Так и скажите: «Ругался матом.

Утверждал, что вселенная тот же атом.

Очарованный тем, как за мокрым окошком

сетует дождь, музицировал кошкам.

Был занозой, по сути, в пространстве открытом.

А по жизни – дырявым корытом.

 

Звали географом. Пил безбожно.

До беспамятства. Литрами. Всё, что можно.

Был он язве подобен в беседах тверёзых.

Плавал чёрт знает куда в детских грёзах.

По ночам куковал в точке Немо, на ощупь

тыча в глобуса гладкую площадь…».

 

Так и скажите: «Внезапно помер,

с тенью слившись в объятьях. Ну, выдал номер!».

О тщете бытия размышляя, мне в ухо

брякните вдруг: «Пусть земля будет пухом…».

Благодарен останусь, пожалуй, за оба

эвфемизма. Касательно фоба

страха не ведал. Не брёл за серым

большинством. Не потворствовал крайним мерам.  

Не был крысой, чуть что покидающей судно.

Белой вороной, скорее, подспудно,

словно флюгер, уверенной в том, что свободна.

Что вольна, куда клюву угодно.

 

Так и скажите: что лучшим другом

Шопенгауэр был. Что к его услугам

лишний раз прибегал, изрекая печально:

«Наше знакомство отнюдь не случайно…».

Что мой облик забудут, цвет глаз же тем паче

в день моих похорон, не иначе.

 

Вставьте ремарку: «Он склеил ласты,

оказавшись у трупных червей во власти…».

Что ушёл навсегда, не успев попрощаться.

Что вознестись ни единого шанса.

Констатируйте, взгляд задержав на огарке

восковом: «Поздно ставить припарки…».

 

Так и скажите: «Пиши пропало…».

Что захлопнулось напрочь, пардон, хлебало

отщепенца. Что выберусь в давешнем виде

из передряги навряд ли. Зовите

квинтэссенцией падали, нежитью. В общем,

как, похоже, и должно – усопшим.

 

Что просыпался, грешно представить,

в неглиже, понапрасну вгрызаясь в память

и гадая украдкой, восторг или ужас

испытать предстоит мне, когда, повернувшись,

девы набожной локон увижу, допустим,

или шлюхи с внушительным бюстом.

 

Так и скажите: «Был тем, который

наторел укрываться в тени за шторой…».

Что, не раз выходя из себя, понемногу

вышел совсем и навеки, ей-богу.

Что, собою же наглухо запертый, словно

брюхоногий моллюск, право слово,

 

как там, снаружи, забыл, став диким

и карябая глотку застрявшим криком.

Что, прослыв знатоком лабиринтов, некстати

сходу свернул не туда в результате.

Что с тех пор как я умер, прошло две недели.    

И что света не видел в тоннеле.

 

Так и скажите, играя сплетней:

«Знать, накрылся его юбилей столетний!

И теперь от покойного пахнет так дурно,

слов не найти. Погребальная урна

по мощам его скоро, лежащим в потёмках,

будет плакать. Он мёртв для потомков…».

 

Дескать, исчез, горизонт событий

одолев, дабы фразе воздать избитой.

Что не верил в загробную жизнь, а в Харона

с лодкой подавно. Что дерева крона

по весне бросит тень на могилу сырую.

И что жизнь не прожить мне вторую.

Так и скажите плащу: «Он вырос

из тебя, превратившись в продукт навынос,

чтобы сниться тебе, притворившему двери

в шкаф платяной, где скорбишь о потере

ты своей, сожалея о том, что отныне

весь рельеф твой подобен равнине…».

 

Дайте отмашку: «Бог шельму метит…».

Что для шельмы был избран банальный метод.

В том, что сдох, сомневаться как минимум глупо

было бы явно, поскольку, от трупа

избавляясь, ногами вперёд горемыку

выносили назло его лику.

 

Так и скажите: «Его навряд ли

воскресишь. Он ушёл, наступив на грабли…».

Усмехнувшись при этом, добавьте, что в чистом

буду недолго. И что атеистом

твердолобым скончался. Что так мне и надо,

в перспективе предтече распада.

 

Крикните: «Будет другим наука!».

Что проведать вползут мертвеца без стука.

И что вот он каков, результат, не безгрешно

прожитых лет. Что душа безутешна.

Дайте пищу мозгам. Торопитесь, поскольку

в ваши тоже вгрызутся, как в слойку.

 

Так и скажите, сглотнув: ему, мол,

уж не встать.  Мол, он сложится, кто бы думал,

до размеров, которым, пожалуй, амёбы  

даже не прочь позавидовать. Что бы

ни читали вы раньше об этом, негоже

ждать, что вон я полезу из кожи.

