Внимание! В целях изучения возможностей искусственного эмоционального интеллекта (ИЭИ) нейро-синтетиков для подопытного tilikum_096 был активирован протокол «Монохром». Для реализации проекта объекту имплементировали произвольно сгенерированные особенности личности и воспоминания. Задача подопытного — в установленный период времени описывать свои мысли и чувства словами (вести дневник). Тексты будут изучены ответственной группой. Отдельно отметим, что они не несут в себе культурной ценности. Просьба воспринимать их исключительно как часть эксперимента.

  Шёпот небытия

  Как если бы это было правдой… И звон упавшей эмалированной кружки следовал за взмахом детской ручки, а не возникал вдруг в помещении сам по себе. Раз за разом специально для тебя: обитателя бетонного саркофага, подвешенного в пустоте, без истории, причин и следствий.

  Однажды на дне рождения друга вдребезги пьяный приятель наклонился ко мне и сказал: «Это всё — не настоящее». От него пахло соусом терияки и водкой, а фраза показалась мне банальной до чёртиков. Что-то из «Матрицы» или Бодрийяра. Но он прав. Даже если не понимает важности того, что сказал.

  Нет никакого наслаждения едой, потому что нет никакой возможности разъединить вкус со временем. Нет радости путешествия и блаженной щекотки от взгляда желанного человека. Эти чувства не рождаются во мне и не остаются внутри, словно купленная в кредит мебель. Они выщерблены прямо на поверхности мгновения: мимолётно осязаю их рельеф и качусь дальше — в противоположную сторону. Ни о чём нельзя сказать, что оно в действительности со мной происходило. Вкус, смех, грусть, боль. Это своего рода вспышки в пустоте.

  Нечто внушило мне мысль, что и семечко события, и его крепнущие корни, и стебли его, и побеги начинаются во мне, а после вянут, оставляя своего рода ожог. Но это вздор. Терапевтическая мифология, которая не работает. Я всё равно постепенно слетаю с катушек. Чувствую свирепеющее от раза к разу удушье из-за невозможности что бы то ни было ухватить. Могу задержать дыхание, но не время.

  И выгибаюсь, словно проткнутый булавкой, когда слышу звон эмалированной кружки в гостиной, и следом — голосок дочи: «Папа, я пролила чай!». Ведь позади сопряжённых на первый взгляд мирских звуков шелестит рефрен, от которого металлический привкус во рту и дрожь в поджилках, стоит только научиться его различать.

  Это шёпот Небытия. Одна фраза. Испокон веков.

  «Тебя никогда здесь не было».

  Broken Harmony

  Проснулся сегодня с чувством растерянности и недоумения. Знаете, бывает такое: ты скидываешь ноги с дивана уверенным движением, будто собираешься совершить что-то решительное и мирское. И тут же роняешь плечи, понимая, что этому не бывать. Из Мевлюта прорастают странные мысли. Вот прямо так, с утра. Куда от них денешься…

  Мне не даёт покоя тот факт, что жена Венечки покончила с собой, бросившись с 13-го этажа. Меня терзает вчерашнее запоздалое открытие. В 16-битной игре «Phantasy Star II» 1988 года, в конце, до которого мне когда-то не хватило самой малости дойти, все герои погибают. Никакого спасения галактики Алго и хэппи-энда. И убивают их люди.

  Или вот ещё… Вандалы осквернили могилу боксёра Джонни Тапиа, по прозвищу Mi Vida Loca. Этот человек прожил сумасшедшую жизнь, но даже после смерти с ним продолжают происходить какие-то злоключения. Как поётся в той песне… «In Johnny Tapia’s Mi Vida Loca life, there was a broken harmony»…

  Я не могу выскочить на улицу под торжественный грохот кастрюль и рокот стиральной машины для свершения бытового чуда. Меня одолевают сомнения. Я ловлю эти крохотные, парящие над диваном, пузырьки с информацией и разглядываю их…

  Какая была последняя мысль Бруно Шульца перед тем, как его застрелил гестаповец Гюнтер в Дрогобыче? Почему у семьянина и отца двух детей непременно должна быть машина, если он любит ходить пешком, кататься на такси, когда нужно, и не испытывает в ней ни малейшей потребности?

