N

 

Чем темнее снаружи, тем явно смелей

звёзд становится россыпь над кровлей здания.

Словом, то, близ чего Галилей

телескопа посредством хозяйничал. Ниже

речь о персоне пойдёт, скитания

шёпота ссохшихся губ «Приди же…»

 

порождающей снова. Квартет сторон

и она, как Атлант, подпирающий пятую.

То ли хрип, то ли жалкий стон

исторгает персона, сутуля плечи.

Только это, пожалуй, её на статую

не похожей и делает, только встречи

 

ожидание долгое. Темень углов,

паутине с лихвой отдающих должное,

вновь пугает персону. И вновь

проклинает она постулат Пифагора.

В целом же комната, как пирожное:

не без начинки. Граница – штора.

 

Вечер в тесном пространстве. И пыль везде.

Из незавидных место ввиду положения.

Взгляд персоны прилип к звезде,

заблудившейся в космосе. Подоконник

одному лишь впотьмах придаёт значение –

пыльной плоскости. Боже! Точь-в-точь покойник,

 

не иначе, застыл заметённый фонарь

за окном, не заботясь ничуть о внешности.

До весны ещё долго. Январь

относительно прочих безжалостный самый

месяц. Плевать он хотел на нежности,

воя, как зверь, за оконной рамой

 

в двух шагах от персоны, спиной к двери

восседающей и к фортепьяно неновому.

Тем же временем здесь, внутри,

лишь «Когда же?» вопрос представляет цену,

так как быть не резон без ответа оному,

пресловутым ребром угодив об стену.

 

Здесь, в пространстве немом из простуженных стен

измеряет персона предел отчаянья

своего же а-ля Диоген.

И все думы её о заветной персоне

в робкой надежде, что эти чаянья

вознаградят и к её ладони

прикоснётся ладонь, вопреки согрев, 

той, чьё имя персона бормочет без умолку,

не решаясь на даму треф

этой ночью январской гадать. Экспромта,

вот чего не хватает густому сумраку

тесной комнаты, если мечтать о ком-то.

 

Полночь в пыльном пространстве, где скрипом полы,

что ни шаг, отвечают. Вовсю распутствуя,

тонет ноготь, синея, в пыли

подоконника, дабы оставить: «С любовью…».

Явленный след своего присутствия

сам же чурается. Ветер кровлю

 

там, снаружи, терзает. Ни дать ни взять,

пресловутый моллюск взаперти. Конхиологам,

будь их целая даже рать,

предстоит, его сути ввиду, сесть в лужу.

Ни мольбами, ручаюсь, ни даже волоком

не извлечь эту суть изнутри наружу.

 

Иным словом, отсюда, дна полости, куб

из себя, возведённый в квадрат, которая

представляет. Избранницы губ,

вот чего, видит бог, не хватает моллюску,

как ни крути. Такова теория.

Губ и ещё пары ног в нагрузку…

 

Тем же временем тощий фонарь погас

неожиданно. Тень от персоны сутулится,

понимая: фонарный глаз

бесполезен отныне, и ей не светит,

на манер Диогена, таит ли улица

нечто важное, выяснить. Нет, не в этот

 

раз уж точно. Окно. Накренившийся столб

фонаря, словно старый циклоп, ослепшего.

Тень моллюска рыдает взахлёб,

дать, вне всяких сомнений, готовая дуба.

Ночь. Наутилус похож на лешего

в рамках квадрата, точнее куба

               

данной комнаты с мутным окном в пенсне,

с фортепьяно охрипшим, с пустым подоконником.

Можно ждать бесконечно. Вне

этих стен известковых, отметить должно,

всё равно крепко спящим в земле покойникам.

Здесь же, в комнате этой, персоне тошно.

 

Мокрый взор к панораме оконной приник.

Ощущение, будто глядишь в аквариум.

А точнее, ввиду пыльных книг,

паутины в углах и моллюска хмельного,

из. Постепенно свинцовым заревом

куб наполняется тёмный снова.

 

Утро в зябком пространстве, вдали от всех,

с обитателем, имя латинское славящим. 

До весны, как до Марса. Вверх

обитатель уставился. Там, в прорехах

облаков, ещё долго вращаться клавишам

Пифагора, жемчужины древних греков.

 

То ли в темя вгрызается музыка сфер, 

то ли всё же достигнут предел безумия

обитателем, свой интерьер

покидавшим не вспомнить когда. Соглядатай,

пыль, фортепьяно, фонарь, как мумия,

в склон пирамиды на четверть вмятый

 

январём. Галилею таких систем

и не снилось, поди. Всё пройдёт. Тем не менее, 

тем не менее, прежде чем

конхиолог ракушку на нить нанижет,

его уха коснётся моллюска пение

в виде пыльного эха: «Приди… приди же…».

 

Август 2007