Обручев и «обручевщина»

 

 

Обстоятельства, в которых в 1922 г. оказался едва учрежденный Богородско-Щёлковский трест, носили все признаки системного кризиса — сырьевого, топливного, кадрового, финансового, социального. Государство, не имевшее возможности изыскивать средства в бюджете, переведя тресты на хозрасчет, фактически устранилось от исполнения социальных обязательств перед рабочими национализированных фабрик, возложив эти функции на администрации трестов. Богородскому объединению предстояло не только вернуть текстильной отрасли восемь разграбленных и разоренных за время Гражданской войны фабрик, но и вытянуть на сколько-нибудь приемлемый уровень условия жизни рабочих в фабричных поселках.

Прежде всего, тресту требовались квалифицированные управленцы. В рабочей среде таких были единицы, и те не имели опыта заключения коммерческих сделок, сырьевого обеспечения производства, навыков управления стратегией, планирования, финансами и экономикой предприятий. Тот же Н. П. Четвериков, до революции работавший на Балашинской мануфактуре мастером цеха, мог управлять фабрикой как производственной единицей, решая тактические задачи восстановления, но не объединением фабрик, взвалившему на свои плечи миссию Морозовых, Луннов, Карзинкиных, Четвериковых — бывших крупнейших собственников мануфактурного бизнеса. В этой связи отраслевым руководством было принято решение о привлечении к управлению трестом опытных представителей дореволюционных администраций подмосковных мануфактур, лояльных советскому правительству. Этот тактический «шаг назад» (как и НЭП в целом) вернул на сцену, пусть на короткое время, прежних коммерсантов и управляющих. Когда работа фабрик была восстановлена, от этих «спецов» поспешили избавиться навсегда. Сам термин «спец» в середине 1920-х годов употреблялся, зачастую в негативной коннотации, по отношению к управляющим, бухгалтерам, инженерам, технологам и т. д., являвшимся представителями сверженной государственно-политической формации, выходцам не из рабочей среды.

Председателем Богородско-Щёлковского треста был назначен С. А. Киров — старый большевик, имевший пролетарское происхождение, подпольщик, член РКП(б) с 1909 г., а его заместителем и заведующим коммерческого отдела — «рабочий директор» Реутовской фабрики В. Б. Кузнецов. Их функции носили исключительно номинальный, если не сказать «декоративный» характер, нацеленный на поддержание культивируемого тезиса о том, что фабриками управляют рабочие. Помимо них, в правление были включены А. С. Карабанов (в должности заведующего производственно-техническим отделом) и В. А. Горбунов (назначенный заместителем Карабанова) — инженеры-текстильщики морозовских фабрик «с весьма солидным стажем».

Последним в состав первого правления треста, на должность коммерческого директора, был приглашен Николай Александрович Обручев — инженер-технолог, в недавнем прошлом — управляющий директор Никольской мануфактуры Морозовых. Формально находясь в подчинении у Кузнецова, Обручев фактически консолидировал управление всей финансово-хозяйственной, производственной и торговой деятельностью объединения. На «процессе пятидесяти» в конце 1923 г. именно он был назван «злым гением» и «полным диктатором» треста, «акулой», «дельцом крупной складки», «человеком темным, с темным прошлым», «маэстро преступных комбинаций», «тюремным “Иваном” среди арестантской шпаны» и т. д. — с легкой руки корреспондентов центральных газет. Газета «Правда» предприняла было попытку ввести в новояз нарицательный термин «обручевщина», но он не прижился. Газетчики поспешили выдать желаемое за действительное: тюрьмы и даже приговора суда Обручеву удалось избежать.

Ни председателю треста Кирову, ни его заместителю по коммерческой части Кузнецову, мало что смылившим в своей работе (что впоследствии было признанно судебным следствием и печатью), а Карабанову, Горбунову и Обручеву — и даже не в меньшей степени, нежели «рабочим директорам» входивших в трест богородских и щёлковских фабрик (включая Балашинскую и Реутовскую мануфактуры) — было обязано объединение восстановлением в короткие сроки полуразрушенных производств (и суд, и газеты, по известным причинам, отказались принять этот факт).

