Вячеслав Егиазаров


Тарханкутский метеорит


Тарханкут полонил чисто скифскою аурой нас,

из кипчакских колодцев поил в этом зное стихи я;

две палатки над бухтой такой отражал плексиглас,

что казалась немыслимой водная эта стихия.

 

Серебрился ковыль, и полынью пропах каждый шаг,

к Донузлаву тянулись бакланы колонной, как зеки;

здесь стояли ребята покруче, чем мы, на ушах

в городище отрытом, где жили античные греки.

 

Мифов крымских вино опьяняло сильней, чем портвейн,

мимо древних курганов вела полевая дорога;

может, правда, что Бродского выучил лирике Рейн,

да не верится что-то, поэзия – всё же от Бога.

 

Здесь поэзией грезят холмы все в бескрайней сепии,

под парящим орлом сам сея ощущаешь мишенью,

иикак, солнце нещадное, в полжень ты нас не слепи,

серебристого лоха посадки укроют нас тенью.

 

Тарханкутский маяк, бухта Грёз, поворот на Атлеш;

здесь каких не встречали мы самых прославленных асов!

О, подводной охотой хоть пару часов нас потешь,

дай смекалкой поспорить с матёрым вождём пиленгасов!..

 

Средь античных руин то рапаны в песке, то калкан,

воду выльешь из маски, посмотришь в безбрежные дали,

в расхрустальной воде тень скользит моя, как дельтаплан,

и пугает, пасущихся здесь, одиноких  кефалей.

 

Краб спешит по песку, где в засаде шипастый калкан

затаился, а я к ним ныряю, не мешкая, с ходу:

краснолапые чайки, как будто танцуют канкан,

так в овражке старательно топчутся возле отходов.

 

Светка с Ольгой на пляже собрали дровец для костра,

притащили весло – зимних штормов следы и примета;

то, что есть браконьеры, нам череп сказал осетра,

он валялся в бурьяне средь банок и рваных пакетов.

 

В небе звёзды с кулак; бухта дышит, вздыхает, молчит;

в сердце строки теснятся, потрясные образы, темы;

и когда пролетает над полночью метеорит,

загадать успеваем желанья заветные все мы…

 

 

 



И я опять пишу о море!


      Д и в е р т и с м е н т



                                      Приедается всё, лишь тебе не дано примелькаться

                                                                                                                         Б.П.

 

А я опять пишу о море,

оно всегда пребудет дивом,

с ним столько связано историй,

былин и небылиц правдивых.

С ним и тревожно, и спокойно,

рисково, муторно, отважно,

а скука и хандра – на кой нам? –

вот что действительно нам важно.

 

И я опять пишу о море,

о безднах, их ветра колышут,

таких органных ораторий

на море можно только слышать.

Бегут барашков орды густо,

как Чингисхана иль Мамая,

мыс Иоанна Златоуста

то огибая, то бодая.

 

А я опять пишу о море –

о страхе, о любви, о друге,

выпускникам консерваторий

во сне лишь снятся эти звуки.

Идут валы, сминая штили,

швыряют гальку, рвут утёсы,

душа ликует рядом или

благоговеет, пряча слёзы.

 

И я опять пишу о море!

И я хочу, чтоб твёрдо знал ты:

к нему тропинки все с нагорий

бегут, и все проулки Ялты.

Куда б ни шёл, к нему я выйду,

пройти здесь невозможно мимо,

и новые стихи я выдам

о нём, о нём и о любимой.

 

И я опять пишу о море,

ему я музою обязан,

мой стиль не чужд фантасмагорий,

мой стих стихийно с морем связан.

Утихнет шторм, вода хрустальна,

муть с грязью унесло теченье:

идея эта идеальна –

идея самоочищенья.

 

И я опять пишу о море,

об аргонавтах славных, Трое,

о субмарине, о линкоре,

о Севастополе-герое.

Душа привыкла к перегрузкам,

она чувствительней радаров,

недаром наше море Русским

звалось когда-то, ох, недаром!

 

И я опять пишу о море,

о зорях, светом их питаюсь,

метеоритных траекторий

запомнить путь всегда пытаюсь.

Ныряя в штилевых заливах,

был осторожным, а не слабым,

среди кефалей торопливых,

среди медуз, актиний, крабов.

 

И я опять писал о море,

о том, как волны бились, или

в заката ветреном кагоре

зубцы Ай-Петри громоздились.

