Книга живых. Пролог и предисловие Л.Аннинского

Дата: 28-11-2018 | 19:48:41

Сергѣй БұртѦкъ

КНИГА ЖИВЫХ

романъ-эссѣрiалъ



и, по причине умножения беззакония, во многих

охладеет любовь; претерпевший же до конца спасётся.

Евангелие от Матфея, глава 24, стихи 12-13



Пролог. Москва, этот год


Она спустилась ко мне. Рукопись. Я не шучу. Спустилась физически.

Было так. Я шёл домой после длительной прогулки, во время которой много думал о Боге, деревьях, утках на пруду, некоторых людях, вселенской гармонии и политической ситуации в мире. Никаких особенно выдающихся мыслей на все эти темы я не почувствовал и немного грустил.

Как обычно, я пересёк двор. Он был непривычно безлюден. Не играли даже дети на детской площадке. Хотя только-только стемнело. По каким-то непонятным причинам не светилось ни одно окно в моём доме. Я подумал, что, может, свет отключили. Такое теперь бывает хоть и редко, но часто.

Было ли мне тревожно? Пожалуй, было. Немного. Но скорее мне было предчувственно. Войдя в подъезд, я увидел, что свет есть. Возможно, его нам вернули, пока я возился с кодом двери.

Я прошёл к лифту и нажал вызов. Большая круглая кнопка из некогда прозрачной пластмассы засветилась изнутри тлеющим угольком. Вверху загудело, привычно уютно, почти заурчало, как будто я погладил и слегка потревожил, или, наоборот, оправдал ожидания огромного пушистого кота, дремлющего где-то на небе. Мне показалось, что едущий лифт лязгает своими железками меньше, чем это бывает всегда.

Лифт приехал на первый этаж и остановился. Я открыл тяжелую металлическую, с тугой ручкой, дверь шахты, потом деревянные застеклённые створки, и вошёл в лифт. На полу под зеркалом я увидел мягкий зелёный портфель, небольшой, но плотно набитый. Такого я раньше не видел. Он был похож на кожаный, но кожаным не был, я это точно понял, когда взял его в руки. Нет, это не было натуральной кожей. Но и кожзаменителем не было. Я вообще не понял, что это за материал.

Весил портфель килограмма четыре и был закрыт на единственный ремешок с медной пряжкой. Немного подумав, я открыл свою находку. Решил, вдруг там найдутся какие-нибудь документы или что-то другое, что поможет мне узнать владельца портфеля. Держа портфель за очень удобную ручку, я приподнял клапан и глянул внутрь. Толстая пачка желтоватой писчей бумаги. На задней стенке портфеля – карман. Запустив в него руку, я достал лист, сложенный вчетверо. Развернул. Текст был на… одном малоизвестном языке, но я его знал.    

"Привет, тёзка! Мы ведь с тобой почти тёзки и отдалённые родственники. У меня к тебе просьба. Возможно, она покажется тебе странной, но выполнить её важно. Ты потом сам это поймёшь. Толстая пачка бумаги в портфеле – мои записки. Пожалуйста, переведи их и обнародуй. Под своей фамилией, а я пусть буду только персонаж. Ну, может подправь там что-нибудь. Если захочешь. Вот видишь, всё просто. Записки. Когда я их завершил и уж совсем было решил издавать, я вдруг подумал: нет, вам сейчас они нужнее. Вот и всё, спасибо тебе. Знаю, что не подведёшь. Твой Serlas Burgh".

Дочитав письмо, я посмотрел в зеркало. На долю секунды мне показалось, что по нему пробежала мелкая рябь, и моё изображение слегка раздвоилось. Показалось конечно. Буду откровенен, я до сих пор сомневаюсь, правильно ли поступил, выполнив странную просьбу. Но тогда я плохо соображал, что творю. Уже дома я достпочтиал из портфеля рукопись, положил перед собой на стол и начал читать:



Лев Аннинский

МАСШТАБЫ ДЛЯ ЖИВЫХ

предисловие


"Томас Вулф тащит тачку…

Тачка полна машинописных страниц.

"Рукопись?"

"Это роман, – отвечает Вулф, как будто оправдываясь. – Макс Перкинс читать отказался. Брэдбери начал, второй экземпляр. А этот тебе. Поможешь сократить немножко?"

"Немножко?.."

"Да. Во-первых, это красиво. Во-вторых, будет точнее. Это сага о странностях и будущем нашего мира. Никакой фантастики, сплошной реализм. Разве что допущение о возможности смерти как всеобщего явления…"

Я "Книгу живых" читать не отказался. Хотя масштабы не меньшие.