Крупные текстильные мануфактуры, такие, например, как Болшевская, закреплялись в ведении треста в остановленном состоянии «как государственная ценность для сохранения и возможного пуска, когда финансовое состояние треста позволит»[1]. Решения о вводе фабрик в эксплуатацию сопрягались со значительными расходами на ремонт зданий и оборудования в условиях почти полного отсутствия средств. Вспомним в этой связи историю пуска богородской Истомкинской фабрики с участием Четверикова (из третьей главы нашего очерка). Аналогичным образом обернулось восстановление производства на полуразрушенной щёлковской фабрике Людвига Рабенека, которая, к изумлению корреспондента «Московской правды», «возродилась, как феникс из пепла»[2] (будто сама собой), и строительство новой плотины Юсуповской фабрики.

В начале 1922 г. трест отпускал продукцию за наличный расчет исключительно государственным учреждениям, в то время как отпуск товаров кооперативам и частным лицам осуществлялся путем натурального товарообмена. При этом трест вынужден был закупать, в том числе за наличный расчет, продовольствие, топливо и «предметы материального снабжения» для рабочих[3]. Вскоре тресту стала доступна реализация продукции за наличный расчет коммерсантам, но тут же пришлось отгружать товары в кредит государственным учреждениям, накапливая, тем самым, дебиторскую задолженность.

Дефицит наличных дензнаков приводил к проблеме выплаты зарплаты рабочим. В середине июня 1922 г. рабочие Реутовской фабрики, за неимением в тресте денег, не могли получить зарплату за май и, кроме того, были «должны фабрике около 18 миллиардов за продукты, выданные к Пасхе (в это время фунт колбасы стоил 5 млн. рублей; примеч. наше — А. П.), и при низкой расценке труда никак <не могли> рассчитаться»[4].

Бытовые условия рабочих, на примере той же «Реутовки», представляли собой удручающую картину. Проживание в казарменных комнатах (и это в сравнительно сносных условиях) по 4–5 человек было распространенным явлением в фабричных поселках вплоть до 70-х гг. XX в. Однако положение сезонных рабочих «Реутовки» (около 90 человек) оказалось катастрофическим. Сезонники ютились «на скотном дворе, в скверном помещении, в котором весь воздух был пропитан ядовитым “благоуханием” скотного навоза, находящегося около самых окон и крыльца и похожего на вулканы с жидкой лавой внизу, откуда приходится иногда вытаскивать “по ошибке” застрявших телят или овец»[5]. Обратив на это внимание, администрация треста приняла решение о строительстве при фабрике пяти деревянных домов. Одновременно, в течение лета 1922 г., осуществлялось строительство жилого дома для рабочих торфозаготовок Реутовской фабрики, для чего прямо на торфоразработки трестом была направлена плотницкая артель. Не обошлось без конфликта интересов. Рабкор «Правды» П. Гай сообщал через газету, что в угоду «спецу» из отдела топлива некому Овчинникову, возводившему себе дом в Салтыкове, артель плотников «перебросили», застопорив строительство дома для рабочих. «Интересно знать, за чей счет гр. Овчинников строит себе дом? — задавался риторическим вопросом рабочий корреспондент. — Нужно расследовать и виновных привлечь к суду»[6].

В марте 1922 г. трест инициировал достройку дома в Хаевке для размещения рабочих Глуховской фабрики, восстановление после пожара служб при Юбилейной казарме на той же Глуховской фабрике, ремонт лесопильного сарая после пожара на Соболево-Щёлковской фабрике, достройку дома для рабочих на Истомкинской фабрике, восстановление турбинного здания площадью 36 квадратных саженей после пожара на Успенской фабрике в Богородске и ремонт бани на Павлово-Посадской фабрике[7]. Уже в январе 1923 г. крупнейшая в тресте Глуховская мануфактура, насчитывавшая 9,5 тыс. рабочих, была обеспечена топливом настолько, что появилась возможность снабжать им рабочих на льготных условиях, а зарплата рабочим выдавалась аккуратно по ставкам, утвержденным профкомом[8].

