Итальянская баллада. Части 12- 23

Дата: 20-04-2022 | 15:10:20

12

 

В безродной времени пустыне,
У синих Фьезоле холмов
Сыграю вам на мандолине
Мотив не песен, но стихов.

Или – на лютне с алым бантом,
С ладонью, тянущей струну.
Тогда припомню я Дуранте,
И над изгнанником взгрустну.

Поэт! ты создан для чужбины.
Не видит родина ни зги.
И топчут певчие терцины
Толпы нелепой сапоги.

А там опять сдувает пены
Сирокко с жарких облаков.
И дремлют пинии Равенны
Под лютню сонную веков.

 

13

 

Неоглушительное море
И душного сирокко шквал.
Здесь вероломный Теодорих
Покоя, может быть, искал.
Здесь Данте среди пиний хвойных,
Вдыхая воздух неспокойный,
Терцины райские слагал.
Равенна! Буду жив доколе, –
Пребудешь в песнях ты моих!
Мои стихи, как пиниоли,
На соснах вспыхнут голубых.
Задуют хвойные метели
И море донесётся шум
Туда, где бродит Алигьери
В плаще, ссутулившись от дум.

 

14

 

Равенна! Долгое терпенье
Присуще старым временам.
Торопится стихотворенье,
Как тот никенианин в храм.
Там чередуются фигуры
Святых раскрашенных, царей.
А я спешу писать с натуры:
Строка тем лучше, чем скорей.
Я вижу: в стрельчатую прорезь
Проник уже кровавый свет,
Как меч, отточенный на совесть…
Твори историю, поэт!
Пусть очи вытравило горе
Разъятой варваром стране!
Сюда явился Теодорих,
И бледен лик его в луне.
Пир замирительный рисует
Она палитрой золотой.
И Одоакру указует
На лучший кубок гостевой.
Равенны равные владыки,
Союз ваш расчленить пора! –
И тот, кто был из вас – Великий,
С ключицы рубит до бедра.
И Одоакр в кровавой луже.
И в бойню превратился ужин…

 

15

 

Campanile di Giotto

Поднимемся на кампанилу
Тяжёлой лестницей – по ней
Порой синьора восходила;
Четыре сотни ступеней
Считали стражники, клинками
Бряцая; бряцая ключами
Взбирался падре… Кардинал
На колокольню вряд ли лазил…
Зато звонарь сюда взбегал,
И мощный колокол проказил,
Качая стонущий металл.

Ну что ж, Флоренция видна
Тут из бифория-окна, –
Как на ладони великана:
Крыш черепичных терракот.
И чёрных птиц внизу полёт –
Как чай спитой на дне стакана.

Ах, Джотто! Ярус за тобой –
Законный первый ярус твой
Украшен готики лепниной;
Как в арках стрельчатых окна –
Святые, бледные от сна,
Как бы сошедшие с картины.

 

16

 

В тени квадратных базилик,
Под небом розовым Тосканы,
Лицом невзрачен, невелик,
Ходил он, дерзкий, как титаны, –
Жилец размеченных высот,
Лесов строительных изгнанник.
Горел на небе терракот:
И плавал купол-многогранник,
Покрыв кольчугой золотой
Плеча как воин вдохновенный.
И кирпича поток живой
Летел к подножиям Вселенной...
Филиппо, рвением твоим
Жива Флоренция поныне.
С злачёной главки херувим
Глядит на Фьезоле пустыни.
Он дунул в дудочку – холмы
Вдали печально засинели…
И в небе отыскали мы
Им обронённые синели.

 

17

 

Как гулок Гефсиманский сад!
На синеве ночной, в Скровеньи,
Краснея, факелы чадят,
Как будто вспыхнув на мгновенье.
Христа по-братски приобнял
И тянет губы, словно рыба…
Как будто ангел начертал –
Часовня высится, как глыба,
Залита лунным молоком.

Две тени движутся тайком.
Одна другой:
            «Ну, здравствуй, друже!
Всё это было так давно!..»

"Да, братец, выпито вино,
И съеден наш последний ужин».

А был ты, Джотто, веселей…»
«Ах, Данте, были мы моложе».

«Моложе, верно… Ну так что же?»
«Была рука и кисть верней!»

И обнялись они и скрылись.
И так исчезли – как явились.

 

18

 

Рыбный рынок на пристани

Героев бранные заслуги,
Оливы, лавры мирных дней, –
Пера затейного досуги.
Но моря шум всего чудней.
А там надуты, словно вата,
Гонимы, будто облака,
Ветрила быстрые фрегата,
В лазурь скользящие века…
На пристани мешки и тюки,
В бочонках чешуя и йод…
В жилетке драной однорукий
То мелочь клянчит, то поёт.
Темнея, рыб лоснятся спины,
Играют зеркалом бока…
На реях свёрнуты холстины,
Как в спальне Грации шелка…
Они от пут освободятся,
Падут, набычатся – и вот,
В далёкой дали убелятся, –
И рынок в дымке пропадёт.

