«Праздник в глуши» — «Почетный прядильщик» — «Наперегонки с поездом» — Эпилог

 

16 июня 1922 г. делегация европейских коммунистов, прибывшая в Москву на заседание исполкома Коминтерна, в сопровождении репортеров центральных газет отправилась автобусом на Балашинскую мануфактуру. Корреспондента «Правды» Л. Шефира, чей репортаж о поездке коминтерновцев на Балашиху по духу напоминает отчет о путешествии колониальных миссионеров к диким племенам Новой Гвинеи, смутило не столько подмосковное бездорожье, сколько название населенного пункта, показавшееся Шефиру, по всей видимости, местным диалектизмом, выходящим за рамки норм литературного языка. Корреспондент решил, что глушь, в которую привезли иностранцев, должна носить более благозвучное наименование, нежели просторечное самоназвание «Балашиха». Так, в правдинском репортаже, «в 25 верстах от Москвы по Владимирской дороге»[1], появился топоним… «Бала́шинск».

«Нельзя сказать, чтобы поездка в Балашинск могла особенно хорошо настроить тех, кто туда путешествует в автобусах, — рассуждал столичный корреспондент (заметим, что никто, помимо редких высокопоставленных визитеров, такой возможности не имел на протяжении, по крайней мере, ближайших десяти лет: регулярное автобусное сообщение между Москвой и Балашихой появилось только в 1932 г.). — Дорога вся в ухабах, так что громоздкое авто все время шаталось, переваливаясь с боку на бок, как судно во время бури. К тому же хлестал ливень, такой изобильный, что дождевые струи через открытое окно и даже через крышу проникали внутрь. И все же делегаты вернулись из Балашинска в чрезвычайно приподнятом настроении, а товарищи итальянцы прямо-таки в восторге (южный темперамент!)».

Представители Коминтерна сообщили рабочим, собравшимся в клубе Балашинской фабрики, некоторые подробности из жизни соратников по борьбе с буржуазией на Западе. Для нас несравнимо больший интерес, нежели рассказ о положении венгерского, немецкого и итальянского пролетариата, представляют портретные характеристики «балашинцев», опубликованные Шефиром в «Правде».  

«Аудитория состояла больше всего из пожилых рабочих и работниц (последних было больше, чем мужчин, ушедших с Балашинской мануфактуры на смену[2]), которые связаны с Балашинской мануфактурой десятки лет. Лица изможденные, желтые, все, как полагается “варящимся в фабричном котле”. Встреча, как и погода, была у нас довольно пасмурная, зато проводы были не только сердечные, по прямо-таки восторженные. Старики, старухи, молодежь окружили автобус, жали руки, кланялись долго вслед, просили не забывать, посещать почаще, оглашали воздух возгласами: “Да здравствует Советская власть! Да здравствует Коминтерн!”. <…> Почувствовалось, что балашинцев захватила героическая борьба венгерского пролетариата. Когда мы выходили из помещения клуба, где происходило наше собрание, ко мне обратился мальчик лет 11­–12 с просьбой:

— А где дядя из Венгрии?

— Зачем тебе?

— Так, хочется посмотреть».

Впрочем, отдадим Шефиру должное: в его публикации все же нашлось место для более важной информации.

«Мы успели до митинга осмотреть ряд учреждений. Ясли, в которых до 300 детей, производят великолепное впечатление. Чисто, уютно и, по-видимому, дети пользуются уходом. Очень хорош детский дом, во главе которого стоит педагог Сухов. В этом доме 60 воспитанников и воспитанниц (сироты, в возрасте от 4 до 16 лет) обучаются грамоте, ремеслам, музыке. Между прочим, мы имели удовольствие прослушать балалаечный оркестр из воспитанников, сыгравший «Интернационал», народные песни. Тов. Барун (делегат из Германии. — А. П.), равно как и другие, были приятно изумлены яслями и детским домом. <…> Выяснилось в разговоре с местными рабочими, что борьба с безграмотностью здесь дала прекрасные результаты. В дореволюционное время количество безграмотных в Балашинске составляло 2/3, а в настоящее время — 2 процента. Здесь имеется довольно недурная библиотека (4000 томов), читальня, театр, словом, в области культурно-просветительной нашими местными товарищами проделана большая работа. Ко всему этому надо добавить, что фабрика работает почти полным ходом. Из 15000 веретен в ходу свыше 11000. Производительность труда почти довоенная».

