Я подхожу к окну и раздвигаю шторы.
Что-то вокруг меняется. Это проходит время.
Время на пустырях сооружает горы.
Чёлка белеет стремительно, следом едва поспевает темя.

Были вокруг безлюдными видимые пространства,
Крышей мира казалась крыша девятиэтажки,
Взлетно-посадочной полосой птичьих сезонных странствий.
Нынче я – на двенадцатом, это, знаешь ли, даже
Выше привычного, выше глупых ребячих страхов,
И всё же весьма
посредственно, по меркам московских башен.
Мопсы на поводках, кверху задрав мордахи,
Нюхают воздух, смотрят на окна наши.

Хочется на окраину снова переселиться.
Или, вернее, за. Чтобы крыльцо с завалинкой.
Чтобы не силуэты вокруг наблюдать, а лица.
Чтобы стало выше меня то, что сверху казалось маленьким.

Там, где на пульте Бога нет и не было кнопки "скука",
Там, где июль-сибарит тешит привычки барские,
Где малышня гоняет в Ункаса и Чингачгука,
А по кустам мелькает хвост Хитрой Лисицы Барсика,
Ныне и присно Москва сделается до лампочки.
В самом конце времён, своим сентябрём последним
Я под неярким солнцем буду сидеть на лавочке,
Думая, что совсем не мешаю индейцам тропить оленя.