к губам дудку)

 

Иди и ты за мной, старуха злая!

 

Чума

 

Ишь, испугал! Я на ухо тугая.

 

Голоса в толпе

 

Первый

 

Чуме конец, ушла от нас зараза…

 

Второй

 

Не торопясь: ушла бы лучше сразу,

А то распухли кладбища, как труп.

 

Первый

 

Ушла бы! Кости для неё, как суп.

 

Женский

 

Смотри: карета! Едет королева…

С ней император…

 

Второй

 

                                Мать его налево!

 

Первый

 

Наш Леопольд вернулся, славен Бог!

 

Второй

 

Я б развернул карету, если б мог.

 

Первый

 

Да ты, видать, на Господа в обиде?..

 

Женский

 

Слепец!

 

Слепой

 

            Слепого к храму проведите…

 

Исправник

 

Па-а-старанись, народ, туда-сюда!

 

Шут

 

Двуличье – зло большое, господа!

Так голове недолго раздвоиться (хватается за колпак);

Направо мысль уйдёт – придёт девица,

Налево мысль пойдёт, тогда беда!..

Но неприлично глупо, может статься,

Двум госпожам в одной петле болтаться (передразнивает исправника)

Па-а-старанись, народ, туда-сюда!

 

На подмостках.

 

Актёры, изображающие крысу и блоху (в один голос)

 

Ты нас завёл в пучину, боже правый!

Конец! мы тонем, крысолов лукавый!

 

Актёр, одетый Смертью

 

И я за вами, ненасытный род! –

Эх, пропадай, костлявый мой живот!

 

В толпе

 

Браво! Ещё! Ещё!

 

Астроном (ученику)

 

Я не астролог, но скажу, любезный,

Ожил надолго город наш чудесный.

 

Ученик

 

Учитель, да: теперь двойных планет

На нашем небе и в помине нет.

 

Монах

 

Налил себе с утра я чарку, братья.

Ушла Чума, развеялось проклятье.

Подул густой апрельский ветерок.

Оделись вербы в серенький пушок,

Как тут не выпить зелья золотого,

Упоминая каждого святого!

 (танцует, бряцая медным туесом)

 

Шут

 

Налей-ка мне, отшельник, в мой колпак!

И я за святость выпить не дурак.

 

Августин

 

Иоахим, уж год как между нами,

Поэта нет; печальными стихами

И шуткой он не услаждает нас

От наших глаз укрытый облаками,

В Господень край унёс его Пегас.

 

Иоахим

 

Да, брат… Кривая косит без разбору.

Грозится долго, наступает скоро…

А всё – судьба у каждого своя…

 

Августин

 

Да, это так. Тому с полгода – я

Не в меру выпил: ближних поминая;

Так охмелел, что сам себя забыл –

Упал как труп на улице: не знаю

Кем и когда я в яму брошен был,

Как пролежал в обнимку с мертвецами…

А утром, ужас! друг Иоахим,

Представь кромешный ад перед глазами.

Но нищий, крик услышав страшный мой,

Привёл туда отряд сторожевой.

Я о судьбе: родился я в рубашке…

 

Иоахим

 

Что ж ты молчал!

 

Августин

 

                            Стыдился я друзей.

 

Иоахим

 

Ну, доставай тогда, счастливчик, фляжку:

Не на помин – так за удачу пей!

 

 

Картина тринадцатая



Яркое весеннее утро. Амелия в домашнем платье и чепце сидит за пяльцами у окна, напротив – кормилица. Амелия поёт песенку.

 

Просыпается зайчонок,
Пробуждается сурок;
В клетке прыгает щеглёнок,
К солнцу тянется вьюнок.

 

Няня, няня! Что-то будет!
Шевельнулся тихо плод.
Набухают тяжко груди,
Округлился мой живот.

 

Срок настанет – песен звонче,
С криком явится на свет
Розы розовый бутончик
Или майский первоцвет.

 

Заласкаю, закачаю
В люльке дитятко моё;
Мальчик? девочка? – не знаю,
Ну а может быть – вдвоём,

 

Словно ласточки с весною,
К нам от Бога прилетят,
И в окошко голубое
Защебечут-закричат.


Кормилица

 

Тебе, дружок, побольше надо кушать,
И доктора поменьше надо слушать:
Чуть что: «мочите уксусом виски…»

 

Амелия

 

Ах, лучше нет лекарства от тоски,
Чем это сердца милое томленье –
В свободном платье, дома, за шитьём,
В мечтательно-ленивом нетерпенье,
Или с супругом ласковым вдвоём…
Кормилица, от счастья слёзы лью я,
Но иногда, как тучка среди дня,
Найдёт тоска как будто на меня,
И я о бедной матери тоскую.
Я вспоминаю, милый мой отец,
Твою любовь, смиренье – и конец.
Но посмотрю я на живот – и слёзы
Вдруг высохнут; в душе утихнут грозы,
И, лучик из неведомого дня,
Младенец-ангел смотрит на меня –
Раскрытыми глазами Августина.
Там голубеют чудо-васильки;
И губки улыбаются невинно,
И сыплются бубенчики-смешки…
Так станет на душе легко, светло!
Ах, няня! сердце тянет, тяжело!..
Мне тяжко, тошно!