К началу 1922 г. подъем производства богородско-щёлковских фабрик выражался в следующих статистических данных. В феврале 1922 г. хлопкопрядильными фабриками, включая Балашихинскую, было изготовлено 43 тыс. пудов пряжи против 29 тыс. пудов, выпущенных в октябре 1921 г. Ткацкие фабрики треста вырабатывали 2658 тыс. пудов суровой ткани против 439 тыс. пудов, выработанной четырьмя месяцами ранее. Количество прядильных веретен за 4 месяца увеличилось со 116 тыс. до 197 тыс. штук, а ткацких станков — с 905 до 3251 единицы[9]. Весной 1923 г. Богородско-Щёлковский трест лидировал среди трестов Московской губернии по выпуску хлопчатобумажной пряжи, выдавая на каждые 100 пудов сырья 81 пуд пряжи[10], занимая практически треть (27,6 процента) регионального хлопкопрядильного рынка[11].

К январю 1923 г. финансовое положение треста выровнялось настолько, что свободные средства позволяли правлению вложить их в подписку государственного «золотого» займа на 46,15 тыс. рублей золотом[12], а в феврале взять шефство над Стрелковым полком Московского гарнизона, направив в казармы 800 комплектов постельных принадлежностей, 18 млрд. рублей на улучшение питания военнослужащих и культурно-просветительские цели, 15 млрд. рублей — на хозяйственные нужды, 3,5 млрд. рублей — на покупку облигаций выигрышного займа и обеспечить «бельевым материалом» комполитсостав полка[13]. К весне 1923 г. в Москве, Богородске, Щёлкове, Петрограде и Минске трестом было открыто 8 розничных магазинов. Летом того же года (подробно об этом мы писали в очерке о Четверикове) Богородско-Щёлковский трест стал крупнейшим акционером Богородского трамвая, вложив в его постройку и эксплуатацию 600 тыс. рублей золотом, а в сентябре, участвуя в Нижегородской ярмарке, продал товаров на 125 тыс. рублей золотом, 35 процентов из которых выручил за наличный расчет[14].

Таким образом, переломив кризисную ситуацию, опытные «спецы» дореволюционной закалки (как выяснилось позднее, «враги республики») вывели Богородско-Щёлковский трест в лидеры текстильного производства за считанные месяцы. На этом их деятельность была прекращена самым жестким и безапелляционным из всех возможных способов — путем возбуждения в отношении трестовиков громкого уголовного дела по обвинению в превышении должностных полномочий и коррупции, с показательным судом и расстрельными приговорами. В 1922 г., преодолевая катастрофическую нехватку наличной валюты, администрация треста была вынуждена отпускать товар частным посредникам дешевле уровня себестоимости, чем охотно пользовались частные перекупщики. Подобная практика, характерная для текстильных объединений, находившихся на полном коммерческом расчете[15], обернулась именно для руководства Богородско-Щёлковского треста самыми тяжелыми последствиями. Сведений о реабилитирующем пересмотре судебных решений, вынесенных трестовикам по «экономическим» статьям Уголовного кодекса РСФСР, нами не обнаружено.

По результатам двух ревизий треста, проведенных коллегией Народного комиссариата Рабоче-крестьянской инспекции (НКРКИ) в 1922 и 1922–1923 гг., были вскрыты факты хищений работниками треста готовой продукции и ряд должностных преступлений, совершенных руководителями первого звена. Государственная инспекция спешила довести дело до суда. На скамье подсудимых оказались сразу 50 представителей треста, включая председателя Кирова, членов правления Карабанова и Горбунова, заведующего розничными магазинами Беляева, посредника Заславского. Еще на этапе предварительного следствия судебный процесс было решено сделать не просто открытым, а показательным — наподобие театральной постановки или аналога современного ток-шоу, если не принимать во внимание суровости приговоров. На вопрос корреспондента «Известий», какими соображениями руководствовался НКРКИ при постановке (sic!) показательных процессов по хозяйственным делам, член коллегии инспекции Розмирович отвечал так.