Они рельефны и чеканны,

к ним облачишек жмутся своры,

а в скверах распускались канны

и шли на мель калканы споро.

 

И я писал, писал о море,

как всем положено поэтам;

не зря лекарственный цикорий

глаз радует похожим цветом.

И, зову моря не переча,

к нему имея тягу птичью,

я говорю: «Ещё не вечер,

ещё воздам его величью!»

 

И я писал, писал, о море,

всегда всерьёз, никак не всуе,

мне от китов до инфузорий

в нём душу тайной всё волнует.

А сейнеры звала путина,

крылом касалась чайка вала,

и сухопутных дней рутина

 в те дни меня так доставала.

 

И я опять писал о море!

Пусть сноб с ханжой меня осудят,

но знаю: в офисе, в конторе

без моря мне паскудно будет.

И я иду к причалам снова,

тянусь душой к ним, что ни день я,

и Айвазовского основа

мне привита Творцом с рожденья…

 

И я опять пишу о море!..

 







А говорил, что грустить не умею


Что за печаль поселилась во мне?

Где?  Отчего?  Не иначе, от пыли.

Тропка бежит между скал и камней,

где мы с тобою  недавно бродили.

Щебень кремнистый срывается вниз!

Кто на плато поднимался, тот знает:

если ступаешь на скальный карниз,

душу, как холодом, страхом пронзает.

Но от печали вернее лекарств

нет, и не будет, чем в горы дорога,

входом в Аид разверзается карст,

и застываешь на миг у порога.

Что там?  Провал.  Пустота.  Темнота.

Дыры такие лишь пьяному снятся!

А над яйлою звенит высота,

и облака кучевые теснятся.

Помнишь, как мы любовались с тобой

сменою форм их, обличий и галсов:

то открывался простор голубой,

то облаками опять закрывался.

Помнишь тот ветер июльской яйлы?

Он твои волосы гладил, ероша.

Плавно и грозно парили орлы

над неприступной стеной Роман-Коша.

Кроны сосновые крымских лесов

морем зелёным дышали под нами,

рыжиков пряный домашний посол

так удавался всегда твоей маме..

Ты собирала в букет татар-чай,

пахло душицей, полынью, шалфеем…

Я о тебе загрустил невзначай,

а говорил, что грустить не умею.

А говорил, что разлука – пустяк,

мол, не жена, да и сам я не муж-то,

Помнишь, с тобой наблюдали мы, как

в тёмной долине теснилась Алушта.

И зажигались в кварталах огни,

и угасала закатная алость:

поулетали счастливые дни,

только тропинка к яйле и осталась…

 



Ах, как манит бирюзою эта высь!


 

На валютных проституток навалясь,

чтобы скрасить обездоленные дни,

понимаешь ты, где золото, где грязь,

да в природе перемешаны они.

 

Это значит, там, где минус, там и – плюс,

да их взвесить по зубам не всем весам;

я и сам в путану как-нибудь влюблюсь,

потому что я любви хочу и сам.

 

Что с того, что аморальна эта связь,

не моральнее всей жизни круговерть,

между рамой паучок развесил вязь,

так красива, а для мошек – это смерть.

 

Не беречься, значит, надо, а беречь

то, что ясным было лордам и пажам;

я об этом  затеваю снова речь,

чтобы слова не досталось им, ханжам.

 

Плод запретный, даже горький, сладок был,

твист сегодня старомоден, как гавот,

понапрасну не растрачивайте сил,

нас воспитывать не надо, так-то вот.

 

Жизнь кидала вас и нас, здесь каждый  бит,

без претензий, нам не светит пьедестал,

понимаем, что не всё то, что блестит,

благородный, с высшей пробою, металл.

 

Потому и говорю ханже: – Уймись!

Не бубни, как молью траченый «там-там»…

Ах, как манит бирюзою эта высь!

Но и там бывают грозы! Но и там!..

 

 

 

 

 



Кучевые облака

(  д и п т и х )

 

Где сосен вековых парят стволы,

я «кодаком» летящий профиль снял твой:

бредут неспешно, как бредут волы,

на них похожи, облака над Ялтой.

И эти кучевые облака,

и эти сосны на пороге  лета,

напоминают, как ты далека,

с бесстрастностью немой фотопортрета.