 

*

 

Балашинскую фабрику, входившую в Богородско-Щёлковский трест, возглавлял в это время человек с «профессиональной» в среде московских текстильщиков фамилией Морозов. В мае 1923 г., на фоне ревизий треста и готовящегося «процесса пятидесяти», Морозов был снят с должности без объяснения причин (информация о его привлечении к процессу нами не обнаружена). «Известия», еще не ставшие рупором суда, негодовали по этому поводу:

«Частая смена руководителей учреждений и предприятий у нас не вывелась и по сие время. Несмотря на усиление темпа экономического строительства и директивы партийных органов, у нас продолжается чехарда. Особенный вред это приносит хозяйственной работе. Предприятие ­— сложный организм, к нему нужно присмотреться, его изучить, а тут вдруг, по мановению волшебного жезла, директора, наладившие работу, снимаются с несомненным ущербом для дела. Опять-таки обратимся к фактам. Нам сообщают из Балашихи, Нижегородской губернии[3], что директор тамошней фабрики Морозов, поставивший фабрику на ноги, увеличивший производительность, уменьшивший себестоимость изделий, снискавший всеобщее уважение рабочих, вдруг снимается без объяснения причин. Интересно было бы знать, чем вызывается такая смена лиц. Ведь, это не игра в бирюльки. По нашему мнению, ко всякого рода перемещениям, особенно в хозяйственной области, нужно относиться весьма и весьма осторожно»[4].

Судя по производственным показателям, Морозов добился определенных успехов в управлении фабрикой: производительность труда за последний год его руководства (с марта 1922 по май 1923 г.) выросла почти вдвое, на 92 процента[5].

После увольнения Морозова руководителем фабрики был назначен Иван Васильевич Красильников. О нем нам известно немногим больше, нежели о предыдущем заведующем, от которого в памяти осталась только фамилия и номер служебного телефона: 7-62[6].

Красильников родился в 1872 г. в деревне Ясенево Кинешемского уезда Костромской губернии. Окончил Императорское Московское Техническое училище, состоял в звании инженера-механика, работал техником на бумагопрядильной фабрике (предположительно — на Ярославской Большой мануфактуре Карзинкиных) и был «навсегда освобожден» от воинской повинности[7]. До назначения заведующим Балашинской фабрики Красильников трудился инженером Богородско-Шёлковского треста.

С его назначением, в июле 1923 г., трест направил на фабрику 8,5 тыс. пудов сырья, и новому руководителю удалось возобновить работу крутильного цеха, простаивавшего на протяжении пяти лет[8]. Развивая производство, Красильникову предстояло осуществить и капитальный ремонт девяти фабричных казарм, в которых жили рабочие (2688 человек, при этом штат рабочих рос постоянно). Система парового отопления казарм не ремонтировалась более 10 лет, с довоенного времени. Трубы пришли в негодность, в жилых помещениях царила сырость, рабочие страдали от малярии и применяли для обогрева пожароопасные печи[9].

Под руководством Красильникова фабрика получила имя Рыкова и установила памятник Ильичу. Однако, как и под началом предшествующих «рабочих директоров», с новым заведующим предприятие проработало недолго. Вечером 23 ноября 1925 г. Иван Васильевич вследствие тяжелой и продолжительной болезни скончался и был похоронен в Балашихе 27 ноября[10].

Богородско-Щёлковский трест «пережил» Красильникова на год. С 1922 по 1924 г. непроизводственные расходы треста достигли 3 млн. рублей[11]. К таковым, помимо прямых злоупотреблений, относилось: содержание подсобных предприятий (совхозов); закупка литературы; расходы на транспорт (вне нужд производства); пособия, субсидии, благотворительность, командировки, квартиры, дома, дачи; отчисления профессиональным организациям и обществам, а также организация массовых мероприятий — съездов, юбилеев, торжеств.

1 октября 1926 г., в соответствии с решением об укрупнении трестов, принятым президиумом ВСНХ, Богородско-Щёлковский трест объединился с Орехово-Зуевским, образовав после слияния Третий государственный хлопчатобумажный трест ВСНХ СССР[12]. Новое объединение, просуществовавшее пять лет, было окончательно ликвидировано в 1931 г., а годом спустя, вследствие упразднения самого ВСНХ (1932), текстильные фабрики перешли в ведение Наркомата легкой промышленности СССР.

