N

 

Пыльная комната. Сумерки. Письменный стол

в лужах из воска, похожий на паперть.

Рвань паутины. Ось глобуса над фортепьян.

Кресло и в нём силуэт, S латинскую столь

напоминающий. Мало того, что он пьян

в стельку, так нет же – ещё и заперт

 

собственноручно на оба ключных оборот

с целью впотьмах вопросить себя: «Кто ты,

взглядом нетрезвым приникший к нагому стволу 

дуба в окне?». Створ окна, как разинутый рот,

смотрит на шкаф, где пылятся у Данте в тылу

Байрон, Шекспир и премудрый Гёте...

 

Час до полуночи. Время настало срывать,

вновь из себя выходя, маску фата

бренному телу, которое с горя без Вас

или же пьёт, или, к слову, изводит кровать

в происках сна, не надеясь на проф и анфас

Ваши. И значит, сие чревато

 

жизнью вне шанса на Вас, ныне чей-то тотем.

Где Вы, известно. Под кем неизвестно.

Страшно подумать. Выходит, что сумма и впрямь

от переме не меняется. Вместе же с тем,

ясно субъекту одно: что его дело дрянь.

Кресло, в котором до ломки тесно,

 

роль гамака посреди корабельной кают

вновь выполняет. Каюта пустыней

водной объята. Но есть два отличия: цвет

и состояние. Выйди босым – и каюк.

Полночь в пространстве, рассудок сводящем на нет. 

Глобус, облёкшийся как бы в иней,

 

пыль из себя представляющий древнюю. Тень

от фортепьяно гротескная. Споря

с мачтой над кров, чертыхается ветер сквозной.

В целом плавучее средство, которому лень,

вроде плывёт, но куда и зачем подо мной,

градус не тот рассчитавшим с горя,

 

мне неизвестно. Известно лишь то, что зима

там, за окном в перекошенной раме.

Слишком уж пыльная комната, глобус, окно

перед фигур, ночь за ночью сходящей с ума

лишь потому, что рукам её Вас не дано.

Если чему-то и быть, то драме.

В ней бы кота! Непременно учёного. Тот

стал бы сюжета ядром. Неспроста же

виден в окне старый дуб, утонувший в снегу,

будто бы из-под пера сочинителя од,

светлых элегий, нередко во время прогу,

целых поэм и трагедий даже.

 

Песню б мурлыкал на правое ухо из двух,

сказки на левое. Был бы примерным

другом тому посвятившим своё бытие,

кто напрягает в немом ожидании слух,

следуя свято ремарке, что истин в питье.

Крепкое пойло не бьёт по нервам...

 

Два пополуночи. Тридцать восьмой перекур.

Или девятый. Зима не без лая

там, за окном, колыхающим две занавес.

Комната. Кресло. Одна из безвестных фигур,

в кресле застывшая, словно латинская S,

как бы наглядный пример являя.

 

С видом из кресла на глобуса сферу субъект

ждёт от сырого пространства подвоха –

перемещения тел в ипостаси любой.

Но понимает одно: его песенка спет.

Целая вечность минула с тех пор, как в запой

с воплем об стены «Субъекту плохо!»

 

канул вопящий, отдав предпочтенье свече.

Что ж, одиночества факт непреложным

стал для субъекта. Поплакать бы, что ли, навзрыд.

Было бы чем. Или так: у кого на плече.

За неимением, контур, неделю не брит,

словно безе в заварном пирожном,

 

мается в комнате, скомкавшей запертый шкаф,

не претендующ на шанс быть открытым.

Пылью пропахшее кресло и в нём манекен,

позу мучительной S уподобивший, дав

мысли тем самым свободу парить в рамках стен,

как Средиземное море с Критом,

 

с креслом в обнимку. Четыре утра. Я один.

И никого, что не так уж и странно,

если учесть фортепьяно с беззубой улыб

в недрах и глобус, прождавший на нём до седин –

скарб, что покинут был Вами, чей образ прилип

к сердцу прилипшего к креслу стана.

 

Прежних друзей не дозваться. Их как сквозняком

сдуло. Известно, в дурную погоду

каждый скорее свой зад норовит унести.

Раньше друзей было много. Теперь ни о ком,

ибо на всех именах им поставлен кресты,

разум тверёзый не вспомнит сходу.

 

Я не ропщу. Это сам интерьер приуныл,

душу терзая немого изгоя,

в кресле ведущего опись нетвёрдой рукой.

Если вдаваться в детали, не хватит чернил.

В небе кромеш гаснут звёзды одна за другой.

Память тверёзая, будто Гойя

 

спьяну, рисует картины былого. Причём,

что характерно, на каждой кляксы.

И не стереть их, увы, при желании впредь.

Сколько перо ни точи, его труд обречён.

Скоро и вовсе, не в силах разлуку терпеть,

станет персон побратимом плаксы.

 

Воздух пьянеет. И в нём, словно складки в плаще,

кресло теряется близ инструмента,

крышка которого полость скрывает беззуб,

глобус, никем не раскрученный, и вообще

вся эта комната с видом на тонущий дуб

в сквере, гудящем навзрыд: «Memento…».

 

Здесь, в данной комнате, время не знает границ.

Что до пространства, то оного хватит,

дабы чьего-то внимания вдруг не привлечь.

Здесь, как привычного игрека верному икс,

в кресле сидящему Ваших залапанных плеч

не достаёт. Или как двух катет

 

гипотенузе. Зачитан сидящим до дыр,   

Гёте теперь безучастно пылится

в обществе Байрона, Данте и автора пьес –

той, чей сюжет не без тени. Кто-кто, а Шекспир

видел меня в этой комнате с Вами и без,

принцу из Дании корча лица.

Пыльно донельзя. И «Фауст», и «Гамлет» в пыли

оба, в обнимку с погиб «Дон Жуаном»

им же вослед. Чуть правее собранье терцин,

что флорентийского гения в ад низвели.

Зябко. Рассвет. Солнце, будто гнилой апельсин,

ввысь поднимается в чём-то рваном,

 

как бы исподнем. Вся комната с книгами в ней,

письменным стол у окна и особо

к креслу прилипшей персоною – весь этот фарш

пылью объят за отсутствием Вас. Вам видней,

впрочем, быть может. Засим, исключительно Ваш.

Не обессудьте, но лишь до гроба…

 

Ноябрь 2009