Интернет доверху набит лоботрясами, уроки никто не делает, даже с горки не катаются. Все, как кролики, пишут стихи. А сказать-то нечего, нет впечатлений жизни. Хоть бы государство стройку какую придумало, ударную. Талант, конечно, и про можжевеловый куст напишет, как о своем, трагическом. Но это если талант.

А кстати, что такое талант, талант поэта. Вернее, какие у него составляющие. Кроме «чувства слова» и умения этим словом оперировать. Может ли крупный поэт быть трухлявой личностью? А «личность» без системы ценностей возможна? А «ценности» могут быть мелкотравчатыми? Конечно, если поэт только и пишет размашисто о народе да о народе, нормального читателя это отпугивает. Если поэт носит высокое звание моралиста, это отпугивает еще больше. Но и гнусавое хихиканье потомкам предлагать неприлично. Есть плакучие ивы, мастерски ноющие о коммуналке, о недодаденной свободе – отдайте такому его кулебяку и не мучайте, пусть спит.

А что можно было бы предложить потомкам?

Например, стихи Алексея Ахматова.

Вопрос, который сразу напрашивается, который Ахматову и задают – уж не провокационный ли псевдоним придумал себе этот Алексей, ведь «А.Ахматов» это стопудовый гарант читательского интереса. На что Ахматов честно отвечает, что если кто и прибег к такому приему, то Анна Андреевна, у Ахматова это родная фамилия, уходящая вдаль. Хотя и сам Ахматов не прочь иногда публикнуться под псевдонимом «Горенко».

Вообще, сам Ахматов представляется мне эдаким придворным мастером, родословной своей не чурающийся: ибо дед кузнец, отец литейщик, а сам он хоть и ювелир, но все время в работе, а жабо и парик с буклями надевает в экстренных случаях, когда надлежит предстать пред очи императрицы. Такие персонажи традиционно вызывают скептический интерес придворных бездельников и провоцируют поиск вкусовых изъянов. Но вот со вкусом у Ахматова все благополучно. Стихи его одновременно и крепки, и весомы, и отшлифованы – до звона. В них нет влажного философского тумана, но есть сократовская мудрость. В них есть былинная печаль, но нет никакой интеллигентской истерики, никакого эсхатоложества. Все зная о теории стиха, владея обширнейшим арсеналом технологических средств, в поэтике Ахматов придерживается своего спокойного фарватера, более-менее традиционного. А при необходимости легко срифмует портрет с пролетом, как бы намекая эстетам, что все путем, все путем. Он может методично, с соломинкой в хирургических пальцах, рассматривать какую-нибудь муху или жучка, и ни позы отстранения при этом, ни театрализованных сентенций, ни слез умиления из-под круглых очков. С той же соломинкой он будет исследовать умственное устройство юного математика и сделает свой – хозяйский – вывод. В нужных пропорциях Ахматов ироничен, социален, сентиментален. Он может писать про огородные дела, может запросто признаться в любви к родной природе, а чопорному читателю и возразить будет нечего. Ибо сделано все в здравом уме, литературно взвешенно и абсолютно искренне. Найти такой баланс, постоянно чувствовать его (ни разу таки не поскользнувшись) – это, граждане, признак породы.

Вообще, что касается искренности и жизненной позиции без выкрутасов, то для современной поэзии нынче времена не лучшие. Почему-то. С точки зрения технологии письма, интонационных оттенков и прочих замечательных вещей, отечественная поэзия переживает сейчас свой наивысший взлет, свой бриллиантово-платиновый век. А вот сам поэт, биологический, измельчал, что ли, мимикрировал – шепотом и по стеночке, извиваясь. Все помаленьку обросло бродским, только силы не набрало. Нет, есть решительные пацаны, пишут, не таясь, – про гениталии, про все такое. В крепких терминах пишут. Молодцы. Гренадеры. Но вот как-то не восхищает оно, не верится в такую поэзию. Ибо не в небеса хлопцы пишут – для девушек, таких же неряшливых. А поэзия, извините пожалуйста, это монолог. Вернее, диалог – немой, внутренний, – с небесами. А как раз там, внутри (или там, наверху), этих крепких слов и нет. За ненадобностью.

Стихи бывают различными по ментальной, что ли, природе. Как то: отвлеченно-описательные, конкретно-повествовательные, мутно-никакие, откровенно сконструированные, высосанные из книг и т.д. Стихи Ахматова сюжетны, но без кондовости. Сюжетность можно трактовать как рациональное и антизадушевное; сторонники поэтических порханий именно так и будут трактовать его амплуа. Но и тут Ахматов находит ловкий баланс: сюжетная канва в его стихах – лишь связующее для поэтического материала. И тексты так сцементированы, что подвинуть ничего невозможно. И выверены тексты так, что подвинуть не захочется. Он не оставляет, сукин кот, даже щелочки для редакторских сомнений. Но хорошо ли это? Хорошо. Ахматова можно критикнуть за то, что структурная организация его стихов апеллирует к 1970-м, а можно восхититься преданностью «старой школе», ведь все у него сделано на образцовом уровне. В педагогически правильных дозах он апеллирует и к разуму читателя и ко всему остальному. При этом они, стихи, ничуть не утомительны и неожиданно разнообразны по ходам и приемам. Сама сюжетная канва у него – предмет для исследования; никогда не известно, куда он вырулит.

При всей своей традиционности, стихи его непредсказуемы.

Да, креативные свойства этого Ахматова подозрительны. Из любой фитюли он сделает стих, он неистощим, он неутомим, как швейная машинка. И в стихах у него все движется, ползает, скребется, растет, цветет, жужжит, стрекочет. Механические крабы, тритоны, богомолы, дрозофилы, червячки, паучки, пожилой кактус с пушком на затылке, стрекозы в шлемах, диплодоки, хомяки, сороконожки, сыроежки. Словно Голем, словно снегоуборочная машина, он загребает все это, все, что попадает в зону видимости, и – делает, гад, вещь, качественную, одухотворенную. Комарик и экскаватор в его руках обретают свою биографию, свою усталость.

Автор умен и эрудирован. Эрудирован от пиццикато до гугола. Одних только напитков его поэзией воспето: пиво в кружке с пеной, пиво в трехлитровой банке, портвейн, выпитый на треть, водка в рюмке, водка во фляге, водка лечебная, спирт, вино в кубке, глинтвейн, вино красное мерзостное, остывший чай, теплое «Эрети», янтарная цикута и раствор для протирания плат. Просто сомелье какое-то.

…Во все времена, особенно в сытые, очень много говорится о хождении своим путем. Говорят об этом честно и громко, вены на шее вздуваются. Все моложавые поэты ходят или собираются ходить таким непременным путем. Но ходят, как правило, приподняв игриво бровь, с оглядкой на остальных. Чтобы, не дай бог, не отбиться от общей тенденции. Странный дуализм, нехороший.

В этом смысле Ахматов – исключение. Да, он не слишком юн, у него неприличный юбилей, но «самостоятельным» он был всегда, с первой книги. Он как часовой – стоит со штыком, и хоть тут что. И часовой не сам по себе, а на границе эпох, за которой, как знать, диктат пошлого, пластмассового, безыдейного. А то и вообще – искусственный интеллект.

Своими стихами нынешний Ахматов будто демонстрирует вызывающее безразличие к величавым рассуждениям культуртрегеров. Он пишет и пишет стихи, каких культуртрегер писать не велит. Культуртрегер – это не обогреватель на керосине и не фамилия главного филолога, это разновидность комсорга. Таковой прижился в закоулках Интернета и мутировал. Маленький, в бейсбольной шапочке. Сам он ничего литературного не написал, но его мысли о литературе в высшей степени авторитетны, потому что и он, в свою очередь, ссылается на продвинутое мнение некой продвинутой американской поэтессы. Какой-нибудь, батюшки мои, загадочной Экземы О’Кариэз. Если хочешь выбрать свой собственный путь, товарищ, постучись к нему в экран, к культуртрегеру.

Сейчас, когда нет ни запретов, ни ориентиров, иметь свою творческую позицию почти невозможно. Ахматов имеет. Позиция эта ясна и устойчива. Он толково девушку обрисует с выпуклостями и, не боясь высокомерных взглядов, обстоятельно опишет приготовления старого фронтовика, который собрался покончить жизнь. Он социально и нравственно вменяем.

И поэтому, если он говорит, что «не страшно умирать, // Только б, Господи, спокойно // И достойно все принять», – веришь.

Алексей Дмитриевич Ахматов обладает очевидным свойством классика – его стихи можно крошить на цитаты и вывешивать в классах.

Не то что б перед нами такой образцовый персонаж в ботиночках: и безобразникам тростью погрозит, и бабусю через дорогу переведет. Ахматов, действительно, лишен модного цинизма, и через дорогу, если что, переведет, и грядущих поэтов воспитывать возьмется. А в минуту праздности взойдет на мостик через Обводный канал и, как заведено, бутылку красненького откупорит. Литератор. Без жеманства он пишет о душе, о поэзии, о судьбе русского языка, но и бутылок разнообразных у него в стихах хватает. И в стихах, и наяву.

В конце восьмидесятых годов ушедшего века в статусе председателя молодежной секции зашел я по нужному делу в Союз писателей. Союз наш был красивый, несгоревший, с мраморными ступеньками, с бронзовым В.В.Маяковским, с перилами всякими. Был там и буфет с большущей антикварной картиной. (Где-то она теперь, чье украшает тихое жилище?) Столы, стулья, полузнакомые мальчики, и писатели, писатели. Когда многоуважаемый Битов со мною по-свойски поздоровался, установилась почти правительственная тишина. А затянувшуюся эту тишину прервал шепот: «Леша Ахматов идет». Ахматов тогда был молод и полон волос. С ним я еще знаком не был, но словосочетание «Алексей Ахматов» встречал в связи с тем, что у Ахматова вышла книга стихов («Солнечное сплетение».) А в те времена такое было невозможно. Книга лежала в «Лавке писателей» – что тоже не хо-хо, – а раскрыв книгу на первом же стихотворении, в первой же строке можно было прочесть: «Мой быт, я знать иного не хочу». Сама конструкция фразы, какая-то со свистом, конногвардейская, с вызовом, но без выпендрежа, и эта лихая запятая в середине – все говорило о том, что парень-то ничего. С первой запятой стало понятно, что деепричастная хворь этим стихам не грозит.

И вот, Союз писателей СССР, буфет, Ахматов вошел, если так можно сказать. Его усадили за наш столик, но был он очень выпивши и никого не узнавал. Довольно долго он сидел, опустив богатырскую голову, а потом собрался с мыслями и сломал в руке стакан. Не произнеся ни слова, за какие-то несколько минут, Ахматов окончательно утвердился в моем сознании как настоящий поэт.

Что ж, он умеет пить, но не делает из этого профессию. Он на слуху сто лет, и не амбициозен. Он поэт, но у него здоровая психика.

А это редкое явление в литературе. Ценное.

 

*   *   *

Лес в строительных лесах,

Словно храм на капремонте,

Сквозняки на этажах,

Краны аж до горизонта.

 

Всюду стропы, балки, взвесь

Пыли солнечной в палатах.

Принимают с юга всех

Гастарбайтеров крылатых.

 

Зеленушка, королек,

Горихвостка, дрозд рябинник,

Гаичка, лесной конек,

Зяблик, пеночка, крапивник.

 

Не один стучит теперь

Перфоратор дятла в елях,

Вновь войдет в резную дверь

Май из ризницы апреля.

 

Значит это знак и нам

Продвигаться к лесу, к лету.

Все пути приводят в храм,

Храм вести обязан к свету.