И снова доктор Марешаль

к обеду, видно, опоздает,

что Марешальше очень жаль –

и потому она вздыхает.

Но что поделать? Долг есть долг.

И если б люди не болели,

узнал бы сей фамильный стол,

что можно сделать из форели?

Как может гусь меняться от

шалота, яблок и шалфея…

И пусть по пятницам белот

Евангелием от Матфея,

и пусть прогулки допоздна,

а после кальвадос украдкой,

зато марсельская весна

бежит к Сен-Жан во все лопатки.

Дез-Каталань и Борели,

и Монредон, и все бульвары,

и Старый порт, где корабли

звенят оснасткой, как гитары, –

все принимает вешний вид.

Как чайка на волнистом гребне,

взлетает сердце. И болит.

И этой боли нет целебней.

В Мажор звонят в колокола.

И звон течет по крышам, тая.

«Ты тоже ведь не сберегла

свое исчадье, Пресвятая!»

… Лежал он тихо, не дыша.

И всем, кто рядом был, казалось,

что на мгновение душа

местами с телом поменялась.

«В ту пятницу был душный день...»

Каштаны возле Велодрома

ловили собственную тень,

и Марешаль остался дома.