«<Существует> необходимость мобилизации общественного мнения вокруг типичных дефектов в нашем госаппарате и побуждение таким путем к принятию радикальных и быстрых мер к его исправлению. <…> Постановка ряда показательных процессов важна также и потому, что в силу неизбежной затяжки предварительного следствия дела ставятся часто уже тогда, когда причины, порождавшие злоупотребления, в значительной степени уже изжиты, и суд, как средство борьбы с общественно-опасными преступлениями, в значительной мере теряет свое значение (выделено нами. — А. П.).»[16].

Суд над текстильщиками, проходивший в огромном Голубом (Октябрьском) зале Дома Союзов («вход свободный»), начался 13 декабря 1923 г. и длился 13 дней. В центральной прессе первые анонсы процесса появились задолго до начала заседаний и печатались регулярно, подогревая интерес публики подробностями заранее решенного дела, сатирическими фельетонами и звонкими ярлыками, раздававшимися колумнистами направо и налево богородским трестовикам. Развлекая читателей, «Правда» давала публикации о ходе судебных заседаний вслед за разделом «Театр и музыка».

 «Известия» подвели итоги процесса за полтора месяца до его начала.

«В этом деле, как мир в капле воды, удивительно четко отразились все язвы нашей трестированной промышленности: уродливость структуры, отсутствие всякого плана в работе, отсутствие связи между различными частями единого управленческого аппарата, недостаточность нагрузки работой входящих в состав треста предприятий, отсутствие калькуляции, отвратительное вообще состояние отчетности, доминирующая роль сомнительных посредников и т. д»[17]. В вину правлению треста, без оглядки на ситуацию, в которой он начинал свою деятельность, «Известиями» ставилось буквально всё: высокие, по мнению инспекции, расходы на содержание бездействовавшей Болшевской фабрики (навязанной тресту МСНХ); исключение Истомкинской прядильной фабрики из производственной программы и прекращение ею выпуска пряжи — при том, что фабрика была «в полном порядке» (напомним, фабрику закрыли по решению МСНХ в связи с «концентрацией»); строительство плотины на Юсуповской фабрике, ввиду ее дороговизны (через полгода после процесса в том же ключе НКРКИ высказался и в отношении Богородского трамвая: «Постройка не имела достаточного хозяйственно-экономического обоснования, вследствие чего эксплуатация трамвая оказалась убыточной»[18]); нецелесообразную «конструкцию» треста по соотношению числа прядильных и ткацких производств (будто таким «нецелесообразным» образом «сконструировали» трест его руководители, а не тот же МСНХ); недостаточную загрузку оборудования фабрик; перерасход топлива и превышение норм рабочей силы; установление расценок, «применяясь к ценам рынка»; связь с «нэпманами» [19].

По сведениям «Правды», также опубликованным до начала судебного процесса[20], Карабанову первому «пришла в голову счастливая мысль» организовать «техническую контору» по типу существовавшей до революции империи Кнопа, с одной только целью — «обжуливать советскую власть». Вступив в сговор с коммерсантом и бывшим фабрикантом Заславским, Карабанов и Горбунов «произвели на свет божий» частную торговую организацию «Текстильная индустрия», в которой получали взятки в виде паев за то, что продавали Заславскому на условиях, «достаточно обеспечивающих интересы жульнической шайки», принадлежащую тресту пряжу, «вскармливая», тем самым, «будущего кнопика». Однако вскоре Карабанов и Горбунов вышли из состава пайщиков «Текстильной индустрии». Колумнист «Правды» П. Шубин, что называется, не полез в карман и за ответом на вопрос о причинах такого решения: разумеется, вышли в поисках «более короткого пути, ведущего к Кнопу». Встретив на своем пути коммерсанта Ивана Григорьевича Беляева, Карабанов и Горбунов добились его назначения заведующим розничных магазинов Богородско-Щёлковского треста. Завышая розничные цены и ведя двойную бухгалтерию, Беляев отправлял в карман 10 процентов наличной выручки.