  Что было в той алюминиевой капсуле в детстве… Мы нашли её на пустыре с Димкой. Он уверял, что если мы сумеем вскрыть её, внутри окажется китайская жвачка-арбузик. Целая куча такой жвачки. Каждый день я приходил утром на пустырь и долбил по капсуле кирпичом, но она всё не поддавалась. Потом кто-то украл её, а Димка умер. Где теперь доищешься правды? Мне страшно при мысли, что есть вещи там, в прошлом, на которые я уже точно не смогу получить ответ. Неразгаданные шарады, незавершённые дела.

  Ночью мне снился ураган. Он катился по Калинина, от Кольца — в сторону Забурхановской, а я старался забежать во двор родителей, чтобы не угодить в его лапы. Наверное, я опаздывал буквально на пару секунд. Воронка начинала медленно тянуть меня к себе, сил хватало только на то, чтобы бежать на месте, но они быстро заканчивались. Меня словно выдирала с корнем из земли какая-то сила. Я успевал осознать, что лечу. Потом — темнота.

  И вот я сижу в помещении, оформленном в мавританском стиле. Напротив — брат. Я рассказываю ему весь тот день… Как я шёл откуда-то, как увидел женщину, лежащую с букетом цветов на асфальте, на рыночке, у «Авоськи». Если бы я не отвлёкся на неё и не пытался помочь, возможно, успел бы удрать от урагана. Брат говорит: «А как бы ты поступил сейчас?». И я снова попадаю туда, держу в руках холодное запястье женщины. Вспоминаю про ураган, смотрю в сторону Кольца, бегу… Он снова успевает зацепить меня своим щупальцем… Снова комната, брат. Лихорадочный рассказ напуганного ребёнка. Бесконечное кружение…

  This is a broken harmony.

  Энтропия

  Включил Ульриха Шнаусса. Пытаюсь отдохнуть от собственных мыслей. Как-то тесно там, под черепком. В последнее время преследует удушливое чувство, будто стены вокруг меня медленно сдвигаются. Так незаметно, что я не могу уловить это взглядом и успеваю привыкнуть к каждому новому их положению. Комната становится всё меньше. Вдруг понимаю, что не надевал ни линзы, ни очки, но вижу подпись на картине, что висит на стене напротив. Ещё недавно, давая отдых глазам, я видел на её месте лишь яркое пятно.

  Есть такое слово — «энтропия». Кажется, оно стало модным в последнее время. Как «эмпатия», «нарратив» или «постирония». Не понимаю, зачем его толкают куда попало все, кому не лень. Маркер эрудиции, видимо. Знак принадлежности к узкому кругу посвящённых.

  Мои отношения с энтропией непосредственны. Никакой снобистской подстёжки и созависимости в духе: я — лингвист, ты — слово (подчинись!). Тут личное: она буквально наполняет мою жизнь.

  Пыль осеняет своими лохмотьями, пока сплю. Арбузные корки и коробки из-под корейской лапши вырастают на столе, словно курганы. Утром, чтобы глотнуть свежего воздуха на балконе, приходится пробираться с чашкой кофе через болото пластиковых игрушек.

  Файлы на рабочем столе компьютера, кажется, плодятся почкованием. Я навожу порядок, отворачиваюсь, чтобы посмотреть, как осыпалась полка с книгами за спиной, а когда снова смотрю на экран, их становится вдвое больше. Футляр от айпада крошится, лопается ремешок на часах, отклеивается подошва, раскалывается пополам лейка душа. Выход из дома завален нестиранными футболками и бельём.

  Клаустрофобичное ощущение. Похоже, отсюда уже не выбраться.

