Наш разговор, беседа прервалась,

не навсегда, на время моих дней

(известных Богу, судя по всему).

На стуле – ночь тогдашняя звалась,

в особенностях будучи ничьей,

по имени, по слову твоему.

Последнему. Дыхание живёт,

когда свет утра, запахи его

нас будят, в кухню к завтраку зовут.

И из окна шум уличный не врёт,

что ты в столице Виктора Гюго:

с рекламы в рост смешит Трибуле-шут.

Тогда всё было так, или не так.

Но осень изводилась до зимы.

И гамлетовский, мама, монолог

сводил с ума. Погоды раскардак

гнал с улицы. И лучшие умы

не изменили бы тогда итог.

Наш разговор с тобою замолчал.

Оставленность, дичала пустота,

страх на меня давил со всех сторон.

Мне чудилось, что кто-то наблюдал

за мной – смотрел, с той стороны моста…

И ты ушла, чтоб появился Он.

За временем скрывается подвох:

мне скоро стукнет больше, чем тебе.

Беседы продолжаются в стихах,

а фикус твой разросся, не иссох,

знать, подчинился вверенной судьбе,

как то же утро на твоих часах.

* День смерти мамы.