В ходе процесса Карабанов и Горбунов пытались оправдаться тем, что вышли из «Текстильной индустрии» сразу, как только был выпущен циркуляр ВСНХ, устанавливающий запрет на участие работников государственных предприятий в коммерческих организациях. По мнению защитника, факт получения Карабановым и Горбуновым взяток от Заславского следствием не доказан. Беляев, характеризовавшийся своим адвокатом как «человек дела и практики, притом старого закала и старых коммерческих приемов», по официальному договору с трестом, имел 8 процентов с оборота. Однако организационные расходы на содержание розничных магазинов этой суммой не покрывались. Правление треста обещало «надбавить», но обещаний не выполнило, и тогда Беляев установил 10-процентную надбавку на розницу. По мнению защитника, фактических данных о даче Беляевым взяток своим компаньонам суду не представлено[21].

Тем не менее, вину 43 из 50 подсудимых суд счел доказанной и приговорил трестовиков к различным срокам заключения. Большинству из служащих (бухгалтерам, кассирам, продавцам магазинов и т. д.) наказание было сокращено на треть либо вовсе отменено по амнистии. Не удовлетворившись объяснениями защиты, суд фактически применил к Карабанову и Горбунову т. н. обратную силу закона. Беляев, Карабанов и Заславский были приговорены к высшей мере наказания (расстрелу), Горбунов — к лишению свободы сроком на 10 лет со строгой изоляцией. При этом ввиду тяжести совершенных ими преступлений суд не счел возможным применить к ним амнистию.

Председатель треста Киров отделался, что называется, легким испугом. Суд приговорил его к лишению свободы сроком на 5 лет, но, не усмотрев в его деяниях признаков корысти и личной выгоды и приняв во внимание заслуги Кирова перед революцией, постановил считать это наказание условным в течение двух лет[22].

Судьба одного из руководителей треста, уже небезызвестного нам коммерческого директора Обручева, сумевшего в кратчайшие сроки восстановить работу фабрик после революционной разрухи, сложилась самым немыслимым образом. Мало того, что ему удалось скрыться от следствия в неизвестном направлении (ставшего нам известным, благодаря общению с его прямыми потомками), но и само следствие, как ни старались газетчики, раздувая образ «серого кардинала», не предприняло, кажется, никаких активных действий к его поимке. О причинах столь небанального развития «детективного» сюжета остается догадываться. Возможно, органам ГПУ, несмотря на пылкие тирады прокурора и мощные залпы центральной прессы, в действительности нечего было предъявить Обручеву (кроме принятых им антикризисных решений о продаже продукции треста ниже ее себестоимости), либо коммерческому директору «дали уйти» по причине тайного содействия следственным органам. Косвенно об этом свидетельствует не столько сам факт загадочного исчезновения главного фигуранта, сколько то обстоятельство, что никто из близких и дальних родственников Обручева (как в скором, так и в более отдаленном будущем принесшим немалую пользу Отечеству) не угодил под маховик репрессивной машины. Например, один из его родственников-современников, Владимир Афанасьевич Обручев — выдающийся русский и советский ученый, академик Академии наук СССР (1929), Герой Социалистического Труда (1945), лауреат двух Сталинских премий первой степени (1941, 1950), писатель-фантаст (автор знаменитой «Земли Санникова») и популяризатор науки, геолог, историк геологии и горного дела, географ и путешественник. Повторимся, однако, что, в отсутствие у нас доступа к материалам «процесса пятидесяти», мы едва ли вправе строить любые предположения.

Накануне суда, в декабре 1923 г. газета «Правда» на первой полосе, в материале под громким названием «Обручевщина», опубликовала сенсацию: «отыскался след Обручева». Увы, с первых же строк сенсация обернулась пшиком, но грязи автор статьи П. Шубин вылил целый ушат.

«Отыскался след главного героя Богородско-Щёлковского треста, гр. Обручева, признавшего за благо уклониться от суда и следствия, — отыскался след для того, чтобы окончательно исчезнуть. Обручев остается вне пределов досягаемости, но след, оставленный им, ведет к источнику одной из главнейших причин неурядиц в нашей хозяйственной практике.

Оказывается, что Обручев, вынужденный уйти из Богородско-Щёлковского треста после того, как он разбазарил и растратил там, пользуясь куриной слепотой председателя правления треста, громадные средства, не просто канул в Лету, а успел побывать, и притом довольно продолжительное в другом тресте — Орехово-Зуевском.