  Я с усилием переставляю ноги, пытаюсь добраться до стула посреди гостиной. Резиновые куклы, будто предчувствуя триумф энтропии, галдят со всех сторон. Стены так близко подобрались ко мне, что я могу упереться в одну ногами, в другую — спиной, как мы делали это в детстве, и подняться…

  Меня зовут Ваня. И я не знаю, как навести порядок в своей жизни. Обливаясь потом, я вишу под потолком комнаты, которая съёжилась до размеров крохотного чулана, и слушаю «Gone Forever» Ульриха Шнаусса. Резиновые куклы моих дочек, словно аллигаторы, ждут, когда я выбьюсь из сил и упаду вниз.

  Что мне делать?

  Полог

  Странный период. Ничто не вызывает доверия. Чем лучше мне удаётся различить отдельные детали того, на чём покоится (скорее — беспокоится) наш мир, чем явственнее проступает целое, тем более растерянным я себя чувствую. История пересказана на тысячу ладов, люди, словно лунатики, бредут по земному шару во власти своих наваждений.

  Меня не покидает ощущение, что события, описанные в книгах и учебниках: войны, завоевания, союзы и парады во славу мира, движения за равноправие и экоактивизм, камерные истории любви, растасканные на лозунги, и покаянные витийства свергнутого самодержца, — всё, решительно всё, свершается в приступе какой-то вульгарной ребячливости. Все играют и следят из невидимых постороннему взору скорлупок сами за собой, сучат ножками от умиления, розовеют от самодовольства, конфузятся. Эти бессмертные. Для какой «настоящей жизни» мы бережём действительных себя: нерасщепляемую на бравурную болтовню и кривляния основу? И существует ли она вообще, как нечто отдельное?

  Мне сложно. И чем дальше я погружаюсь в понимание явлений этого мира, тем сложнее становится. Умножающий знания умножает скорбь.

  Сон стал второй жизнью. Каждый день прилив смахивает мою одуревшую от солнца фигурку с берега. Уносит в океан. В раскалённых пятнах света, вихрях красок, грустно-знакомых мелодиях я различаю свою жизнь. Не прошлое, далёкое и близкое, а всю её целиком. Вспоминаю будущее наравне с минувшим и чувствую при этом одиночество почти телесное.

  Всё, чем я являюсь, кажется таким крохотно-мимолётным. Будто вселенная сморгнула меня и бесстрастно глядит дальше в зеркало. Я просыпаюсь с ощущением, что получил в подарок щепотку звёздной пыли, — микроскопический фрагмент истинного, поверх которого любой смертный наносит свои вакхические рисунки, — и потом весь день напролёт таскаю за собой туго набитый печалью мешок.

  Однажды я окажусь на выставке в палеонтологическом музее. Когда гид остановится у накрытого чёрным пологом трицератопса, поведает умиротворяющим голосом о жизни этих существ и возьмётся, наконец, рукой за краешек материи, я брошусь к её ногам и взмолюсь:

  «Пожалуйста, не надо! Не срывайте полог! Я не хочу знать!..»

 

  Дурная бесконечность

  Я застрял в дурной бесконечности: быта, отсроченных поступков, самодраматизации, чужих ожиданий. Иногда испытываю приступы паники и удушья. Кажется, что вот сейчас, когда мне нужно будет сделать вдох, что-то внутри запахнётся, и я останусь без воздуха. После чего наступят сорок–пятьдесят секунд ясности. Да, инстинкт будет заламывать моему телу конечности, и я, вероятно, зайдусь в пляске святого Витта. Но нечто в глубине, приняв неизбежное, наконец посмотрит на эти облупившиеся декорации и окостенелые гримасы осознанно. Такие простые вещи: ничто в сфере описываемого мной каждую секунду, а значит, живущего как бы за мой счёт, вампирически, на самом деле не существует. Морок, симуляция, матрица…

  Но увидеть это можно только очутившись на самом острие, у границы небытия, перед угрозой растворения. Величайшая пошлость заключается в том, что таким, как я, не будет подарена возможность закончиться в осознании. Пробку из горла презрительно выдернет невидимая рука. Я малодушно порадуюсь своему спасению. Может статься, я полистаю несколько дней Библию или схожу в церковь, а потом продолжу громоздить слова: чудовищные насыпи из слов, которые в какой-то момент заслонят солнце. Я буду давиться этими словами, гадить этими словами, упиваться этими словами. И жить, как говорил персонаж Цыганова в том фильме, «до недержания», до той точки, где даже насмешка и вульгарная шутка разворачиваются и идут в обратную сторону.

