Случай. Литературный фельетон

        Заказал мне господин Питиримов статью. Ну, что значит – заказал? Сказал, напиши-де статью (в одну восьмую, по пятнадцати копеек за строку), я её публиковать буду, потому что мне, положим, публиковать нечего, и я очень в этой твоей статье нуждаюсь. Делать нечего, пришлось писать. Писал я статью усердно, в поте, что называется, лица, весь вечер. Написал.
        На следующий день вызывает меня господин редактор к себе в кабинет. И вместо положенного «здрасьте» или «не угодно ли шляпочку вон на тот гвоздь повесить», начинает господин редактор радикально на меня повышать голос, то есть попросту кричать. И кричать, между прочим, не на шутку: «Что это ты, низкий человек, мне здесь написал и как я это, пардон, публиковать буду?!» Положим, публиковать, как всегда публиковали, однако-с очень я не люблю, когда на меня голос в таком тоне повышают. А надо сказать, написал я статью об одном не ахти каком поэте, который вдруг возьми, ни с того ни с сего, и повесься. Дело давнее, и причин я не касался. Однако я и представить себе не мог, что мне с этим поэтишкой такой, прошу прощения, акцидент случится. В общем, пока я себе тихонько соображаю, как бы мне из редакторова кабинета без последствий выбраться, продолжает господин редактор кричать и руками размахивать: «Напиши, – кричит, – чтобы это интересно было, потому что ты-де написал неинтересно и все об этом знают, и в четырёх газетах об этом уже написано». Положим, не в четырёх, а в трёх, но разве тут поспоришь! Осторожно так спрашиваю, как же мне это написать? «Как обычно, – кричит редактор, – как все это пишут. Напиши о погоде сначала, ведь в газетах пишут о погоде, потом о времени и месте, на основе газетных статеек и (тут он покосился на меня) собственных знаний, отражающих время, политику, место России в умах (экая, брат, шельма!) и роль русской антилигенцыи, потому что я никогда не знаю, как это слово пишется».
        В общем, натуральный скандал.
        Пришёл я домой, засел за письменный стол и начал писать: «Был хмурый трагический декабрь такого-то числа и такого-то года. Погода была такая, что хоть бери верёвку и вешайся. N, известный российский поэт, недолго думая, взял верёвку и повесился. Время и место для этого были выбраны самые что ни на есть подходящие: тихо, спокойно, никто не мешает, хоть всю ночь вешайся. Когда N вешался, он успел с грустью подумать о судьбах покидаемой России, потому что в России в это время творилось невесть что: настоящее брожение умов, которое ни одна нормальная человеческая психика не выдержит. Психика у известного российского поэта была та ещё, однако и она не выдержала. И N совершил этот ужасный поступок, о котором потом, правда, сильно жалел. Русская интелигенция, узнав о гибели народного кумира, была, что называется, в трансах, и три дня в рот ничего не брала и вела самый пристойный образ жизни. Однако дело случилось под Новый год – и, хочешь, не хочешь, а употребить, положим, надо. В общем, интиллегенция очень скоро пришла в себя от этой утраты и даже стала что-то в газетёнках пописывать. И, надо сказать, роль свою выполнила с честью».
        К моему труду отнёсся господин редактор крайне хладнокровно, если не сказать флегматично. Проорал во всё горло «Вон!», а у меня, между прочим, нервы, и указал дрожащим перстом на дверь.
        Такой вот мне анекдот вышел с этим поэтишкой.

        Собкор газеты "Помпезная Руфь" Пётр Шпильскiй.



Хе-хе-хе...
у нас с этим запросто...

Очень забавная стилизация. Со знанием дела.
А.М.

Очень симпатично и фельетонно истово! Наташа - понравилась "штучка", стильная!
С уважением,
ИльОль

Правдиво. Кто знает эту кухню, подтвердит.)


С уважением,