Вот, что сообщает письмом в редакцию по этому поводу один из активных работников треста:

“<…> Обручев после отстранения из этого треста <…> был немедленно взят кем-то под опеку, и в августе 1922 года назначается зампредом Орехово-Зуевского треста и членом правления. Обручев крепко засел здесь, даже несмотря на то, что уже начинался процесс старого правления треста. Что же он делал в Орехово-Зуевском тресте? Ведал всем производством и, замещая председателя, ведал коммерческой частью. Процессом старого правления он воспользовался, чтобы явиться как бы спасителем положения треста. Никаких планов в работе по производству не давал, на фабриках почти не бывал, так как в свое время его прогнали рабочие, и он боялся появляться в Орехове. Пользы никакой не приносил и часто куда-то то уезжал не только ночью, но и днем. Так он прослужил в тресте, кажется, до января 1823 года <…>”.

Мы оставляем в стороне высказанное автором письма предположение, что “дело было обставлено так, что он, Обручев, благополучно скрылся от следствия”. <…> Но вот вопрос: может ли эта излишняя подозрительность не возникать у коммунистов, у беспартийных рабочих, на глазах которых проходит блестящая карьера этого незаменимого проходимца? При Савве Морозове он был уличен в гнусном преступлении, прогнан рабочими фабрики, но хозяин всячески его покрывал, ибо извлекал из него, как технической силы, громадную пользу для себя. При советской власти в Богородско-Щёлковском тресте яснее ясного обнаруживается, что тот же Обручев не желает работать, что его гнусности растут пропорционально понижению его работоспособности. <…> Но вот, когда <…> Обручев расшифрован, и от деловой “незаменимости” его остаются только рожки да ножки, уличенного плута переводят в другой трест, еще более сложный, еще более надорванный беспомощностью или злоупотреблениями руководителей <…>»[23].

 Уже через несколько дней «Известия», опровергнув информацию «Правды», сообщили о том, что Обручев работал в Орехово-Зуевском тресте до приглашения в Богородско-Щёлковский трест.

«Роковую роль в деятельности <Богородско-Щёлковского> треста в первый период его существования сыграл некий делец крупной складки Обручев, ухитрившийся прочно угнездиться в Богородско-Щелковском тресте после того, как в связи с возникновением следствия по делу Орехово-Зуевского треста он вынужден был оттуда уйти. Приглашенный в Богородско-Щёлковский трест Кировым, Обручев вначале назначается заместителем заведующего коммерческим отделом Кузнецова, являвшегося в то же время, как уже указывалось, и членом правления треста. Обручев с места в карьер сумел завоевать безграничное доверие Кирова как руководителя треста. Это обстоятельство привело к тому, что Обручев стал фактическим хозяином треста. Уже в годы заместителя Кузнецова он являлся руководителем всей коммерческой деятельностью треста, центральным нервом могучего хозяйственного аппарата, тогда как его формальное начальство Кузнецов только ставил свою подпись под всем тем, что творил Обручев. Еще более роковой становится роль Обручева в тресте с того момента, как о был назначен коммерческим директором треста. С этого момента Обручев, по выражению обвинительного заключения, “пользовался диктаторскими полномочиями”. Этому поистине злому гению Богородско-Щёлковского треста обвинительное заключение приписывает установление такой расценки на товары (взамен существовавшей ранее безубыточной), в силу которой трест разбазаривал свою продукцию по явно убыточным ценам»[24].

 

 

* * *

 

