Путь мимо селенья, которого нет;

Есть только приметы большого предместья;

Есть только высокий мерцающий свет

Над редким, разросшимся вширь мелколесьем.

Как будто бы здесь на границе веков,

Раздвинув жестокого времени тени,                             

Невинен и чист, словно выдох богов,

Встал сторожем призрак убитой деревни.

 

Когда то здесь пышно цвела Колывань…

И в миг, когда с грустью подумал об этом,

Тряхнуло, - Гранная, Гранная есть грань

Меж старым и новым разнузданным светом,

В  котором  не в моде живые слова,

И девы за стыд  телеса расписные

Не прячут, лишь так же растут дерева

И мёртвые выше, чем просто живые.

 

Огромное солнце в бездонную синь

Врезалось лучами, как диск вулканита

Искрилось и в призмах стеклянных росы

Жемчужно сияла. Дорогой забытой

Я ехал меж копен. Дышала страда.

Июнь открывал золотую страницу

Поэзии лета и гнал из гнезда

Ещё неокрепшую чёрную  птицу.

Высоко над полем, густой  мережой,

То с криком роясь, то совсем пропадая,

По воле единой предчувствуя  зной,

К низовьям тянулась несметная стая.

Их в гнёзда родные уже не вернуть,

Другие леса прошумят им листвою…

Я долго смотрел, продолжая свой путь,

Туда, где зараменье встало стеною;

Туда, где неверные вышили тени,

Мираж лучшей доли в мечтах поколений.  

                                                

Попутчиков двое. Малец в поводу

За доброй на вид и красивой крестьянкой,

Широкие бёдра, высокая грудь,

И говор, приправленный лексикой яркой.

Обычный для просто людей разговор,

Но, словно задув несгоревшие свечи,

Почти виновато  и как – то  в упор:

“ Из  Графского мы, тут уже недалече.

У нас там не очень, дома на дрова

Не просят приезжие даже для баньки;

Россия, любезный, не только Москва -

Из графских она, тут и зыбка и нянька”.

 

Я путь свой обратный прервал у реки;

Вокруг под луной отдыхали угодья,

И звезды, что в городе так далеки,

Здесь с неба свисали, как спелые гроздья.

Как будто в молитве, над краем межи

Без ветра шумели прибрежные травы,

И чудилось: те, кто веками здесь жил,

Твердили живущим не ради забавы:     

 “От имени солнца, от имени звёзд,

По воле священной насущного хлеба,

Широкими кронами  русских берёз

Мы держим над вами огромное небо.

Куда вам до нас, пожиратели благ!

Вкруг мягкого кресла пресыщенной власти

Гуляете с леностью сытых собак

И хвалитесь блеском породистой масти.

Участие доброе вам не дано,

Что судьбы? Важней судьбоносные цели!

А совесть, как то золотое руно -

Его не окрасишь в цвета акварели.

Трудяги, бродяги, рвачи и бичи,

Тех больше, тех меньше, одно неизменно: 

Один сеет хлеб на полях ойкумены,

Другой его ест, не слезая с печи.

Так прадеды жили, так жили отцы,

Страны горемычной послушные чада,

Овсянки в хлебах и цветов бубенцы

Звенят нам весь день и другого не надо.

Нам  красные даты и белые вряд

По памяти дробью событий стучат!”

 

Свет фар поглотила рассветная рань

И там, где межполье темнело кюветом,

Тряхнуло, – Гранная, Гранная есть грань

Меж старым и новым разнузданным светом.

У горла раздумий безрадостных ком:

Мы, в мёртвых объятьях чужого "ютуба", 

За плотною ширмой забот не о ком

Услышим ли голос отчаянья грубый:                              

“Россия! Глубинки сермяжная суть

Навек колдунами в науз твой зашита;

Ты также красива, но белая грудь

Твоим ли младенцем до капли испита?

Везут нефтевозы обещанный рай

Куда - то под танец вонючих качалок,

А графским, в насмешку, косу да сарай,

Да крики по трубам кочующих галок.

Они ж по старинке живут без обид;

Господь их терпением вынянчил душу.

Жива она, слышите: в пальцы свистит,

Что в замысле божьем, того не разрушишь.

С того и легко им вилами пырять

Душистое сено до пота, до соли;

Чтоб детям опять не пришлось воевать,

Они свои руки сотрут до мозоли.

И это они, кто без всякой вины

Научен был горем от радости плакать,

Идя за Победой тылами войны,

Истёрли до дыр старый дедовский лапоть!