Ожесточённо врал февраль

про стужу в пасмурном апреле,

дразнил закутанную в шаль

весну и рвал рецепт капели.

Он таял, словно леденец

в стакане с недопитым чаем,

сезон-чужак, сезон-вдовец,

постскриптум мелочных печалей.

Брела вдоль улицы стена,

курили подле дамы в брюках,

коты подолгу грелись на

кана-

         лиза-

                    ционных

                                    люках.

За каждым меченым кустом,

в бачке, что ближе всех к киоску,

порошам счёт вела хвостом

душа с когтями и в полоску.

Всё меньше было тех порош,

зато к стопам припали лужи,

и лёгкий шарфик била дрожь,

в сердцах затянутый потуже...

Как альпинист, отринув страх,

изранив бок о пики клёнов,

луна запуталась в мечтах

и шансах тысячи влюблённых.

Авторитетней, чем медаль,

безбровый лик её светился,

но предприимчивый февраль

обманом в скверах притаился.

Умея ссорить и сорить,

он с педантизмом фармацевта

почёл за благо сохранить

клочки ненужного рецепта.

Чтоб вновь оледенело дно

у високосного рассвета;

чтоб мимоходом отцвело

несостоявшееся лето.