Под оргстеклом на письменном столе

летящий профиль твой повёрнут к морю,

мне кажется, уже прошло сто лет,

как мы расстались, даже не рассорясь.

Счастливый случай сблизил нас тогда

и он же нас развёл без продолженья,

и всё-таки теперь, спустя года,

меня терзает остро сожаленье,

что я не попытался удержать

тебя, не побезумствовал ни разу,

поскольку не хотелось подражать

героям Чехова известного рассказа.

А зря. Хотя ничто уж не вернуть…

Но иногда смотреть нет просто мочи,

как так же облака вершат свой путь

над Ялтой, на волов похожи очень.

Бредут неспешно странники небес,

меняя облики свои попутно,

и, видно, виноват пред нами бес,

что проморгал тогда нас, не попутал…

 

ЧТО  БЫЛО  -  ТО    БЫЛО

 

Я не стану жалеть ни о чём

и обманы копить я не стану;

Куш-Кая подпирает плечом

свод небесный над Батилиманом.

И плывут от зари дотемна

облака с безразличьем дебилов;

если я не послал тебя на…,

то не думай, что ты победила.

В нелюбви победителей нет,

побеждённые оба, поверь мне;

так печально сегодня рассвет

в бухту Ласпи ронял свои перья.

В этой суперкристальной воде,

В этой бухте, застывшей, как лава,

Я нырял за рапанами, где

Ихтиандр мосфильмовский плавал…

Я прощу и обман, и каприз,

и твоё отчужденье во взоре;

за терпенье мне выкатит приз

в виде камбалы доброе море.

Я к палатке с добычей вернусь,

костерок запорхает, как птица,

я не стану удерживать грусть,

пусть она в темноте растворится.

Я дождусь, чтоб заря кумачом

заплескалась, забилась, застыла,

и не буду жалеть ни о чём,

потому как – что было, то было…

 



Августовская ночь


Луна в заснувший сад прокралась незаметно,

в сплетении ветвей то гаснет, то блестит,

и тополь в серебре следит уж не за ветром,

он от луны свой взгляд не может отвести.

 

Счастливые сверчки в кустарниках ликуют,

роняют фонари к оградам  бликов медь,

мрак полночи в саду, смирясь, забился  в тую

и в кипарис, чтоб в них луну пересидеть.

 

Я жду приход стихов к окну подсев поближе,

я не включаю свет, мне этот кайф не нов,

я, как сова в ночи, всё слышу и всё вижу,

я жду приход стихов, я к встрече их готов.

 

А город чутко спит, кварталы спят, лишь где-то

то шёпот прозвучит, то вздохи, то смешок,

наверно, для души Всевышний создал лето,

поэтому душе легко и хорошо.

 

Поэтому она  весь мир простить готова,

на желчность мыслей злых она ввела запрет,

дневную суету в квартале припортовом

сменила тишина, которой равных нет.

 

И в этой тишине парят слова и рифмы,

и лёгкий их полёт вдруг ощущаешь ты;

душе нужны стихи, недаром любим их мы,

как чудо, как вино, как звёзды, как цветы.

 

Открой окно скорей! Ты слышишь их дыханье?

Ты так легко сейчас их постигаешь суть!

Уже земная жизнь осталась там, за гранью,

где мира суета, и можно отдохнуть.

 

За сквером городским мятежно дышит море,

колышутся над ним то лунный свет, то тьма,

на звёздную пургу пора бы мораторий

вводить – такая в небе кутерьма!

 

Когда метеорит вдруг падает оттуда,

коснувшись моря так,  что там шипит вода,

душа  замрёт, полна предощущеньем чуда,

как перед вдохновением всегда…

 

 



Nokturne


Над  Ялтой кружит звёздный хоровод,

ласкают волны пляжа плавный контур,

и от луны бежит средь зыбких вод

дорожка, приглашая к горизонту.

 

Я здесь брожу под говор волн негромкий,

как, может быть, последний паладин,

легко о жизни размышлять у кромки

отчизны, полагая, что один…

 

Ночной дельфин всплеснул у кромки мыса,

как будто бы привиделся во сне:

порою успокаивают мысли,

порою не дают покоя мне…

 

Вдали роняет небо пару звёзд,

сверчки возносят ввысь свои моленья,

путь жизненный ни у кого не прост,

простых путей не знали поколенья…

 

Я прохожу в конец, где у скалы

закуриваю, и стою минуту…

Когда гремят здесь бешено валы,

легко о смерти думать почему-то…

 



Любимая, я просто человек

   

  

С.

