*    *    *

Потому ли, что здесь любая река уходит в песок,
Потому ли, что каждый холм здесь не больно-то крут и высок
И Сизиф, закатив свой камень, бессмысленно щурит очи,
Рав Игнатий вещает, что времени нет в сем краю пустом,
То есть время есть, оно спину гнёт, шевелит перстом –
Но довольствуется малым и течь никуда не хочет.

Рав Игнатий вещает. Ветер пустыни шуршит в траве,
В суматошной листве, в волосах у рава, в его голове –
И боюсь, что рав определенно уже не скажет,
Говорит ли он сам, формируя мысли из ничего,
Или это ветер пустыни гудит в голове его
И выходит наружу тугим потоком словесной сажи.

Непонятно, что лучше, что ближе к Богу, что веселей.
Здесь ветра выдувают любую жизнь из любых щелей,
Загоняют реки в песок, толкают Сизифа в гору,
Запрещают времени течь, учиняют любую дичь.
Человечьим ли бедным разумом эту игру постичь?
Записать на какой бумаге? Измерить каким прибором?

Я спускаюсь к морю. Полдневный жар поджимает хвост.
Вечереет. Вверху набухают первые почки звёзд.
Молодая Луна раздвигает чёрные ветви пиний.
Рав Игнатий стоит на холме, как знак судьбы ли, беды;
Изо рта его вырывается черный, тяжёлый дым.
Неподвижное время зевает и выгибает прозрачную спину.