 

*

 

Праздники и торжества, съедавшие и без того дефицитные средства Богородско-Щёлковского треста, в Балашихе любили.

«1 апреля у балашинских рабочих был праздник, — весной 1923 г. ликовала вместе с рабочими фабрики «Московская правда». — Они ликвидировали фабричную церковь и открыли там школу 1-й ступени; кроме того, открыли на фабрике профтехнические курсы. С оркестром музыки, со знаменами, устроили шествие вокруг фабрики. На трибуне, где раньше была колокольня, организовали митинг.

— Долой опиум народа — религию; да здравствует наука, да здравствует великий учитель т. Ленин, — раздавалось с трибуны.

После митинга собрались в клубе на торжественное заседание. Вынесли благодарность ячейке РКП и фабкому за насаждение (sic!) культуры и послали приветствие тов. Ленину.

“Дорогой Ильич!

Следуя твоим заветам — учиться, учиться и учиться, — мы, балашинские рабочие, собравшиеся на торжественном заседании в день открытия школы и профтехнических курсов, шлем тебе свой горячий привет и желаем скорейшего выздоровления”»[13].

В представлении советской печати, «балашинцы» боролись с религией весело, с огоньком. «В новом уставе союза текстильщиков есть параграф, запрещающий принимать в профсоюз лиц, ранее эксплуатировавших чужой труд, лиц духовного звания, бывших полицейских и т. п. Устав разбирался и обсуждался всеми рабочими по предприятиям, — бодро рапортовала «Правда» в конце 1922 г. — Рабочие Балашинской фабрики также обсуждали его и вспомнили:

— Стой, ребята! У нас поп — член союза.

— И жандарм есть!..

Спохватились рабочие, посудили, порядили и решили: избрать особую комиссию для проверки состава членов союза, чтобы вымести из него таких “рабочих”. <…> Балашинцы верно понимают задачи союза и оберегают его от всякого сора»[14].

Впрочем, факты, идущие вразрез с религиозной политикой государства, всплывали с незавидным для богоборцев постоянством. «Пора уже снять к шестой годовщине революции в казарме № 3 Балашинской бумагопрядильной фабрики висящие там иконы»[15], — негодовала «Московская правда» в октябре 1923 г. Однако и к новому году борьба с иконами не сдвинулась ни на шаг. «В казармах Балашинской фабрики Богор<одско>-Щёлк<овского> треста в коридорах продолжают висеть иконы. Ячейка и фабком, почему?»[16] Одна из неснятых икон, образ Спаса Нерукотоворного, сохранилась в семье Владимира Петровича и Натальи Михайловны Питиримовых, работавших на Балашинской фабрике с начала 1900-х гг.

Ленин умер 21 января 1924 г., а уже 1 мая рабочие Балашинской фабрики открыли памятник Ильичу. «На открытие собралось несколько тысяч демонстрантов — рабочих и крестьян. Памятник, поставленный на средства рабочих, изображает Ильича, произносящим речь»[17].

К слову, и торжественное открытие в 1919 г. при Балашинской мануфактуре памятника К. Марксу работы Г. Д. Алексеева было «подсвечено» центральной печатью с некоторыми подробностями. В день открытия бюста, 6 июля 1919 г., «Правда» опубликовала анонс: «6 июля с. г., в 6 час<ов> веч<ера>, на фабрике Балашинской мануфактуры Московского уезда состоится открытие памятника Карлу Марксу»[18]. В следующем номере газеты (за 8 июля) вышла репортажная заметка об этом событии. «6-го июля при Балашинской фабрике был открыт памятник Карлу Марксу. К 4-м часам дня собралось много рабочих, живущих в районе Балашинской фабрики. Председателем коммунистического клуба при фабрике тов. Плаксиным была произнесена речь о Карле Марксе. Кроме того, выступали т. Смилга и т. Хитров. Оркестром был исполнен «Интернационал»[19].