 

Любимая, я просто человек,

наивен, скрытен, злобен, откровенен,

но без меня неполноценен  век,

а без тебя я сам неполноценен.

 

Любимая, прости за боль обид,

их порождала глупая бравада:

я часто делал равнодушный вид,

чтоб чувства скрыть, а  этого не надо.

 

Любимая, у века на краю

тебя с прощальной лаской обнимаю;

со мною не бывала ты в раю,

но ад прошла, я это понимаю.

 

Любимая, всю боль обид забудь,

они не главное, нам это ясно.

Мерцает бухта наша, словно ртуть,

а ртуть на воле, знают все, опасна.

 

Любимая, казнись иль не казнись,

всё видится порой в неверной призме,

но без меня ты не познала б жизнь,

а без тебя я не познал бы жизни.

 

Любимая, что было, то прошло,

затихли бури, отгремели залпы,

я сам не знаю, что произошло,

но без тебя, мне ясно, я пропал бы.

 

Любимая, люби меня, люби,

пусть даже я любви твоей не стою;

смотри, луна, кровава, как рубин,

скрывается за горною грядою… 

 

 

КОГДА  Я    СТАНУ  ОБЛАКОМ               

                                                            С.

Любимая, пойми меня, пойми,

мир Божий неизменен в общей массе,

недолго остаёмся мы людьми,

нас ждут уже иные ипостаси.

 

А значит, и разлуки вечной нет,

мы просто сменим старые обличья,

тем более, ты знаешь, я поэт,

а для поэтов это так обычно.

 

Когда я стану облаком иль птицей,

а ты цветком иль речкой голубой,

нам снова будет суждено  влюбиться,

как это предначертано судьбой.

 

Любимая, пойми меня, поверь,

не зря уже слабеет сила тренья,

уже приоткрывает кто-то дверь,

где встретимся мы в новом измеренье…

 

 



Летний дождь гулял по парку


  

Дождь  гулял по парку, весел,

лапал ветви, силе рад,

бриллианты поразвесил

и ушёл, как меценат.

 

Одарил своей прохладой,

снял испарину со лба,

и на «Летнюю эстраду»

снова хлынула толпа.

 

Снова джаз из ресторана

шлягер выдал «на ура!»,

на прожекторы стройкрана

налетела мошкара.

 

Все в огнях сияют лайнеры,

бухты переливчат лак;

описали братья Вайнеры

нашу Ялту, да не так.

 

Где-то Ласпи, Мухалатка,

кацивельские понты:

загорела, как мулатка,

дикарём на юге ты.

 

Мы с тобою, чем не пара?

Чем не вождь индейцев я?

И высвечивают фары

все хрусталинки дождя.

 

А дышать легко, не так ли?

Ну, иди сюда, скорей!

Светлячками  в  кронах капли

млеют в свете фонарей.

 

Снова звёзды заскользили,

закружились, сбились в рой;

дождь ушёл за море или

скрылся за Медведь горой.

 

Да неважно!  Ялту летом

не воспеть нельзя, любя,

видно, дождь тот был поэтом

и раздаривал себя…

 

 



В светлой полосе


 

Такою жизнь я представлял всегда

и снится мне не зря же в самом деле,

что горе и разлука без следа

исчезли, словно талый снег в апреле.

Цветут каштаны.  С моря дует бриз.

К добру и счастью, – это верный признак! –

и я исполнить твой любой каприз

готов, хоть знаю, ты не из капризных.

Ещё я знаю, да и знают все

хоть говорить об этом и не скромно,

что наши судьбы в светлой полосе

и даже помнить не хотят о тёмной,

В «бистро» у моря столик на двоих:

шампанское, кружащиеся тени,

цветут каштаны и вплывают в стих

они и мы, и город наш весенний.

Когда взойдёт над морем лунный диск

и поплывёт по небу прямо в лето,

так тонко будет пахнуть тамариск

под окнами веранды до рассвета…

 



Какое море!


Какое море!

Нет, я не могу

смотреть спокойно в эту ширь и гладь!

Дельфины, описав опять дугу,

меня зовут, наверно, поиграть!

