Один в чужой кровати, в темноте,
Похожей на прощание с отчизной,
Как бы зависшей между ( на черте) —
Отчаяньем, надеждой, укоризной,
Под потолком, под звездами, с дождем
За окнами и гулким шумом капель,
Прибоем времени, врывающимся в дом,
Неверием, пронзающим, как скальпель,
В чужом гробу, поскольку мир есть гроб
И люди в нем давно уже уснули,
Небытие его целует в лоб,
И смертное для смерти лудит пули, —
Он видел сон, он ведал — брезжил свет:
Она смеялась, пела в перекличке
Воды и голоса, и — вне звучал ответ…
Но дернули стоп-кран. И с электрички,
Сошел он в поле, полное пустот,
Тьма в нем наполнилась и оказалась словом,
Как будто в небе шевелился крот,
И норы времени светились под покровом
Сырого неба, черного огня,
Провала бытия, его спасенья,
И кто зовет из бездны той меня,
Неведомою нотой отчужденья?

Как будто небо вырывалось из
Небытия в его наличной сути,
И мертвецы из гроба поднялись,
И ангелы из нор сошли как судьи,
И в плоскости соединенья сил,
Грядущего и прошлого всевластья:
Так человек прощение просил,
И ангелы ответили согласьем.

И только он – не ангел, не мертвец,
Не плоть воскресшая и не комочек глины,
Из вод морских неведомый пришлец,
Последний штрих на полотне картины,
Из ниоткуда в никуда побрел,
И все стихии он прошел на свете,
И свет зажегся, сад насквозь расцвел,
И лилии смеялись будто дети.