 

Кормилица


Аленький цветочек!
Смочи виски: возьми скорей платочек!


(Входят Августин и Иоахим)

 

Иоахим

 

Мир домику не хуже чердака!
Хотя окно не смотрит свысока
На трубы крыш, чумазые от сажи,
Хотя не вьётся ужиком река
Вдали – и замок не синеет даже,
Но из окошка мил нам вид родной
На дверь и окна доблестной пивной.
Душа моя, Амелия, украшен
Тобою – будь чердак он или дом;
В такой ракушке шторм любой не страшен,
И драгоценный жемчуг сохранён.
Я рад, друзья, весёлой нашей встрече!
Поставь на стол вот это, Августин (достаёт из-за пазухи бутылку).
Не нужен тост: к чему пустые речи?
Луизы нет… Я как-нибудь один…
За этот дом я пью – бокал полнее!



Августин

 

Конец чуме: веселье веселее,

 

Амелия


А грусть грустнее?


Иоахим

 

Грусть всегда грустна…
Эй, Августин, подлей ещё вина.
Есть в нём покой и пробужденья сила.

 

Амелия


Семья важней, так мама говорила…


Кормилица

 

Цветочек мой, семья всегда важна:
Печаль проходит– радость остаётся.


Августин

 

И веселей по памяти поётся,
Друзья мои, в любые времена.



 20 февраля –18 марта 2019

 




Владимир Мялин, 2022

Сертификат Поэзия.ру: серия 1319 № 167901 от 02.06.2022

0 | 11 | 251 | 29.11.2022. 11:50:27

"Кто хочет знать: жилец он – не жилец,

Судьбу свою и близких и без вести

Пропавших – словом, подходи, народ!

За плату малую…"

Очень точно обозначено это шаромыжничество, в просторечии прозываемое астроложеством.

:о)

Астроложество! Как точно. Спасибо за словечко, Сергей! )

Этакое мародёрство... Чумак, Кашпировский, какие-то черноволосые накрашенные женщины развальных девяностых)  Пьеса была написана за полгода до пандемии и словно полна предчувствий беды. Но в ней и немало света.

Да они и сейчас есть, разве что облики сменили.
https://www.youtube.com/watch?v=SyBVOkFzNy0
Только плата сейчас уже не малая. Впрочем, плата за невежество всегда большая.
 Сергей имел в виду, что Вы точно обозначили явление, вот эту интонацию лукавых зазывал. )

Да, я понял, а это - мой размышлительный довесок)

Владимир, очень порадовали.
Читателю надо тормозить (среди трассирующих -стиший) и читать большие вещи,  ну а писать их могут уже единицы.
Я думаю о том, как интересно писать пьесы и жить внутри этого театра задолго до того, как будет постановка.
 Я бы переформулировала известную фразу и сказала, что человек - театр (и вопли "не верю!" подчас в нем слышны).
Мне читалось легко, даже мелодии слышались.
 И, конечно, отголоски...  нет, голоса из "Маленьких трагедий" приходят на память. И не только из них. Интонация.
Ветер возрождения в зное вырождения.. )
 Спасибо.

Ольга, спасибо! 
Вы из тех немногих, кто, вероятно, дошёл до конца пьесы). 
Наверное, у современного читателя мало времени, он всё торопится, жизнь такова. А нет спроса - и предложения нет. Может, этим и объясняется обилие коротких летучих стихотворений... А ведь театр - волшебство. Ой, обкрадывает себя поэт,не пишущий драмы! И читатель, их не читающий.
Шутники будут смеяться, но, когда я писал "Монологи", я побывал в мастерской Микеланджело, видел его подростком в герцогском саду, с резцом и мраморной головой сатира... Да что, я говорил от его имени, его устами!
В длинных произведениях живёшь полной , ни с чем не сравнимой, жизнью, стоишь "на одной ноге" с тем временем, в которое входишь навсегда.
И это и есть "ветер возрождения". Возрождения - утраченной для не искушённой  в поэзии души, но вечно длящейся, вечно перерождающейся  в поэтических произведениях - жизни.
Счастлив, что у моей драмы есть сочувствующие читатели.... Спасибо!

Клиповое, сериальное мышление - это бич современного человека, включенного в контекст информац. технологий. Человеку трудно понудить себя прочитать большой отрывок, если только он не настроен на чтение книги.
 Да и нет давно уже душевного покоя, состояния созерцания, внутренняя свобода утрачена.
 Возвращать себя к жизни и этой свободе всё труднее. 
Но есть очень действенные способы - молитва, прогулки в одиночестве по лесу.. и др. )

 В принципе способ перевоплощения в героев повествования - един для больших и малых форм. И в рамках одного стихотворения можно быть всем тем, о чем (ком) идет речь. Деревом, птицей, городом, звездой, стихией, очагом... и человеком.
Творчество - и есть творение,  в некотором роде духовные стигматы...

Да, но стихотворение, вспыхнув, гаснет,и ты остаёшься во мраке обыденности,  ждёшь, когда снова вспыхнет "твой маячок". А крупное держит на плаву, Долго находишься в том дальнем мире...За это время многое меняется в тебе самом - как в человеке и как в поэте.

Пожалуй. Крупное держит на плаву, Вы правы, знаю, только по прозе...
 Драмы - удел избранных, дай Бог сил Вам и вдохновения!