Сотни страниц романа уложены в полторы сотни глав (они называются: "визиты" и "эпизоды"), участников в каждой главе иногда по несколько десятков. И никого не упустишь, имена все славные. Из российских корифеев: Гоголь, Пушкин, Лермонтов… Читатель легко продолжит: Достоевский, Толстой, Чехов… Гончаров (ещё не нашедший имени для родной обломовщины), Горький (обиженный на Ходасевича), двое Андреевых (которые не знают, что они отец и сын). Сотни великих имён, из разных эпох всечеловеческой истории, и "ещё несколько сотен тысяч интересных, значимых и любимых".

Можно почувствовать в этом перечне нечто декоративное.

Но ощущается – ритм реальности, в которой спасены строй и смысл.

Иногда, углубляясь в тексты любимых литераторов, Берг выдаёт свои точные оценки. Например, Крым у Аксёнова. Остров Крым… Лучшая его вещь, и у Берга оценена. Вскользь…

А если кто помянут не вскользь, а по всей форме, то получается: "Микеланджело Лодовикович Леонардович Буонаротти…"

Русская манера сопровождать имена отчествами придаёт героям что-то архаично-царственное. Нерусские собеседники просят: "Нельзя ли без отчеств?" Повествователь отвечает: без отчеств не могу, Иоанн Хризостом Вольфганг Амадей Леопольдович.

Самого автора-рассказчика Серласа Вильгельмовича Берга собеседники именуют: Серёжа, Сергонито, Сергиус, Сергестус Виталиньевич, Серлас Вильямович, Сергиондиус, Сергиушек, Сергулькин, Рами, Гуша, Гуня, Срулик (уточнение: "Сруль – это моё имя так по-марсиански звучит")…

В чём смысл этого пестрения имён? В том, что ни одно имя не прочно. Ни рассказчика, ни тысяч его героев. Мировая история – уже не опыт хронологического, социального, классового, национального бытия, – а своеобразная амальгама, гигантская, всепланетная, всепокрывающая эпохи и народы. Живущие в ситуации таинственного вневременного Целого (в том числе и персонажи книг, родившиеся или ещё не родившиеся в воображении великих писателей), являются на встречи с повествователем – так, чтобы не нарушить непредсказуемости той чехарды, которую я называю амальгамой, а сам Берг склонен именовать клоунадой.

Клоунада Истории: Маяковский ворвался… Лев Толстой припаровозился… Шагал пришагал… Набоков впорхнул… Феллини приамаркордился… Мелвилл причалил… Гомер пришаркал… Байрон вломился… Дюма припыхтел… Скотт прицокал… Уайльд прифланировал… Хармс прифантасмагорился… С содроганием ждёшь появления Господа… И нагрянул! "При помощи Гипноса и его сына Морфея". То есть, усыпил повествователя. И тот во сне осваивал космос со странной "икорной" структурой.

Сервантес дописывает "Дон Кихота". Публикует потихоньку в "Нью-Йоркере". Ничего удивительного – времена расфиксированы.

Пушкин говорит: "Хочу роман сделать, в стихах. Был у меня приятель, Женька Онегин, типичный представитель той моей прошлой жизни. Напишу – дам прочесть…" А закончив об Онегине, выдаёт: "Бродский – глыба! Поклон ему, как зайдёт…" Пушкин с Бродским общаются…

Призмеивается Киплинг: "Вчера в Твери был, у Афони Никитина. Он новый вояж затевает. На этот раз куда-то к центру Земли…"

Когда Грибоедова назначили послом в Пояс астероидов, его ожидал подвиг: если бы он "не удержал их переговорами, наша эскадра не подоспела бы. Лангольеры и так сожрали половину Пояса и летели уж к Марсу…"

Дела свои романные герой Берга исполняет с сюжетной точностью. Летит к Сатурну, выяснить, что там делается на его спутнике Энцеладе. Наводит порядок. И в душе своей порядок наводит – спасает любовь.

Не буду перечислять все хронологические кульбиты. Берг в них – как дома. Потому что Дом – везде. И всегда. Два верных робота готовят угощение, чтоб собеседники не проголодались. Верные друзья Серласа Берга часто ведут себя как дети. И ещё один верный друг у него: кот Пушкин. При угрозе хозяину чувствует себя тигром. При появлении А.Пушкина запросто с ним беседует.

А вот новый собеседник: Никола Тесла приэфирился.

"Свойства нашей туманности пока что туманны… Впрочем, не суть. Вчера заходили Архимед и Кулибин. Протеже своего привели, Левшу, молодого парнишку, самородка. Блох подковывает без микроскопа". Повествователь обомлел: "Николай Милутинович, вообще-то Левша – персонаж Лескова". Тесла посмотрел удивлённо: "И что? А выглядит живенько…"

И так же живенько выглядит Циолковский, объясняющий, что Солнечная система больше не находится там, где мы привыкли. Она теперь в созвездии Сетки за пятьдесят миллионов световых лет.

