Джордж Сантаяна. Пятьдесят

               

Неслышно возраст руку мне кладёт       

в мою, изящно время измеряя,

и счёт неукоснительно ведёт;

не шумный. Мы ведь не на карнавале.

Здесь милая беседа, быстрый взгляд,

Воспоминаний лёгкий водопад.

      Друзья и наша радость,

алмазы сохраните наших встреч

          и болей сжатость.

    Век помнит нашу старость

и всё, что от неё ему досталось.                   

И наша жизнь светлей, чем чей-то скетч.


Природа лёгкою рукой,

обсыпала свой космос огоньками

мельчайшими. Мы с ними и с собой

        летим куда не знаем сами

под сводами смеющихся небес,

непостижимых и недостижимых.

Покаялись в грехах – и изгнан бес;

и снова торжество ошибок милых.              

 

И юности слезинки превратились

в застывший жемчуг в серебре волос;

стихи любви давно остепенились,

подмёрзли блёстки в окоёмах слёз.

          Вуалью снят вопрос.

И грудь, и голова угомонились.

          В мерцаниях одежд – 

оттенки осени и всех садов роса,

и лучших роз не слышны голоса.

 

Мириады свеч стремятся свысока                                   
играть с бриллиантами в твоей короне;

и звезды, чей свет ангельски объял

            младые дни,                               

несут твоим глазам лучей огни.
И прошлого всегда в груди накал
жив пульсами предсердий;
и мягкие акценты языка
внимают теням милосердий.                         

 

          Уймись. Пир подождёт.                             
Ночь нынче здесь без завтрашнего дня.                         
Ненастий и печалей всех возня                                           

          не укротят несносную свечу                                                 
и полуночников, гуляющих вразброд.                     

          До раута – молчу.                 

А там – услышим только «Аллилуйя!» 

Укачанные уж в который раз,

          обманем этот час,

не раскрывая глаз, с улыбкой и танцуя.   

 





A MINUET ON REACHING THE AGE OF FIFTY   

Old Age, on tiptoe, lays her jeweled hand
Lightly in mine. Come, tread a stately measure,
Most gracious partner, nobly poised and bland;
              Ours be no boisterous pleasure,
But smiling conversation, with quick glance,
And memories dancing lightlier than we dance—
            Friends, who a thousand joys
Divide and double, save one joy supreme
            Which many a pang alloys.
            Let wanton girls and boys
Cry over lovers' woes and broken toys.                         

Our waking life is sweeter than their dream.

Dame Nature, with unwitting hand,
Has sparsely strewn the black abyss with lights,
Minute, remote, and numberless. We stand
            Measuring far depths and heights,
            Arched over by a laughing heaven,
Intangible and never to be scaled.
If we confess our sins, they are forgiven;
          We triumph, if we know we failed.  

                     

          Tears that in youth you shed,
Congealed to pearls, now deck your silvery hair;
          Sighs breathed for loves long dead
Frosted the glittering atoms of the air
          Into the veils you wear
Round your soft bosom and most queenly head;
          The shimmer of your gown
Catches all tints of autumn, and the dew
Of gardens where the damask roses blew;


The myriad tapers from these arches hung
Play on your diamonded crown;
And stars, whose light angelical caressed
Your virgin days,
Give back in your calm eyes their holier rays.
The deep past living in your breast
Heaves these half-merry sighs;
And the soft accents of your tongue
Breathe unrecorded charities. 

                                          

Hasten not; the feast will wait.
This is a master-night without a morrow.
No chill and haggard dawn, with after-sorrow,
Will snuff the spluttering candle out
Or blanch the revelers homeward straggling late.
Before the rout
Wearies or wanes, will come a calmer trance.
Lulled by the poppied fragrance of this bower,
We'll cheat the lapsing hour
And close our eyes, still smiling, on the dance. 

У произведения нет ни одного комментария, вы можете стать первым!