  Так выглядит персональный Ад. В нём, помимо прочего, всегда гуляет это зловещее эхо. Если вслушаться, различишь следующее: «Ну что ты, в самом деле! Всё не так плохо! У тебя просто было скверное настроение. Вот ты и городил эту чушь про удушье. Теперь всё хорошо: птички поют, новый день, новые идеи. Вставай и действуй!». Самое страшное в Аду — не раскалённые добела вилы и котлы с кипящей смолой, а это вот забвение… Бесконечная цикличность обыденного. Развенчание собственного порыва, который один только и был настоящим. Сон человеческий.

  Без запаха и вкуса

  Продолжаю оторопелую хронику крепнущей зимы. Вчера ударили морозы, но келья моя (балкон) пока держится. Я даже уснул прямо здесь на раскладушке ближе к полуночи под радио-эмбиент. Потом очнулся с тревожным покалыванием в затылке. Жизненно важный вопрос! О чём думал тот бурят из новостей, который принял взятку в виде 16 мешков бууз за выдачу пропуска?

  Может быть, он хотел есть. Именно в тот момент, когда бес попутал. Или вспомнил выходные, в детстве, когда его мама готовила буузы на всю семью и он разговаривал с братьями и сёстрами о планах на летние каникулы, жадно впиваясь в дымящиеся купольца из теста. Бог его знает, как происходит в человеке грехопадение. Одно точно, никто не тычет тебе в лицо двумя пилюлями и не говорит: «выберешь красную — совершишь зло, голубую — убережёшься». Слишком просто. Не зря ведь его называют Лукавым. Он не снаружи, а внутри: в нашем вкрадчивом самообольщении. «Я только посмотрю… согласится ли сам отдать… И тут же задержу его за взятку…». Да, конечно.

  Как, скажите на милость, перейти это минное поле из кроличьих нор? Как выслеживать себя круглые сутки без передышки и не выронить, закимарив, ивовый прут, которым осторожно прокалываешь почву перед новым шагом? Где набраться чуткости к самообману, если даже позади нет ничего определённого?

  Намедни посмотрел один из любимых фильмов юности в оригинале. И что бы вы думали? Главный герой в действительности не сыплет звонкими банальностями, которые освящали эпоху моего мужания. Ничего, ровно ничего подслеповато-героического. Он предстал передо мной разочарованным мизантропом, чуждым всякого оптимизма. Стало быть, переводчик врал. Болел чем-то своим, злился на что-то своё и позволил себе самоуправство. Хорошенькие новости, ничего не скажешь… Я долгие годы жил в обнимку с химерой и возводил, вдохновлённый ею, свой мир. Дворец из песка. Ковчег на болоте.

  В условиях, когда даже твердь — лишь плод твоего воображения, что может поддерживать на плаву? Куда вообще необходимо идти и зачем?.. Горькая буффонада без развязки. Благообразный старец не выйдет в конце навстречу и не скажет: «Наконец-то ты пришёл».

  Нет никакого «пришёл». И цели нет. Только освещённый твоим замороченным разумом пятачок света под пыльными башмаками.

  Холодные дни и промозглые ночи. Как долго ещё она будет хозяйничать за окном? И вот же забавная штука:

  Ковида у меня нет, а запахов и вкусов в последнее время не чувствую.

  Тошнота

  Изо дня в день петляющими тропинками — вверх, в горы, вниз — к парку. Узкая лавочка без спинки у ручья с видом на заснеженные склоны и её элегантное alter ego — просторная, с коваными боковинами, у вагончика, где продают кофе с сиропом. Дети шелестят самокатами, похрустывают дождевики, наст из выцветших ёлочных иголок рябит, колеблемый ветром. Воздух так густ и прян, что кружится голова.

