сказка

Жили тапочки в мешке,
Были тапочки на Саше...
Растворился вдалеке,
Значит мало кушал каши.

Мало пил он молока
И гранатового сока...
Как дорога далека
Из далёкого далёка!

Эти млечные пути
Можно ль в тапочках пройти?

Больше года скорбный Кельвин
Среди звёзд провёл в полёте.
Я же более полвека
Мчался к альфе Водолея.
И ещё теперь в полёте,
И вокруг холодный космос,
Нет пути конца и края.

И когда меня не станет –
Оживит стихи, быть может,
Океан чужой планеты,
Как когда-то оживлял он
Образ твой в моих напевах...

Нет, не может протоплазма
Оживлять рождать, лелеять.
Да и нужно ли? Мгновенье
Смерти – смертью умирает.

Вспомнил школу на досуге
И за парту сел скорее,
Чтоб не умерли от скуки
Бесшабашные хореи.

Взял я ручку и альбом,
Вывел профиль я потом –
В феске, с кисточкой погуще,
Красный нос затем расплющил;
Оттопырил уха синь,
И в конце шепнул: «Аминь!».

Тихо так, чтоб тот не слышал,
Тот, что мной изображён.
Где-то здесь, за дверью он
Притаился и не дышит.

Коля, Коля, не боись
И за дверью не таись.

Твой характер мне неведом,
Потому что нет его.
Хоть полвека шёл ты следом,
Я не понял ничего.

Говорить не буду много:
Коль с того не вышло б бед –
Одного б хватило слога
Чтоб наметить твой портрет.

Пятьдесят семь лет минуло
Или пятьдесят и восемь,
А не вырос ни на йоту
Несмышлёный первоклассник.

Ничего не понял бедный,
Никаких не вынес знаний,
От урока до урока
Просчитав ворон за партой. –

Разве – знание о том, что
Не бывает правды выше
Человеческого сердца:
Счётных палочек в футляре.

Хорошо прийти с мороза,

Холод губ твоих горячих.

      Столетник и мёд

Взять столетник годовалый,
Выжать сок горчащий-мякоть
И смешать с гречишным мёдом,
Что темней медов цветочных.
Настоять – и пить по ложке:
Помогает от пожара
В пищеводе – от изжоги.

Настою свои хореи,
Буду пить перед обедом
По столовой ложке; утром,
Красным вечером – по чайной.