Мускулы лица начинают движение, и сразу внутри
каждой мысли - фитили распускают лучи и в грудь
по рёбрам стекает свет. И в груди он мерцает тихо.
И человек шепчет себе: «Ни один кружок не сотри,
что в альбоме своём рисовал, и пусть горячая ртуть
воспоминаний не жжёт, а хранит, словно облепиха
от Солнца силу, если взгляд напряжён и через муть
зеркал смотришь в то, что зовёшь, вкусивши лиха,
днём вчерашним, и страху с тех амальгам плеснутьона не даст». В дальней тьме пронзит перекрёстным
огнём от них, и в коридоре шагов родных талисман
не затихает тогда и не затихнет теперь уже никогда
у голландки, где окликают его голосом медоносным.
И тогда ему всплеск воды, если ночью через лиман
вброд идёт, суховею созвучен, когда шумит страда
в пшеничных полях, и его пекло на жгущий аркан
горло цепляет, и потому уже душа его, что слюда
свет пропускает в себя целиком, и словно в стаканналивая в себя его и хранит и днём, и под Луною
полной, когда тело возле стены тёмным холмом
дышит и внутри него, как будто страницы листая
прозрачной, как небо, книги, то жёлтою беленою
от прошедших обид она пишет в них то, что узлом
вяжется с тем, что изморозью безразличия облетая
обращает в лёд силуэты уходящих во тьму, окном
к ним остаётся взгляд из послезавтра, откуда стая
окликов каждого имени согревает их, как псалмом.Тогда синие губы от взгляда в стену, что впереди
теплы и звук, похожий на слово «люблю» толкая,
они произносят тихо, в согласии со словом «жду».
- Это будет когда то, - обещает себе он, - да осуди
себя, если не будет того, что желания продлевая
в перспективу, каждый миг просеивает, как руду,
бегло рыщет в будущем и, словно мышь полевая
зерно, он стремится найти там лиц родных череду.
Так надежда ему – ажурная роспись дверей сараянапротив, и тогда душа во времени - коробка рая,
в которой, как в аквариуме нефти, - в чёрный пар
и в пепел спалит и синий отблеск больших морей,
и серый оттиск больших озёр, небо, что совпадая
с ними, совпадает с ней, и потому свинцовый жар
словно в линзу, она в самый центр сердца, острей
иглы жалит теперь, и сжигает крови живой нектар.
И тогда все травы для него сухи и лишь скоростей
суммою станет миганье звёзд, и переключение фарна ночном шоссе, с дальнего света в конце версты
на ближний, который и ствол ближнего кипариса,
и белую бабочку на лету втягивает в белый конус
и потом в темноту и в беззвучный океан пустоты,
где холодной тенью по ряби сквозят, быстрее лиса,
обратно под веки, как семена в прозрачный колос:
пунктирные контуры палисадника, там барбариса
набросок, и из дома за ним - матери зовущий голос,
который стихает, когда на всех них, словно кулисав конце спектакля, падает тишина, словно молот.
И она звуки фортепьяно над скворешней обратно
не вернёт ни строчкой в стихе и ни восклицанием.
Там гаснет мотоцикла стрёкот в полях, где солод,
собаки лай, шуршанье шины велосипеда и кратно
нулю любое число в календаре - таким изгнанием
из запахов сирени цветущей, мыслит, что вероятно
теперь свободен он и несчастлив таким угасанием,
когда ни солонку на столе, ни стакан - благодатноне озарит ничто, и так в душе от яркого света боль,
сменяется болью, похожей на чёрный упругий мяч,
что сжимает в себя: одуванчиков всех семян отрыв
над травами и клёны, что пуха вихревой пасодобль
запускают высоко над пионом, что в полдень горяч
и красным цветком, под закрытыми веками, - взрыв
цветений вокруг рождает тогда, и кузнечик-трубач
слух разбудит - к жужжанию шмеля, чтоб не остыв
в горле слово, как искрой, зажгло на смех и на плачглаза, и тогда он не вперёд, а вверх направляя речь,
верит, что легче облака он, сквозь которое Солнце
из груди - вспышкой: крыши и пустыри с кострами
и пятистенок, где в ладонях тепло оставляет печь
белёная, - высветит, и в свете том и пыль у оконца
на весу парит и в нём черты лица не сотрёт ветрами.
И тропа между сосен ему - словно для пряхи донце.
И уже влажный чернозём под чистыми стоит парами.
И стихает боль, словно в глубоком, как сон, колодце.7 июня 2026.