Я подсмотрел, как быстрые кефали

в любовном танце чешуёй сверкали,

и краб сердито шевелил клешнёй,

и рыбки-ласточки порхали над камнями,

медузы зависали надо мной

космическими

странными

шарами…

А под водой струится тихий свет,

как будто бед и горя в мире нет.

Лишь невесомость.

Лишь мечты полёт

Прозрачным морем человек плывёт!

Про всё забудешь

в сказочной игре!

Какое море!

В Ялте!

В сентябре!

 

ВЕТЕР. ОСЕНЬ. ЛИСТОПАД.



Ветер. Осень. Листопад.

Тучи жмутся книзу.

Тянет ветви зябкий сад

к мокрому карнизу.

 

И нахлынувшей тоской

поделиться не с кем.

Были мы с тобой весной,

словно в прошлом веке.

 

…………………………..

……………………………..

…………………………….

………………………….......

 

Ветер. Осень. Листопад.

Силуэт вагона.

Что ты смотришь, зябкий сад,

так незащищено?

 

Наша память здесь живёт,

птичкой мокрой скачет,

иногда она поёт,

так, как будто плачет…       

 

 



Захомутала, завлекла

 

 

Захомутала, завлекла,

опутала, как лозы, плети.

Полюбишь сдуру и козла!

У, за козла ещё ответишь!

 

Я влип опять, как кур в ощип,

позарясь на чужую полку:

что толку, вылететь с пращи,

и цели не достичь, что толку?

 

Я влип, попался, залетел,

в сеть плюхнулся любви бескрыло,

и даже близость страстных тел

ничуть нам душ не приоткрыла.


Стой там, иди сюда! – смеясь

ты говоришь, лучась от счастья;

я одурманен, словно язь

приманкой вероломной снасти.


Я говорю тебе: – Прощай!

Поюморю, прощаясь, плоско.

Заваришь ты чифирь, не чай,

я замастырю папироску.

 

И – в путь! Пока! Лети строка!

Судьбина нас разводит злая.

Меня не любишь ты пока,

но всё равно полюбишь, знаю.

 

И я, я тоже полюблю

тебя, узнав, как ты любила,

тогда зачем же я гублю

всё то, что между нами было?

 

А был июль. Гроза вдали.

Туман вдоль мыса начал стлаться.

Я чувствовал, что не смогли

мы окончательно расстаться

 

Захомутала, завлекла,

в тебе есть дьявольская сила,

и всё ж спасибо, что была,

что мучила, что не сгубила…

 




Справедливость найти не мечтай!


Справедливость найти не мечтай

в жизни этой – и сорной, и вздорной.

От вороньих простуженных стай

крона тополя сделалась чёрной.

Вот и пей своё пиво, и жди,

что вожди будут прокляты небом.

В декабре отгуляют дожди

и природа побалует снегом.

Всё же ты до весны продержись.

Там, где тонко, там, чаще, и рвётся.

Я не верю в хорошую жизнь,

я ведь вижу, кто к власти-то рвётся.

То язык неугоден им наш,

то презрительным смеряют взором,

и, когда-то общественный пляж,

частным стал, ощетинясь забором.

Ну, да ладно, хозяева, что ж

нашим, местным, там, вроде, и мест нет…

Серп луны между туч, словно нож,

то блеснет в них,  то  снова исчезнет.

Ночью холодом тянет с яйлы,

в Крым прокралась зима образцово;

и могучих платанов стволы

от дождей потемнели свинцово.

А наутро вороний галдёж

разорвёт наше небо на части:

справедливости не было всё ж

и до этой придурошной власти.

Потому ты грустить не спеши,

а послушай однажды на взгорье,

как спадают оковы с души,

как бессменно работает море.

И когда закружатся снега

и на жизнь мы посмотрим спокойно,

ты поймёшь, что недаром строга

к нам судьба и её мы достойны…

 

13-12-2013



Я вижу далеко!


Цикл

Стрекозы над рекой
 угодны, видно, Богу.
 Врагов нажить легко –
 друзья же и помогут.

 Не трудно различить
 их, как стихи и прозу;
 из-под земли ключи
 бьют чистые, как слёзы.

 Потом впадают в муть
 воды пустопорожней,
 и, как ни баламуть, –
 враги друзей надёжней.

 Их чуешь, знаешь, ждёшь,
 предвидишь прохиндеев;
 предательство и ложь
 друзей – куда страшнее.

