(из «Поленовского дневника»)

Жара. Птиц пение повисло

на желудёвых, за сосной

застыло полднем. Лёгкий шёпот

в листве перебирает свет.

Как это странно и без смысла

следить за бабочек игрой,

из отдаленья слышать рокот

машины. И не ждать ответ 

ни на один вопрос; не зная,

что потревожит тишину,

вдруг вставшую из ниоткуда,

гудящий в крыльях ветерок,

в просветах зеленью мелькая,

со скуки шалый, по всему,

до узнаваемого зуда

за шиворот пробраться смог…

Сухие листья, ветки в крышу

врезаются, цинк вкупе с ветром

стаккатом под жужжанье мухи

в террасе двоят тишину.

Вороний кар-кар сверху слышен,

расходится погонным метром,

похоже, так людские слухи…

Часа на два переверну

картинку. Та же перспектива,

лишь чётче контуры деревьев;

как солнце перешло направо,

когда упущено склоненье.

Крадётся тень пока лениво

цепочкой бликов-полузвеньев,

там, к лесу дальше, ждёт орава,

входящих сумерек волненьем.

Всегда тревожно: день уходит,

его черты не безразличны,

как и любой уход – болезнен,

но и ничем не знаменит…

Гудок на старом пароходе

рекою узнанный с поличным

по берегам в ночи полезней,

чем тьмы опасный монолит.

И глаз не ловит – только блики.

И в этом смысл наблюдений:

неуловимо и невнятно,

как прозябания итог.

Луны над крышей диск двуликий;

в ушах исон чьего-то пенья;

что он невидим, и понятно:

с тем миром горбенький мосток.