 

К дьяволу! Мне не вздохнуть. И тризна

не поможет. Во веки веков и присно.

Мне кранты. Посмотрите реально на вещи:

то, что на лбу выступает зловеще

перед смертью (потец имя дали процессу),

недоигранной делает пьесу.

 

Так и скажите: «Прекрасный повод

головой покачать. Горький факт: он молод

относительно был…». Разведите руками:

«Мир его праху, зарытому в яме…».

Подытожьте, на миг опустив долу очи:

«Некто, будучи в гроб заколочен,

 

попросту сгинул. Какая жалость!

Что ж, похоже, ему лишь одно осталось –

ждать минуты, когда свистнет рак на погосте…».

Не торопитесь наведаться в гости.

Тут их будет побольше, чем несколько выше

не без дыр в небесах, но без крыши.

 

Так и скажите: «Как шарик, сдулся,

отрыгнув в атмосферу. Былого пульса

в нём уже не нащупать, прилипнув к запястью.

Найден в итоге безжалостной пастью

обитателя почвы, он будет обглодан

до костей. Те, крошась год за годом,

 

в пыль обратятся. С бедняги хватит.

Жил, вкушал, испражнялся. С лихвой заплатит

он за то, что явился на свет. Ну а сбросить

света вериги с себя – верный способ

оказаться хоть чьих-то стремлений предметом,

обстановке под стать разодетым…».

 

Так и скажите в буквальном смысле:

«Зря он в ящик сыграл. Его плоть прогрызли

те, что ниже гораздо по типу и классу.

Цель их – добраться, чихая на массу,

до мозгов очевидца, воздать его связкам…».

Впрочем, кем бы я ни был обласкан,

 

произнесите молчанья вместо:

«Он теперь сам не свой, из другого теста…».

Что однажды, во всём почитая порядок,

землю удобрил в счёт будущих грядок,

ибо вечной материи круговорота

был звеном, как в мелодии нота.

 

Так и скажите: «Сведя избытки

между делом на нет, парадокс улыбки

полк червей обнаружит. Вернее оскала…».

К слову сказать, без, ни много ни мало,

половины зубов. Что застывшее лихо

отродясь не лежало так тихо.

Сплюньте: «Долой! Поминай, как звали.

Он впоследствии будет отрыт едва ли…».

Силой мысли окиньте мой труп, не тяните,  

вперившись в числа на чёрном граните.

А затем резюмируйте: «Горькое нечто

в жизни есть. Столь она быстротечна…».

 

Так и скажите: «Сие надгробье,

на которое падают снега хлопья,

восклицательный знак в совокупности с телом,

спящим под ним, представляет по зрелом

размышлении, если в разрезе картину

лицезреть…». Что уже не простыну.

 

Что, если образно, брошен в кокон,

как у гусениц принято. Что волокон

нити рвёт упомянутый полк. И что скоро

все расползутся. Что сутью их спора

не хотел становиться, но стал-таки сдуру,

превратившись в немую скульптуру.

 

Так и скажите: «Играли в прятки

с пацаном, а нашли старика в упадке

лет и сил…». Что исчезнет под палочкой точка.

Что от того, чем я был, ни кусочка

не оставят впотьмах. Что ни рая, ни ада –

лишь плита надо мной и ограда.

 

Кукиш намеченной нашей встрече!

Больше мне не придётся сутулить плечи,

не без грусти о прожитых днях вспоминая.

Череп мой пуст. Моя клетка грудная

у крота на глазах перемелется. Дабы

приукрасить событий масштабы,

 

так и скажите: «Скача по лужам,

загремел к насекомым на званый ужин…».

Опрокиньте стакан. Закажите на альте

«Шторм» из любимого мною Вивальди.

Я отбегал своё. Жить дурная примета.

Смерть лежала в основе сюжета.

 

Как ни крути, и ежу понятно:

всё проходит, и я не вернусь обратно

в добром здравии, треском частот напоследок

или, к примеру, на уровне клеток.

Только остов остался, завёрнутый в мякоть.

Да и той не судьба больше вякать.

 

Так и скажите: «Ударил оземь.

Несмотря на любовь к вертикальным позам,  

был, однако, плашмя, между тем, а не стоя

вкопан стеречь рыхлый пласт кайнозоя…».

Что засим уподоблен холодному блюду.

И что был. А точнее не буду,

 

словом иным, ни вдали, ни возле,

ни теперь, ни, тем более, после…

 

Январь 2008