 Больнее, говорю,
 под корень боль косила!
 Простить могу ворью,
 предателей – не в силах.

 Когда душа штормит
 и злых обид метель в ней,
 мне чхать на динамит,
 предательство – смертельней.

 Я вижу далеко,
 шагаю с веком в ногу:
 друзей нажить легко –
 враги же и помогут.

 ПАМЯТЬ – ЭТО МИРАЖ

 Догорает закат,
 туч неброских полова;
 не вернётся назад
 ничего из былого.

 Память – это мираж,
 сны цветные ночами;
 предостаточный стаж
 у меня за плечами.

 В нём враги и друзья –
 всё и просто, и сложно,
 но разъять их нельзя
 и забыть невозможно.

 А на кладбище – тишь,
 вольно, муторно, строго,
 постоишь, помолчишь,
 повздыхаешь немного.

 Цифры горестных дат,
 крест, прощальное слово;
 не вернётся назад
 ничего из былого…

 

ДОВОЕННЫЕ  СНИМКИ

 

Адриатики ветры,

злой норд-ост, суховей;

носят мальчики гетры

из приличных семей.

 

И, в коротких штанишках,

носят скрипки они, –

это прошлого фишки –

довоенные дни.

 

Эти старое фото

средь скрещенья дорог,

всё предвидящий кто-то,

почему-то сберёг.

 

Трону нежно альбом я,

словно музы струну,

в горле горькие комья

после вздоха сглотну.

 

Снова ветры из детства

дунут, где,  сметены,

словно пух, и не деться,

те мы, «дети войны».

 

Где вы, Шурик и Витя?
Где ваш дядька – солдат?
Время горьких открытий.
Время горьких утрат.

 

А ведь как незаметно

век прошёл, стал далёк,

и в альбоме заветном

глянец фоток поблёк.

 

Всё, что было – смешалось

в ком из бед и борьбы,

то ли времени шалость,

то ли шутки судьбы.

 

И погибшие скрипки,

нелюбимые, – ах! –

вызывают улыбки

со слезой на глазах.

 



Июль


 

Костяшки домино

под пальмой, на газоне;

я жил бы в доме, но

приятней на балконе.

Своё берёт июль.

Я зной его учёл, и,

как рикошеты пуль,

о стёкла бьются пчёлы.

А ранние стрижи

пикируют над туей;

живи и не тужи,

дней новизну рифмуя.

Высотки, мыс, залив,

зов волейбольной сетки,

и, от созревших слив,

к окну гнёт слива ветки.

Магнолий аромат.

В глициниях – строенья.

И даже пьяный мат

не портит настроенья.

А звёзды на балкон,

бывает, залетают,

с прибоем в унисон

рулады птичьи тают.

Ну, чем, скажи, не рай?

Стократно прав был Боткин.

Тем более в сарай

вселились две красотки.

И с ними я на пляж

пойду с утра пораньше,

почувствовав кураж

и интерес без фальши.

Такое вот кино,

такой расклад, приятель;

я жил бы в доме, но

на воздухе приятней…

 



Летняя ночь


   

Мелодии обрывки. Смех. Чьи-то голоса.

Писать, писать стихи!

Люблю я эту прихоть!

Опять случилась в жизни лихая полоса,

не светлая  – лихая, от корня слова «лихо».

 

А слово «лихо» – два понятия несёт,

разжёвывать их здесь и глупо, и нелепо;

все звезды, точно пчёлы, летят от лунных сот

за солнечным нектаром в ниву неба.

 

Лихая полоса пройдёт – придёт покой.

«Покоя нет!» сказал поэт!  Другие – рассмеялись.

Ночные чайки все над сонною рекой

загомонили вдруг, чего-то испугались.

 

Рой мошкары забил свет жёлтый фонаря,

привольно комарам и мошкам влажным летом,

и рой нетопырей здесь носится не зря,

мелькая тут и там в зигзагах, пируэтах.

 

Вновь слышу голоса, вновь музыка и смех,

ночь может быть глухой, но может быть и милой,

А мне ещё вчера сопутствовал успех

и в светлой полосе жизнь радости дарила.

 

И ты была со мной, и море, и плато,

и жизнь несла с утра отличнейшие вести.

я написал уже с десяток строк про то,

как сердцу хорошо, когда мы вместе.

 

Что попусту вздыхать? что попусту грустить?