Гордое самосознание пролетариата, освобожденное от предрассудков о собственной причастности лишь к материальной части производства, умноженное на элементарную грамотность, породило явление, до 1919 г. совершенно в Балашихе не виданное: на фабрике один за другим стали появляться… писатели. В большинстве своем это были неравнодушные граждане, овладевшие, так сказать, пером и пробовавшие свои силы в жанре рабкоров — нештатных корреспондентов московских газет, сообщавших в редакцию о жизни в поселке. И можно было бы выпустить из внимания сам этот факт, если бы среди многочисленной пишущей братии на Балашинской мануфактуре не работала одна поэтесса — Матрёна Жаворонкова. Оставляя за скобками художественные достоинства ее творчества, полагаем, что именно Жаворонкова стала первым балашихинским поэтом, чьи произведения были обнародованы в центральной печати. Процитируем первое из опубликованных стихотворений Жаворонковой (таких публикаций было как минимум две). Под названием «Призыв женщины-работницы», стихотворение вышло в газете «Правда» 10 июля 1919 г., через четыре дня после открытия в Балашихе памятника Марксу.

 

Призыв женщины-работницы

 

Идите, товарищи, стройтесь в ряды.

Мы, женщины, с тылу поможем.

Не будем тиранам гнуть больше спины,

Отпор за свободу дать сможем.

 

Довольно нам муки, довольно нам слез,

Все сбросим с себя мы оковы.

И в рабство чтоб снова нам всем не попасть,

В бой смело вступить мы готовы.

 

Все то, что добыли кровавым трудом,

В руках мы держать будем цепко.

За красное знамя мы только пойдем,

С винтовкою, сжатою крепко.

 

Мы твердо и смело на подвиг святой

Пойдем все за правое дело.

И если кто вздумает встать на пути,

Мы сбросим и дружно, и смело.

 

Матрёна Жаворонкова, работница Балашинской мануфактуры[20].

 

В 1922 г. Балашинская фабрика вошла в число предприятий Московской губернии, за которыми, по решению Центральной Комиссии Московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов сохранялось прежнее, дореволюционное наименование — фабрика Балашинской мануфактуры[21]. В том же списке «остающихся при прежнем названии» значились также Зелёновская фабрика тонких сукон и Реутовская прядильная фабрика. Переименование, в первую очередь, коснулось товариществ, носивших до революции имена частных владельцев, а также предприятий, удостоившихся имен значимых акторов советского правительства (Дзержинского, Каменева и др.). Однако уже к очередной годовщине революции, в октябре 1923 г., Балашинской фабрике было присвоено почетное имя председателя ВСНХ, Совнаркома и Совета труда и обороны А. И. Рыкова. К торжеству по случаю предстоящего переименования в Балашиху вновь пригласили высоких гостей из Москвы. Ждали и Рыкова, но он не приехал, хотя и был в тот же день зачислен в «почетные прядильщики» фабрики. Столичную делегацию возглавил председатель исполкома Коминтерна Ф. Я. Кон, прибывший в окружении сотрудников «Известий» и «Правды».

Не нужно ходить далеко, чтобы получить представление о том, что представляла собой Балашиха столетие тому назад. «Правда», со свойственной ей непосредственностью, опубликовала подробный отчет о поездке Кона в Балашиху под заголовком «Праздник в глуши».

«Балашиха — маленький фабричный городок с десятитысячным рабочим населением. Небо над городом истыкано большим количеством фабричных труб.

Воскресенье. Сегодня у рабочих фабрики большое торжество. Переименование фабрики именем тов. Рыкова, открытие клуба. Приглашены гости из Москвы — тов. Феликс Кон, Виленский-Сибиряков, т. Ломов, сотрудники «Известий» и «Правды», председатель правления треста и много других.

Около клуба стоят рабочие. Хотят лично встретить гостей. Беседуют. Кто на лавочке сидит, кто на ступеньках.

— Вот уже скоро, — говорит один рабочий, — шесть лет будет, как мы власть взяли, а за все время на нашей фабрике из вождей почти никого не было. Все обещаются, и этим дело кончается. Вот и сегодня, наверно, никто не приедет.

Совсем уже старенькая прядильщица чуть в глаза не вцепилась рабочему:

— Как такое не приедут, лихоманка тебя перекати! Такое торжество и вдруг не при-е-ду-ут.

— Товарищи, дайте дорогу, — гости!

Впереди всех старичок в очках, без пальто, весь седой, а идет как молодой легко.

— Да здравствует наш друг тов. Феликс Кон!

Музыка играет, но ее не слыхать, аплодисменты со всех концов, крики “ура”. Вся масса рабочих пришла в движение. Всколыхнулись.

Все вошли в клуб. Пахнет свежей краской. На сцене президиум. Сзади всех на красных полотнах, натянутых на стену, портреты т.т. Ленина и Троцкого. Ильич как будто наблюдает за всем торжеством.