Потомственный почетный гражданин Николай Александрович Обручев родился в 1869 г. В исповедальной книге Князе-Владимирской Красавинской церкви Великоустюжского уезда Вологодской губернии встречается весьма интересная запись. Среди прочих, в церкви исповедовались двое приезжих из Богородска, один из которых, инженер-технолог Николай Александрович Обручев, 45-ти лет, значился директором фабрики[25]. Свой первый (и судя по всему, единственный) брак Николай Александрович оформил довольно поздно, будучи уже 40-летним и весьма состоятельным человеком. 14 января 1910 г. он обвенчался с Анной Антоновной Захаровой, мещанкой города Покрова Владимирской губернии[26]. Проживали супруги в местечке Никольское Покровского уезда Владимирской губернии (где была расположена Никольская мануфактура, известная как «Товарищество Никольской мануфактуры Саввы Морозова сын и Ко»), но бракосочетание их состоялось в Москве, в церкви Странноприимного дома графа Шереметева (ныне — в комплексе зданий Института Склифосовского на Садовом кольце). Ещё в 1902 г., 29 июля, у Обручева и его будущей законной супруги Анны Антоновны (в то время — крестьянки деревни Карандышево Владимирского уезда Владимирской губернии), появилась «незаконнорожденная» (внебрачная) дочь, Нина Николаевна, записанная на Николая Александровича[27]. Крещение Нины было проведено в Спасской церкви села Пехра-Яковлевского (ныне — в черте Балашихи). Жизнь семьи Обручевых была связана с Балашихой и после революции.

Нина Николаевна Обручева окончила реальное училище для девочек, затем ВХУТЕМАС (мастерскую И. И. Машкова, выпустившего не одно поколение талантливых учеников), стала художником-графиком, членом Союза художников СССР и много лет проработала художником в издательстве «Малыш». В ее долгой творческой биографии (Нина Николаевна скончалась на 102-м году жизни, 13 марта 2004 г.) были встречи с Владимиром Маяковским, Всеволодом Мейерхольдом, множество выставок и работа театральным художником в различных московских театрах.

Из воспоминаний Анны Андреевны Обручевой (родилась 27 января 1938 г.; советская и российская актриса театра и кино).

«<…> После выписки мне был рекомендован свежий воздух, и жить пришлось только за городом у моей бабушки Анны Антоновны, близ усадьбы Горенки, в небольшом деревянном домике с огородом. Перед окнами проходила тогда ещё не шумная Владимирка — в прошлом грунтовая дорога, на которой ссыльные прощались с родными, а ныне, гудящее машинами шоссе Энтузиастов. Этот дом в Горенках с тремя печками, коптящими лучинами и огромным садом до сих пор иногда снится мне. Любила его безмерно. Моя Бабушка — Анна Антоновна Обручева, любительница чистоты и аккуратности и полноправная хозяйка нашего жилища, была замужем за Николаем Александровичем Обручевым — успешным инженером на фабрике Саввы Морозова. Вообще, о моих дедушке и бабушке можно написать отдельную книгу, полную любви, путешествий и самых драматических событий — надеюсь, со временем обязательно сделаю это. Здесь напишу лишь одно — по линии деда нашим дальним родственником является известный русский путешественник и писатель Владимир Афанасьевич Обручев. Однажды мама даже возила меня к нему в гости, и он подарил мне свою знаменитую книгу “Плутония” с дарственной надписью. Но это ещё один отдельный рассказ.  

Новая школа, в которую мне пришлось пойти после выздоровления, находилась недалеко от дома в городе Балашиха. Удивительно, но она сохранилась, и по сей день стоит на том же самом месте. То, что мальчиков объединили с девочками, и учиться нам предстояло теперь вместе, оказалось для меня самой большой новостью. Это было непривычно и поначалу очень меня отвлекало. <…> Вот литературу любила очень, особенно выступать перед всем классом со стихами или прозой. Получалось это у меня так уверенно и хорошо, что ближе к выпуску меня не раз отправляли читать чеховскую “Каштанку” перед первоклашками. Но настоящей отдушиной был для меня театральный кружок под руководством великолепной учительницы Нины Васильевны. Там-то я вздохнула полной грудью и сыграла, наконец, свою первую роль в пьесе Н. В. Гоголя «Женитьба». Моя героиня, невеста Агафья Тихоновна, принесла мне большой успех»[28].

Вернемся к «бесследно исчезнувшему» Обручеву. По информации, любезно сообщенной нам его правнуком, Николаем Евгеньевичем Лазаревым (актером театра и кино, народным артистом России), Николай Александрович Обручев вынуждено уехал в Петроград. Проживал там под фамилией Мельников и погиб во время ленинградской Блокады.

 

Автор благодарит Анну Андреевну Обручеву и Николая Евгеньевича Лазарева за сообщенную информацию и фотографический портрет Н. А. Обручева из семейного архива.