По жизни путь души и вычурен, и тонок:

над кактусом моим серебреную нить

вплетает  в лунный свет проворный паучонок.

 

Его искусству я завидую, когда

слова свожу  в строке, небес веленью вторя;

так капает со скал весенняя вода

и ручейком звенит, спеша навстречу к морю.

 

Я распахну окно – пусть веет ветерок,

пусть двигает листву, пусть стих мой день итожит.

Поэт почти всегда – провидец и пророк,

да мира изменить и он, увы, не может.

 

Я слушаю, как ночь гуляет за окном;

мой  кактус вдруг расцвёл, –  на лепестки подую,

там серый паучок парчовым волокном

окутывает муху молодую…

 



Летний прибой


В гранитный парапет бьют звонко волны лета,

я горсточку монет кидаю им за это.

Пусть длится наша связь. Пусть снится кипарису

береговая вязь волны – от пляжа к мысу.

 

Я постою под ним, мне не страшна кручина,

поскольку лунный нимб несёт его вершина.

На утренней заре все боли убывают,

для сердца лазарет надёжней не бывает.

 

Как чайки гомонят! Как небо бирюзово!

Рассветом жизни яд легко нейтрализован.

Как здорово среди цветов  и птиц нам в сквере!

А лета впереди – ни счесть и ни измерить!


Магнолии цветут, контрастны гор пейзажи!

А где-то Тарханкут с нетронутостью пляжей.

Там ждёт Большой Атлеш, там дайвингисты-асы,

у валунов и меж гуляют пиленгасы.

И солнышко в зенит, войдя, весь день не тает:

что ж, что не знаменит,  оно нас всех ласкает.

Пойду в Приморский парк, он с райского – под кальку,

а волны – шарк да шарк – перемывают гальку…

 




Был бы хоть один мишенью я


(из недавнего прошлого)


Эх, избранники народные! –
кто вы? – коль, куда ни глянь:
бомжи, нищие, голодные,
проститутки, рэкет, пьянь!
Разве у руля не циник?
Знаю без лицеев я:
дорожает медицина,
если жизнь не ценится.
И гляжу в тоске обратно я,
покривив в усмешке рот:
если обученье платное –
значит в дураках народ.
Банк за банком, как грибочки,
прут.
На чьи шиши, пардон?
Вам и ссуды и отсрочки
и, удобный вам,
закон.
Эх, вожди, пожалуй, надо нам
гнать вас, сердце говорит.
Ваши речи пахнут ладаном
социальных панихид.
Был бы хоть один мишенью я,
а то сразу, бля, – ого! –
отобрали сбережения
у народа у всего.
Позабили баки: «нонсенс»,
«ваучер», «инвесторы»…
Конкурент в ночи прикончен.
Секс. Реклама. Вестерны.
«Рынок – там! У нас базар лишь!» –
новая пословица.
В мутняке реформ бездарных
рыбка лучше ловится!
Уголовник лезет в мэры,
не лишён патетики:
хрен жуют пенсионеры,
педагоги, медики.
И летит уже крылато
фраза с губ эмалевых:
– Ялта – город для богатых!
– Бедный?
Прочь отваливай!..
Эх, вожди, ведь пели вы же
раньше: всё, мол, будет «Well!».
Я ещё покуда выжил.
Ну, а дальше?
Бес-пре-дел!
Льёте слов елейчик розовый,
рвёте куш, чтоб пожирней,
и начхать, видать, на слёзы вам
и страдания людей…


КУДА?


Напиться бы! Да вдрызг!
Пусть боль!
Пусть пальцев дрожь!
Куда от этих дрязг?
Куда от этих рож?
В Израиль? На тот свет?
Да ведь не трус! Не жлоб!
Конца у жизни нет,
хоть сам и ляжешь в гроб.
Едва сошёл с крыльца,
как развалился дом.
У жизни нет конца –
вот всё же дело в чём!
Хотя какая жизнь,
rогда один урон:
(Схватить бы только жезл!..
Занять бы только трон!..)
И что паскудно здесь –
не ты виной, не я,
мы в этом мире взвесь
в растворе
бытия.
Кто замешал раствор,
в котором мы – лишь сор,
коль нами правит вор
и помыкает вор?
Не трать, о Боже, брызг,
тьфу, розг! Уймись!
Не трожь!
Напиться бы! Да вдрызг!
Куда от этих рож?..


МАРГИНАЛЬНОