Метель замела все тропинки в саду…

Зачем я сюда после вьюги иду

по чьим-то заброшенным , ветхим следам,

по слёзным дорожкам, где аз не воздам?

Наверно, когда-то бродил  здесь Адам

в такой же пустынной глухой белизне,

где голос потонет внутри и вовне.

Несмелой рукой трогал ель- саркофаг,

он памяти зов ощущал как варяг.

А скопище птиц, что пестрело в саду,

беспечно ему подносило еду,

копалось в косматой его бороде,

и ветер бубнил им своё па- де- де.

Там клинопись птичьих следов на снегу

в сознании тёмном рождала пургу.

 

Всё было знакомо, но чуждо вдвойне,

как будто мы долго блуждали во сне,

неспешный вели разговор с тишиной,

как после спасения благостный Ной.

Петляла извилистой жизни стезя,

то вверх поднимаясь, то книзу скользя.

Так после падений, вернувшись домой,

и смертный посев волоча за спиной,

чужим возвращаешься в дом ледяной.

 

Как будто не зная, что надо начать

всё сызнова там, где забвенья печать,

под крики глагольные шалых ворон

дерзать и мечтать… на щите- со щитом.

Усталый твой дух, он с тобою же спорит,

что надо пахать и возделывать поле,

надеясь подняться, озвучить глухое.

И Лазарь воскрес не по воле своей,

чтоб веры зерно возродить для людей.

 

Так после забвенья, склоняясь к началу,

ты вновь удивляешься: всё же живой,

качая бессонной своей головой.

И как продолжать то , что дорого стоит,

и как пересилить дамоклово горе?

Всё это, чему не поставлен заслон?

Вот Лазарь воскрес под бреханье ворон,

но чудо Христа не во благо ему:

и тягостно телу, и грустно уму.

 

И только лишь вспышки иного сознанья

тебе доказуют твоё же призванье,

и тот же твой дух так неистово спорит,

надеясь пробиться сквозь зарево горя.

Ведь жизнь изучив и внутри, и снаружи,

ты должен на поприще этом иль сдюжить,

иль длить до конца свой поломанный век

с сакральною метой: былой человек.