*    *    *

Дожить, дотянуть до осени, до глубокого октября,
Когда опадает солнце, и утренняя заря
Смотрит подслеповато, лишнего не говоря,

Когда вещество, из которого выточен быт,
Приятно на ощупь, податливо, в глазу не рябит,
Когда раскаленный оползень лета почти забыт.

Но мир скрежещет на поворотах, поскрипывает на бегу.
В нём тикает, хрюкает, стонет, щебечет «ку-ку».
И с этим поделать я ничего не могу.

Вот так же моя машина – бегает, шустерит,
Но что-то не то в ней: мигает, пахнет, искрит,
И храп её не похож на чистое пенье харит.

Я еду к автомеханику, говорю: «Посмотри:
С ней явно беда, какая-то дрянь внутри.
Ей месяц остался, а надо хотя бы три».

Механик вздыхает, тщета как броня на нём.
«Вот здесь, – говорит, – подкрутим, тут подвернëм –
Полгода протянет, а дальше – гори огнем».

И тонущий мир подлатывают по чуть-чуть
То емь, то сумь, то саамы, то весь, то чудь.
Мне тоже порой предлагают, но я молчу.

Я не спасатель и не Спаситель, и зря
Меня призывают жизнь отдать за царя.
Мне надо доплыть до глубокого октября –

Ведь осенью не умирают – во всяком случае, тут.
Стада к ноябрю тучнеют, цветы цветут
И жизнь наполняется смыслом, как надувной батут.

А значит можно торчать на краю земли,
Смотреть на блеск облаков в голубой дали
И камни бросать в одиссеевы корабли.