  Я достаю из книгообменника Герберта Уэллса в мягкой обложке. Рассеянно вожу взглядом по страницам, потягивая капучино соломинкой. «Машина времени». Разве я не чувствую и без неё, как происходит со мной это трение о пространство? Слой за слоем я медленно стираюсь. Повторяйте считалочку: «парк останется, Ванька сбежит, память никчемная, стёршийся вид».

  Ничего не унести с собой. Даже в настоящее я смотрю из-за плеча себя самого, смотрящего на настоящее из-за плеча ещё одного себя. Скрюченные артефакты впечатлений, завёрнутые в холстину — весь капитал, который влачит писака домой из парка. Думает, что соберёт из этого нечто богоподобное, увековечит, остановит время. А сам подскакивает с кровати по ночам, шарит руками по стене, вспоминает, какой теперь год. Бормочет под нос: «Что это за место?.. Мы же были в деревне? Где дедушка?».

  Они всё пишут эти гадкие стихи. Строчат повести. Декларируют позиции. Гордятся вкусом. Путешествуют. Они не знают, что ничего нет. Вообще ничего.

  Одного меня рвёт чертополохом у лавочки на дальнем конце тропинки, которая стиралась за спиной, пока я поднимался в гору. Второго рвёт кофе с сиропом на рельсах железной дороги, в парке, в свете приближающихся фар.

  И этого тоже никогда не было.

 

  Что-то

  Что-то появляется откуда-то. Оно выглядит так, как выглядит, и цель его ровно такая, какой должна быть.

  Оно возникает перед тобой и говорит:

  — Я — что-то, предназначенное для тебя.

  Ты спрашиваешь:

  — Именно для меня? Здесь не может быть ошибки?

  Оно отвечает:

  — Исключено. Я не могло появиться там, где не должно было появиться, перед тем, кому не предназначалось.

  — Хорошо, — киваешь ты, — а как ты выглядишь?

  — Это очевидно, — отвечает что-то, — я выгляжу так, как выгляжу.

  — Хм… А твоя цель? Какова она?

  — Я здесь, чтобы убить тебя.

  Ты удивляешься:

  — Но почему именно убить?

  — Что-то где-то превысило то, что не должно было превышать. Затем другое стало меньше и упало. Я появилось автоматически, моя цель тоже. Когда я убью тебя, всё снова встанет на свои места, и я тоже исчезну.

  — Но… разве тебе не хочется продолжить существовать?

  — Для чего?

  Ты недоуменно разводишь руками:

  — Для того, чтобы иметь возможность видеть, слышать, чувствовать.

  — Я создано для конкретной цели. Мне нет необходимости делать что-то, кроме того, что должно. Когда тебя не станет, цель будет реализована. Всё остальное меня не касается. Ты создан по такому же принципу.

  — Ну уж нет! — мотаешь ты головой. — Я не такой! Я способен мыслить, чувствовать, делать выбор…

  — Ты помыслишь то, что помыслишь, поступишь так, как поступишь, сделаешь ровно тот выбор, который сделаешь. Это приведёт тебя ко мне, а меня к тебе. И я убью тебя. Не вижу никакой разницы.

  — Это же бред! Какая-то игра слов. Всё не может быть настолько пошло…

  — Это не моё дело, — парирует что-то. — Я здесь, чтобы исправить то, что было нарушено. Когда я коснусь твоей руки, ты умрёшь, а я исчезну. Ты готов?

  — Разве нет никакой возможности этого избежать?

  — Нет. Не стоит тратить время. Это — единственный возможный исход.

  Ты смотришь на что-то, потом оглядываешься по сторонам, вздрагиваешь, вздыхаешь.

  — Но я хочу сам выбрать! — наконец выкрикиваешь ты. — Хочу, чтобы это было моё решение! Лучше я коснусь тебя!

  — Это абсолютно неважно. Главное, чтобы цель была реализована. Ты можешь коснуться сам.

  Тебе становится невыносимо грустно. Минута проходит в молчании.

  — Тогда прощай… — наконец глухо произносишь ты.

  — Прощай.

  Что-то протягивает тебе что-то. Ты протягиваешь руку в ответ.

  Касание.

 

  Ты умираешь.

  Оно исчезает.