 

19

 

          Александре Галицкой

Рябит Ареццо кирпичом,
Желтеет гладкими домами.
Ему и век наш нипочём
Под матовыми небесами.

И башни, втиснуты в дома,
Стоят, как шахматные туры.
А переулочком сама
Спешит проезжая Лаура.

И пирамиды тополей
Здесь к небу тянутся смелей.
Тут призрак лиственницы жаркой,

Там с фрески ангелы тайком
Играют с лютней и смычком,
А из окна глядит Петрарка.

 

20

 

В Перудже

Над аркой мост между домами,
За бок прихваченный вьюном.
Под сводом, по ступенькам с вами
Мы вниз по улице пройдём.

Вот домик жёлтый в три аршина
Вон башня плоская – вдали.
Здесь с Рафаэлем Перуджино
Хоть раз, быть может, да прошли…

А может, лишь в артели ветхой,
Где холст олифили нередко,
И пахло маслом, – лишь на миг,

Во время строгого огляда
Для двух-трёх слов случались рядом
Учитель там – и ученик.

 

21

 

Лежат холмы, смежая взор,
И отдыхают в дымке синей.
Хуциев, русский режиссёр
Гостит на вилле у Феллини.
Ему Джульетта подаёт
Супы густые, словно мёд,
И пасту с острою приправой.
Потом по имени зовёт –
И улыбается лукаво:
«Марлен – не странно ли? Оно,
Как флейта женственная – имя…»
И вальс играют, как в кино…
Глазами совьими своими
Следит Феллини, как в окне
За тополями вечер тает…
И вальс несётся в вышине,
И трубы медные играют.
Скользит по доскам золотым,
Как с гномом, с маленьким, седым,
Мазина, кукла-недотрога.
Но дайте, дайте ей трубу –
И снова выдует судьбу
И улыбнётся на дорогу.

 

22

 

Я забирался своевольно
В чужие страны и года.
Но и своих у нас довольно
Героев всюду и всегда.
Чапаев, Чкалов… или Бродский –
Поэт Венеции златой…
Режим похерив идиотский,
Он цвёл под южною звездой.
С утра он плавал на гондоле
И слушал пение гребца.
А может, щёлкал он пиноли,
А может, хныкал без конца
На жарких струнах мандолины,
Во «Флориане» вечер длинный
Транжиря, словно гонорар, –
Уже не млад, ещё не стар…
Но нет, я права не имею
Догадки строить: по летам
Мне факты собирать вернее –
И стих готовый выдать вам.
Портрет, навек запечатлённый…
Так, знают все: поэт влюблённый
Хоть раз под окнами стоял
И, под хмельком, хоть не испанец,
Выкручивал ногами танец –
И образ нежный выкликал:
Сойди, сойди!» – и как там было? –
«Ах, я боюсь, идальго милый!..»
Но Райкин Райкиным, а нам
Не сладок смех по временам.

 

23

 

Тоскана, сонная на вид;
Холмы, синеющие дали…
Стоит на площади Давид
В какой-то сумрачной печали.

Ему бы радоваться здесь...
А он, повергший великана,
Молчит весь день и вечер весь,
И всю-то ночь, и утром рано…

Не мил ему петуший крик
Селений дальних за холмами.
Челлини сумрачный двойник
Возник перед его очами.

Медуза в бронзовой руке
Прикрыла на минуту веки,
Чтобы в грядущем далеке
Не ожил юноша вовеки.

Чтобы, лучащее тепло,
Из мышц и мрамора творенье
В моих стихах не ожило
Хоть на короткое мгновенье.

 

(продолжение следует)


2019 - 2020 гг.




Владимир Мялин, 2022

Сертификат Поэзия.ру: серия 1319 № 167126 от 20.04.2022

2 | 4 | 165 | 26.11.2022. 19:33:48

Подробно, тщательно, певуче -
Нет, я в восторге, ё-моё!
А скоро ль будет про Мазуччо,
Что Гоголю сдавал жильё?
:о)

"Райкином" - Райкиным, наверное? :о)

Спасибо, исправлю.

Про Мазуччо нет... А вот что, если позволите:

Гоголь в Риме

С самим собою не лукавя
И ощущая Рим как дом,
Мешает Гоголь православье
С холёным папским ремеслом.

В салоне у Волконской сидя,
Глядит в окно который год:
Мицкевич из собора выйдет,
Жуковский мимо проплывёт…

И итальянка на подножку
Коляски, вдруг, поставит ножку:
Прощально хлопком зашурша:

И плавный скрип исчезнет где-то
Среди времён… и у поэта
Слезой наполнится душа.