Пустынны улицы в начале года,

советский отсыпается народ.

И наступившего, пока что нищеброда,

никто всерьёз не признаёт.

А тем царям, что Новый, Старый –

их за руку Звезда вела...

Его вязали санитары;

тогда вовсю сульфа² цвела.

И с верой в гуманизьму строя

главврач решил: «...перекуём!..»

Их на дежурстве было трое,

в халатах белых бугаёв.

Восток в окне казался раем;

мне по-соседски было жаль:

ему вкололи… Тут же, с краю,

лежал отказник Розенталь.

В палате тёмной, как в пещере,

играл по стенам зайчик-блик.

В его Христа никто не верил,

в беззвучный с болью сердца крик:

– Христос родится этой ночью!..

Он как-то вздрогнул, задышал,

распятый тряпками воочью,

свидетель истины молчал.

И мы, напуганные этим,

смотрели на его глаза,

впервые, может быть, в ответе:

– За что? – Он плакал, и слеза

скатилась на подушку. Рядом

блик сторожил, готовый взмыть.

И Розенталь с еврейским взглядом

изрёк: – Там точно чуду быть!

И светом вспыхнула палата –

пещера, если не чертог;

мы, видев чудо, виновато

смотрели на Него... Не мог –

спелёнут, шелохнуться,

да и зачем было ему?!

С Хароном чтоб не разминуться,

несли в простынках потому.

В конце того же коридора

те санитары ждали нас,

перехватили без укора

из наших рук. – Четвёртый час

мы провожали этой ночью.

И, видимо, дошли цари

и пастухи, и уже точно

мы с Ним родились до зари.

¹ Псих. б-ца №15; 13 отд. КГБ; 1981 г.

² Сульфозин