— Слово для доклада о международном положении имеет представитель ЦК РКП тов. Феликс Кон.

Он говорит просто, без ученых слов, образно и очень “душевно”, как выразился один прядильщик. <…>

— От имени центрального комитета нашей партии я принимаю ваше знамя. Мы воткнем его в центр буржуазной Европы и развернем его только с победой рабочего класса!

Всколыхнулись люди, задрожали стены от криков, вырвавшихся из нескольких сотен грудей рабочих и работниц фабрики.

После собрания рабочим были розданы билеты на обеды в рабочей столовой.

Гостей провожали просто, по-рабочему.

— Не забывайте нас, товарищи! Еще к нам приедете?..»[22]

«Почетный прядильщик» Балашинской фабрики Рыков приезжал на предприятие, названное его именем, как минимум дважды. Информацию о втором его посещении фабрики нам удалось обнаружить в архивах советской периодики.

«6 ноября <1926 г.> Балашинскуо ф<абри>ку Московского уезда, названную именем А. И. Рыкова, вторично посетил почетный прядильщик тов. Рыков. Правда, днем было получено сообщение по телефону о том, что Алексей Иванович вряд ли приедет, ввиду его необходимого присутствия на III сессии ВЦИК, однако, к 7 час<ам> веч<ера> быстро разнеслась молва о приезде тов. Рыкова.

Клуб, вмещающий не более 800 человек, буквально ломился от рабочих и служащих. Кроме того, приехали крестьяне из ближайших деревень, узнавшие о приезде председателя Совнаркома СССР. В 7 час<ов> вечера т. Рыков, избранный при бурной овации в президиум, приветствовал собравшихся.

Его получасовая речь была выслушана с громаднейшим вниманием. В речи тов. Рыков кратко обрисовал наши недочеты и достижения, отметив рост советского хозяйства за 9 лет и правильное руководство со стороны коммунистической партии»[23].

Имя Рыкова фабрика носила до 1930-х гг., пока сам Алексей Иванович не был снят со всех должностей, осужден и расстрелян.

 

*

 

До открытия пригородных автобусных линий транспортное сообщение между Москвой и Балашихой обеспечивалось посредством железнодорожной ветки, построенной накануне Первой мировой войны Товариществом Балашинской мануфактуры. Тем не менее, Москва постепенно становилась для балашихинцев центром транспортного притяжения. Однако, в силу нахождения конечной станции на ответвлении от основной магистрали Московско-Нижегородской железной дороги, фактически в тупике, а также бедственного состояния локомотивного парка (дефицита исправных паровозов), регулярность отправления поездов из Балашихи в 1920-х гг. оставляла желать лучшего. Локомотив, привозивший пассажирские составы в Балашиху, отцепляли от вагонов и перегоняли на станцию Реутово для работы на других линиях. Вернуться вовремя локомотив не успевал. Постоянные срывы расписания превращали расположенную под боком у Москвы Балашиху в недоступный «медвежий угол». Сатирический фельетон «Дела Балашихинские. Наперегонки с поездом», опубликованный в «Московской правде» в конце 1922 г. за подписью рабкора Петровича, несмотря на условия жанра, достаточно подробно характеризует транспортный хаос.

«В 23-х верстах от Москвы затерялось это самое местечко — Балашиха. Там работают две больших фабрики: Зелёновская мануфактура и Балашихинская бумагопрядильня. Позади Балашихинской фабрики, на площади перед Народным домом, красуется цементный памятник Карлу Марксу. Скверик разбит, чистенько. В Народном доме идут ежедневные кружковые занятия. Ставятся спектакли. Специальный курьер ежедневно путешествует в Москву за газетами. Рабочего люда на Балашихе насчитывается тысчонки две. От станции Реутово по Нижегородской ж. д. до Балашихи идет специальная ветка. Балашихинский поезд ежедневно пытается подвозить вовремя к пересадке рабочих, которым нужно зачем-либо в Москву.

С Балашихи поезд должен по расписанию отправляться в Реутово в 4 час. 20 мин. дня. К этому времени крохотная станция полна рабочими. От скуки идет говор — шумно, как в бане. Иногда люди подходят напиться к баку, якобы с “кипяченой водой”, поверх которой льдинки плавают.

Ровно в четыре часа начальник поезда начинает картошку жарить. Скучновато ожидающим. Ходят, позевывая, на стенах объявления перечитывают. Особенно над кассой — внушительное объявление:

“Довожу до сведения господ граждан, что за уплату билетов платить дензнаками, которые нетребывающие сдачи.

