* * *

(из «Поленовского дневника»)

Безлика осень в ноябре. Слезится воздух.

Вороний прокрик в тишине как повисает

над утром в парке. Удивительно – не поздно,

не поздно даже то, что ускользает.

От одинокости, от слабости, от скуки,

где света за день меньше, чем простуды,

где у Цветаевой бы опустились руки:

синдром Тарусы для сорочьей пересуды.

И эта с виду равнодушная стихия,

когда ноябрь, примиряясь, с белым флагом

сдаёт позиции, вчера ещё лихие,

во всех цветах, отмеченных отвагой.

Карабкаясь за белкой, глаз теряет

в пространной биометрии распада

ориентиры, больше доверяя

природной сметке пристального взгляда.

И колокольный звон Петра и Павла

с погоста Бёховского виден за излукой,

как и прозрение тогда слепого Савла,

в открытой местности быстрее разве звука.

По парку, по аллеям, по сосновым

хрустящим шишкам под ногами бродит осень

с тоской невозмутимой, бестолковой,

предзимье ожидая ровно в восемь.

Скорее в среду, здесь по вторникам безлюдно,

и в сумерках за розовым закатом

ещё мерещится, хотя уже и скудно,

денёк-другой под солнцем с переплатой.

Не рассчитать, не справиться, имея

в запасе ограниченную ссуду

по времени, поскольку вечереет

в шестом часу – загадывать не буду.

Глаза закрою и на призрачную старость,

пойду растаптывать ботинки по сезону,

до ночи мне обещанную малость

под небом тёмно-синего картона.