1.

Ах, лето! Спасибо, что притормаживаешь на самой своей середине после пьянящего июньского очарования, когда разогналось уже, кажется, безудержно. Спасибо за паузу, за возможность оглядеться с вершины твоего холма, предвкушая впереди здоровенный сладкий ломоть июля и целый, с чуть подувянувшим арбузным хвостиком, август! На этом гребне можно катиться, откусывая и прожёвывая по дню оставшийся июль, и следить, следить как день за днём приближается крепкой мужской поступью великолепный август, а уж когда настал он – благословлять и нежную сушь, и разом упавшую на всё живое тёплую небесную влагу. Гулять, гулять, дышать и дышать! Тянуть драгоценную горьковатую ноту, пока не наезжает двуличный красавец-сентябрь, иезуит, ранящий сердце скорбью и восторгом. «Готовься, — шепчет на ухо, — заканчивается твоё языческое бабье лето, сукин ты сын! Парочка впереди, только парочка, в цветастой обёртке, подарочных недель октября — и всё — ноябрь! Ноябрь, который попробует на хрусткий зуб твоё самоуверенное и грешное тельце!» Хорохоришься упрямым гоголем, кутаясь во всё более шерстяное, меховое и звериное, и затягивает, затягивает воронка сумрачных, тёмных дней, не различающих раннего вечера от сумрачного утра. Тешишь себя надеждой на новогодние праздники, хватаясь за них, как за соломинку тонущего года, а потом тоскуешь весь похмельный и никчёмный январь, которого лучше бы вообще не было в календаре! О, Нума Помпилий! Поклон тебе через три тысячи февралей! Поклон и спасибо, что укоротил! Ибо лют! Не трескучими даже морозами, поражающими в тебе чувство справедливости и меры, но лют правдой, беспощадной глубиной падения с волшебной июльской вершины на мёртвое февральское дно: счастливое дитя, радостно катившееся на зеленой волне, прикатило в мёрзлой звериной шкуре в свою тесную тухловатую берлогу. Подорванный простудами, оживаешь надеждой и снова обманываешься в предательском марте, надеясь получить то, что получить можно только в мае. Где милосердие, где справедливость, родная природа, любимая с детства?! Обманутый заячьим весенним возбуждением, пробираешься, дрожа, через хохочущий, в дурацком колпаке, апрель, а долгожданный май возьмёт и огорошит тебя дождём со снегом – и на июнь смотришь уже удивлёнными глазами, чувствуя, как просыпаются вдруг под кожей новые задорные силы, не те, мартовские, суетливые и нервические, а настоящие, нужные, наверное, для чего-то серьёзного, прекрасного и невероятного. Ощущаешь наконец-то себя любимым сыном голубизны и бескрайней солнечной зелени, когда стоишь на середине июля, как альпинист на покорённой вершине, и озираешь окрестности года. Вот они, достойно пройденные тобой, сияющие и хмурые, равнодушные и прекрасные! А они через мгновение покатятся вниз по густо заросшему ягодному склону, всё вниз и вниз, набирая и набирая ходу…

2.

Осень, не та, которая прикидывается летом и может долго морочить тебе голову желто-красным фейерверком, а настоящая, бурая, мокрая, хмурая - пролетает лихорадочно быстро. Потому что её отмерено каких-то три недели, из-за которых уже просвечивает ледяная ухмылка зимы. Как выигрыш у уличного каталы, выпадет вдруг солнечным соблазном весёлый денёк — ахнешь и невольно поверишь в такой же следующий, но уже к вечеру заморосит, закапает — и снова серая неделя, склеив дни и ночи, проплывает в забытьи. Вслед за ветром приподымется с асфальта тяжелый тёмно-красный лист, но куда там лететь — покачался и шмякнулся — и кончился ноябрь, а за ним тут же, сразу, прижавшись вплотную, через турникет календаря – декабрь…

А и ладно! А всё равно весело! Потому что уже вон он, виден и освещает горним светом жизнь твою главный праздник безбожников всего мира — Новый Год! И что бы тут ни выделывала гоношистая русская зима, с высокой ёлки улыбается и протягивает к тебе свои сияющие тонкие ручонки волшебная звезда: иди ко мне, милый человечек, через первое, второе, третье декабря - иди скорее! И так здорово, что никто, никто не может это отменить: она зовёт тебя, а ты идёшь к ней, и никто не вмешается, не разорвёт вашу связь!.. пока она сама, сама не закончится… как все связи, как все лучи, как все протянутые ручки... Финал этот похмельный был бы прямо-таки отчаянным, если бы не открывался именно в этот самый момент простор новенького года! Десять белых и чистых выходных дней! Ах ты ж, господи-и-ии!.. Побегут они, побегут, или это мы по ним побежим, оставляя длинные следы, типа лыжные, на первых же страницах года. Невольно тут рассмеёшься: есть, есть ещё лыжи, оказывается, в нашей жизни! В августе, который, как помнится, был в самом конце лета, убирая на антресоли надувной матрас, укололся о торчащую там лыжную палку и обругал тогда немилосердно бедные эти лыжи, а за ними и весь белый свет, ближний и дальний, за идиотскую привычку всякого хлама торчать без толку годами на твоих антресолях. Ох, неправ тогда был, батюшко, ох, неправ неправотою неправедною: среагировал некультурным своим слоем! Москва-Воронеж — и всё! Не догонишь всей своей мировой культурой сигнал от палки этой: побежал по разогретому нерву со скоростью сто метров в секунду! Рука сама - раз - отдёрнулась - и срабатывает речевой центр, а уж из центра этого и мощность звука, и яркое русское слово! Такое уж устройство наше грешное, господи! И спасибо Тебе за такую полезную вещь — лыжи! В любой момент снял с антресолей и побежал куда-нибудь в леса, в бескрайние степи или вдоль оврага. Вот всех бы нас, толстяков городских, взять за шкирман и поставить на лыжи: ну, беги давай, человече, беги уже куда-нибудь! А то выродимся  все и рассядемся какими-нибудь коалами на столбах освещения…

3.

Зима в глухой деревне, читатель! Что это за наказание и что за наслаждение! В воскресенье, проснувшись зачем-то в шесть утра, хотя сегодня не надо, не надо и не надо, лежишь в утренней темноте, ругая одной сонной извилиной другую, прозвеневшую по глупой будничной привычке ни свет ни заря! Вот ведь глупость какая! Ведь уже завтра, вслед за миллионами жителей Сибири, вскочивших ещё раньше, вот в эту самую минуту воткнёшь тёплые ноги в холодные валенки, руки в телогрейку, и пойдешь включать, поднимать, вытаскивать, искать, собирать, разжигать, наливать, вытирать, кипятить и заваривать… но это завтра, а сегодня... сегодня вставать всё равно придётся... так что лежим… не денешься ты никуда от этой побудки средневековой, и ждёт тебя с ночи лёд в кружке, потом он же в ведре, потом на дворе разгребание свежих белых снегов и выдирание заледенелых дров из поленницы, а то не хватает их как раз вечером, когда вернёшься с работы как голубь сизый от дыма сигаретного. Бьёшь потом в темноте по намеченному бревнышку обухом, пока не выбьешь упрямца из собственной шкуры, его одёжной коры, которая так и остаётся в поленнице пустой трубой, будто собирается ждать возвращения этого, выпавшего голым в снег... ну, хватит, лучше думать об утомившихся за ночь в печи вкусных каше и молоке, радостной на лёгком утреннем морозце рубке дров в молодецкой тёплой байковой рубахе и задорной вечерней бане с любимой, например, женой. Думать такое не только приятно, но и полезно: невольно как-то подтягиваешься, расправляешь плечами грудь и дышишь глубже… бо-оже… почему так сладко зевается на слове «боже», бо-оже, как хорошо-то всё же что сегодня выходной… хочешь не хочешь, а к семи придёшь в благодушное расположение духа...