Двадцать два. Для Патриарших – рано.
Павильон сияет ресторанный,
Отраженный тёмною водой.

На ветвях повис туман зелёный.
И, поймав кураж, над Малой Бронной
Всходит пьяный месяц молодой.

Кажется, для полной пасторали
Сакуры цветущей не хватало,
Но они на Бронной не растут.

Впрочем, как заметить вы могли бы,
Здесь царят платаны, клёны, липы,
И огни купаются в пруду.

Справа пруд, бульвары, ну а слева
За витриной юноши и девы
С золотыми ложками во рту.

Ходят чилить, словно на работу,
Ищут встреч с лукавым Бегемотом
(Ходят слухи, он бывает тут).

Им бы выпить водки по-гусарски,
И припомнить: "фляки, зубрик, карский"...
Но припоминаю только я.

Лишь звенят о край бокала цацки.
Ведь никто не спросит по-пацански
За тщету земного бытия

Эту диву на винтажном стуле.
Отрешенный взгляд (богема, хуле).
Как философ, смотрит в пустоту,

Где невысоко, над самой крышей,
Пьяный месяц прогуляться вышел,
И рогами зацепил звезду.