А что думает автор о том, какая эпоха грядёт?

"Что-то странное происходит, зыбкое что-то, зловещее…"

"Мир втягивают в глобальный конфликт. Непонятно, кто и зачем…"

"Мы либо останемся жить, либо нет…"

"Дурашки! Чему вы радуетесь? Мир на краю пропасти!"

"Не иссякли ещё тёмные силы".

"Весь наш мир – Книга Песка. Зыбкая и текучая".

Роман "Книга живых" завершается фразой: "Конец, хотя…"

Хотя конца тревоге не будет.

Ни в сознании героев книги, ни в моём сознании.


Москва, 6 августа 3018 г.



http://book-living.tilda.ws/

https://www.youtube.com/watch?v=CPBw5pltkqk

https://www.youtube.com/watch?v=2UiEt0q0i7A

Вот выйду на пенсию, стану много читать. Прозов разных, к примеру, понимать стану и высказываться, А пока, кто я такой, чтобы не соглашаться с Львом Александровичем?
Был я когда-то молодой... Это ещё не всё высказывание...
Итак, был я когда-то молодой поэт, и знакомый критик позвал меня в Лит. учёбу на семинар Аннинского. Там говорили разные слова. Я запомнил одно, тогда по-видимому еще не общеупотребимое, потому что мэтр тоже его не знал. Румяный всезнайка, похожий на юного Быкова (а может, это он и был?) сказал: центон - это лоскутное одеяло. К чему это я... Ах да, наверное, твой роман лоскутный навеял...   ))

"Был я когда-то молодой" - отличное высказывание, кстати)) Представь книгу: триста страниц и только одна эта фраза в начале, остальные пустые. Концептуально)) Всезнайка Быков, кстати, мне в личной беседе кой-чего сказал насчет Книги живых, я тебе в личку шепну, а то скажут - хвастун. 
А серьезно - спасибо, Слава, ты уже сказал мне когда-то важные слова про сей мой труд, а теперь еще выдал: "лоскутный". Мне очень нравится. Во-первых, это красиво)) во-вторых, тепло и уютно. И если это так воспринимается, то я считаю, что задачу свою выполнил. Даже если до конца доберутся немногие)

Это да, почти все наши книги про то, что были мы когда-то
ого-го какими молодыми... ))

Да мы и щас еще иго-го!))

- живы будем, Сергунь, не помрём... :о)) - а чтиво занятное...

Спасибо, Иван Михалыч, я очень рад что нравится) Эх, и правда, пожить бы))
А книжка моя, как последнее время выясняется, уходя в плавание, все больше становится похожа на некий пухлый тест :)) Пока затрудняюсь определить, на что этот тест, но на что-то явно в мире исчезающее :))

Слав, а в чем ты не согласен с с Л.А.? Как-то я заболтал тему, забыл уточнить)

Ни в чем, Серёжа, совершенно...
это просто фигура речи... ))

Понял) Просто я-то кое с чем не согласен, подумал, вдруг и правда не я один))

Брав-ВО!!!   Брав-ВО, Серлас!!! Как хорошо, что я, наконец, отважился прочитать этот текст! Эту поэзию!!!
Всё объём прозаический отпугивал.  И мог пропустить прекрасную поэзию, единственную, кстати, на ленте.

"Большая круглая кнопка из некогда прозрачной красной пластмассы засветилась изнутри тлеющим угольком. Вверху загудело, привычно уютно, почти заурчало, как будто я слегка потревожил, или наоборот, оправдал ожидания огромного пушистого кота, дремлющего где-то на небе".
Здорово! Спасибо, Серёжа, и прости, что стал редко заходить. Трудный период и т.д.
Удачи тебе и роману!

Спасибо, Вячеслав Фараонович, время показывает, что, оказывается, нужно действительно много отваги, чтобы читать эту книжку, особенно до конца) Пока осилили немногие, я ведь не старался угодить читателю, писал так, как представлял себе именно такой идеальный вариант текст для конкретной истории, то есть, единственно возможный его вариант)
Я не обижаюсь, наоборот, молюсь по мере хилых силенок и держу кулаки, чтобы все было хорошо) Сам редко стал заглядывать. За пожелания роману - отдельное спасибо! Дай-то Бог! 

Да сбудется!
Всё будет абгемахт, Сергей!
Не сомневайся!!!
:)))

Не сомневаться? А как это? :)))

- а так, Сергунь, как это делает Фараоныч… :о)) - лыцарь без страха и упрёка...

Молча!
Чтобы не давать повода шавкам подтявкнуть!-:)))