Уполнаркомпуть № 3498”.

Рабочие выучили наизусть это объявление, а паровоза все нет.

— Ну как? Повезет ли сегодня? — набрасываются они на начальника поезда.

— Обожди, позвоню! — отвечает начальник.

Долго звонит и не спеша докладывает:

— Паровоз в ремонте, ужо починяют, пришлют.

— Ах, дуй вас горой, опять пешком! Идем, ребята, на Салтыковку!..

— А далеко? — спрашивает случайный пассажир.

— Пустяк, шесть верст...

И идут ночью — лесом, темными проселками, еле видными тропинками, с билетами, купленными на Балашихе.

Поспевают как раз к поезду в Москву. Едут. В Реутове видят, как мимо с грохотом мчится паровоз на Балашиху — за пустыми вагонами.

Три часа ожидания у рабочих дарма пропадают и эдак частенько»[24].

К 1930-м гг. ситуация с железнодорожным сообщением едва ли улучшилась, усугубившись еще и тем, что многие балашихинцы стали ездить на работу в Москву. Нерегулярное движение поездов и открытие кассы на станции Балашиха за 15-20 минут до отправления поезда (не успевая купить билеты, пассажиры были вынуждены отправляться без билетов с уплатой штрафа или ждать следующего поезда) стало причиной постоянных опозданий и прогулов работников московских предприятий[25].

Тем временем, в самой столице регулярное автобусное сообщение действовало с 1924 г. Системе пассажирских перевозок потребовалось восемь лет, чтобы Балашиха «приблизилась» к Москве (или, как писали в газетах, «стала московским пригородом»[26]). 15 октября 1932 г. Мосавтотранс открыл пригородную автобусную линию № 17. Маршрут, начинавшийся от Нижней Радищевской улицы, пролегал через Таганскую площадь по Большой Коммунистической, Ульяновской и Тулинской улицам, затем через заставу Ильича следовал по шоссе Энтузиастов и в деревне Николаевка сворачивал в Балашиху. 22-километровая линия насчитывала 15 регулярных остановочных пунктов: Нижняя Радищевская улица, Таганская площадь, Пролетарский совет, площадь Прямикова, застава Ильича, товарная станция Курской железной дороги, Старообрядческая улица, Дангауэровская станция, завод «Теплобетон», железнодорожный мост во Владимирском поселке, Новогиреево, Ивановская фабрика, Николаевка, фабрика имени Чичерина, Балашиха. Стоимость проезда от Таганки до Балашихи составляла 80 копеек[27].

Менее чем через год, летом 1924 г., Мосавтотранс удвоил количество автобусов на линии Москва­–Балашиха[28], что свидетельствовало о востребованности нового маршрута и сулило обширные перспективы развития восточного пригорода Москвы. В конечном счете, именно это и сыграло ключевую роль при проектировании первой линии совершенно нового вида пассажирского транспорта — шаропоезда.

Монорельс, способный развивать скорость до 300 километров в час, был спроектирован инженером Н. Г. Ярмольчуком в 1932–1933 гг. Поезд Ярмольчука приводился в движение посредством больших (два метра в диаметре и метр в ширину[29]) обрезиненных «шаров» с электродвигателями внутри, отчего и получил название «шаропоезд». В свою очередь, железнодорожный путь уступал место «лотку» в виде полукруглого в сечении бетонного желоба. Его конструкцию разработал Ленинградский институт инженеров транспорта. По мнению изобретателя, шаропоезд удачно сочетал основное качество железной дороги — массовость перевозок с большой скоростью и безопасностью передвижения[30].

Изготовлением оборудования для подвижного состава шаропоезда занимались ведущие машиностроительные предприятия страны. Завод «Динамо» должен был не позднее октября 1934 г. изготовить 4 мотора для опытного вагона. К этому же сроку завод «Можерез» обязался выпустить один вагон и шаровые колеса к нему. Для покрытия шаровых колес резиной Подольский завод «КЭС», Калужский и Вятский машиностроительные заводы сконструировали вулканизационный котел, прикаточные станки и другое оборудование. Ленинградский завод «Красный треугольник» и предприятия треста «Каучуконос» разработали состав резины. Покрытие шаров резиной было поручено московскому заводу «Каучук»[31].

