Издание "У Голубой лагуны" устами благожелательных критиков, в том числе - упомянутого выше Данилы Давыдова, разрекламировало себя как фундаментальный труд, посвященный "неофициальной поэзии советского времени". Причем, по мнению составителей, именно эта теневая на тот момент поэзия и была главной ветвью русской поэзии позднесоветского периода. То есть, профессиональная советская поэзия подспудно объявлялась "официозом", не стоящим ни гроша, а поэты, опубликованные в многотомнике "У Голубой лагуны", как бы скопом, по самому факту публикации в многотомнике, записывались в гении или хотя бы в значимые литературные величины. Вот как характеризует труд Кузьминского критик Данилов: "Дело в том, что пространство неофициального письма являло собой достаточно уникальный феномен, отличный и от неконтинуальных образований (фольклор, примитив), и от континуально-целостных, иерархически выстроенных (будь то литература в эпохи относительно независимого существования или официозная советская литературная машина) <...> Литературный (да и всякий) андеграунд системен, но это система разомкнутая, максимально неоднородная, несогласованная, дискретная, вне- или, точнее, многоиерархичная. Рассредоточенность авторов, их вынужденное незнакомство со всем контекстом несоветской словесности вели к созданию субиерархий — кружков, групп, самиздатских журналов; <...> Однако, на определенном этапе, для ряда деятелей неофициальной культуры стала очевидной необходимость связи, проявленности всего ценного, что есть в рамках андеграундного поля. По причинам, которые здесь нет места обсуждать, центром консолидации стал Ленинград. <...>
Это <то есть, системность андеграунда, как следует из текста статьи> особенно ценно на фоне характерной для русской словесности всех флангов и в любые времена особенности изымать из архива культуры все, сколь-нибудь не укладывающееся в прокрустово ложе той или иной идеологии, того или иного вкуса, той или иной партийности. Болезненное желание, часто упреждающее реальное течение истории, увидеть “сухой остаток” словесности, канонизировать его и сделать незыблемой основой литературной иерархии — вот подлинный бич писательского мира, ложный снобизм под видом хорошего вкуса, на деле же — лень плюс безграмотность, дающие в результате патологическую боязнь познания. Четыре великих поэта, или десять, или двадцать, — все равно это брезгливое самоограничение неплодотворно, ибо плодит на следующих этапах все большее и большее замыкание на собственных конструктах, все большее и большее удаление от реалий литературного движения...". Остается сказать, что критик Данилов описывает как раз фольклор, системность которого заключается не в языке или отточенных литературных приемах, а в принадлежности тому или иному месту бытования автора, тому или иному условно-народному говору, тем или иным частным идеям. Именно к необработанному (читай: самиздату) фольклору советская система книгопечатания относилась максимально презрительно.
По нашему скромному мнению, настоящая литература и есть "сухой остаток" общественно-значимых попыток изложить свое мнение об общих проблемах. И этот сухой остаток коренным образом отличается от фольклора, которого нынче пруд пруди на просторах Интернета. В посылах Данилы Давыдова проглядывает конфликт между двумя системами управления - западной, основанной на инновациях и свободном рынке, и восточной, тяготеющей к вечным нравственным ценностям и соборности. Разделение культуры андеграунда, якобы опирающейся на западные свободы, и официально-признанной, подцензурной культуры, идет еще от времен раскола между культурой прежней, дореволюционной России, и культурой постреволюционной, если уж не идти вообще в петровские и допетровские времена. Но подобные смены вех бывали и в других странах, а существование в России "двух культур", хотя и с натяжкой, можно отнести разве что к эпохе Пушкина! На самом деле мы имеем дело с противостоянием фольклора, городского или сельского, ленинградского или московского, - и искусства отточенного письма, которое и следует называть настоящей Поэзией. Давыдов, как и многие другие адепты "западничества", присваивает андеграундной культуре статус истинной, нутряной поэзии, а любую поэзию, опубликованную в советской печати, объявляет выхолощенной. Стоит лишь приглядеться, и подобные оценки мы увидим уже в сетевой культуре нашего времени. Метод Кузьминского пошел в массы. На самом деле это одна из наиболее характерных черт фольклора - объявить культуру своего местечка, свой образ жизни, свои взгляды непогрешимыми, а альтернативные взгляды и альтернативные произведения - "чужими" и никчемными. И все это вне зависимости от уровня текстов!
Сетевой фольклор, как и фольклор, собранный и опубликованный Кузьминским, очень похож на настоящую литературу, особенно, если смотреть глазами неискушенного читателя, собрата по месту проживания, тусовке, по принадлежности к тому или иному сетевому социуму. Это как бы известный принцип "стеклянного потолка", когда нижестоящий персонал фирмы не чувствует свою принципиальную отделенность от сотрудников высшего звена. Есть лишь несколько неочевидных критериев, по котором можно отделить одно (фольклор) от другого (серьезная, профессиональная литература) и понять, с чем мы имеем дело.
Прежде всего, серьезный автор пишет от лица литературной маски, а не излагает на бумаге порывы собственного "Я". Во вторых, литературный язык это совокупность литературных приемов, а не сколок с устной речи, пусть даже самой образной и богатой на словесные находки. В-третьих, низовые культурные пласты, свободно проявляющие себя, например, в частушках или анекдотах, не могут попасть в литературное произведение, кроме как через сложную систему литературных зеркал. Это все давно изучено литературоведами, но вряд ли известно всем. В том числе, и присутствующим...
(продолжение следует)