После успешных полевых испытаний уменьшенной модели шаропоезда было принято решение о строительстве экспериментальной магистрали. Решением Совнаркома от 13 августа 1934 г. Народному комиссариату путей сообщения было поручено построить и сдать в эксплуатацию в опытно-эксплуатационную дорогу Ш-4 «Москва­–Ногинск»[32]. В соответствии с принятым планом строительства были составлены схемы шести будущих станций: Измайлово-Московская, Балашиха, Купавна, Обухово, Электросталь и Ногинск[33]. Полевые работы по отбивке трассы 53-километровго участка завершились в июне 1934 г.[34] Президиум Мособлисполкома согласился с предложением построить первую линию шароэлектропотковой дороги от Москвы до Ногинска и в связи с тем, что по проекту требовалось произвести «некоторую вырубку леса», выделил специальную комиссию, которой было поручено окончательно уточнить предложенный проект трассы[35].

Московский вокзал скоростной дороги планировалось построить у Измайловского парка культуры и отдыха, недалеко от конечной остановки трамвая № 14[36]. Согласно проекту, после эстакады через речку Серебрянку трасса пролегала по опушке Измайловского леса. На девятом километре, у Вешняковского пруда, она пересекала шоссе Энтузиастов и тянулась вдоль его правой стороны. На этом участке были запроектированы 3 станции: на одиннадцатом километре — у Балашихи, на двадцать шестом — у Купавны и на тридцать четвертом — у Обухова. После Обухова трасса уходила от шоссе на Электросталь и пролегала по главной улице рабочего городка. Далее «лоток» шаропоезда пересекал железнодорожную ветку Фрязево–Ногинск, и на 53-м километре, около железнодорожной станции Ногинск, была запроектирована конечная остановка. Депо и ремонтные мастерские шаропоезда планировалось открыть в Балашихе[37], а строительство линии завершить в 1935 г.[38]

Этот удивительный проект был свернут по причине колоссальных затрат на строительство, недочетов в проектировании «лотка» и забыт так же быстро, как появился. Сама идея электропоезда, способного развивать скорость до 300 километров в час, опередила свое время на несколько десятилетий. Разговоры о магистральной линии (наземного метро или скоростного трамвая) вдоль шоссе Энтузиастов звучат и по сей день, а жители прилегающих микрорайонов Балашихи продолжают добираться до столицы «наперегонки с поездом», пользуясь, в основной своей массе, автобусным сообщением.

 

Эпилог

 

 

В заключение этой книги и, в целом, в завершение предпринятой нами попытки наиболее подробно и полно отразить историю Балашихинской хлопкопрядильной фабрики за первый век ее двухсотлетнего существования преподнесем краеведческому сообществу еще один документ.

Вернемся в бурный 1918 год, в период интервенции в России Центральных держав. Речь идет о принятой 26 февраля 1918 г. (по новому стилю) резолюции отряда Красной гвардии при фабрике Товарищества Балашинской мануфактуры. Это обращение уходивших на фронт балашихинцев к своим землякам, благодаря характерным речевым оборотам (в отличие от многих олитературенных впоследствии пассажей — например, известного отрывка из письма Крупешина и др.), производит впечатление оригинального текста. Опубликованная Леонидом Лосем в газете «Труд» в 1932 г., резолюция балашинских красногвардейцев не включалась в краеведческие сборники и, если не ошибаемся, за последние 94 года републикуется нами впервые.

«Резолюция отряда Красной гвардии при фабрике “Т-ва Балашинской мануфактуры”.

Мы, красногвардейцы, общим собранием 26 февраля 1918 г. в защиту революции едем все на фронт и просим товарищей:

1. Поддержать наши семьи и дать сукна по четыре аршина бесплатно.

2. Чтобы жалование получали наши семьи исполна, дети должны обеспечены быть всем.

3. Выдать папахи, перчатки и снабдить конвертами и почтовой бумагой по скольку[39] возможно и по карандашу.

Товарищи, мы уезжаем защищать нашу революцию и просим вас — будьте стойки и не давайте власть капиталистам. Вы должны объявить диктатуру буржуазии, как они нам объявляли и сосали нашу кровь, товарищи, сознайте и не будьте трусы перед капиталистами и их приспешниками.

Прощайте товарищи, да здравствует власть советов и Красной гвардии.

Приняли единогласно. Сотник Н. Зайцев. Комиссар Красной гвардии Савельев, февраля 27/14 1918 года»[40].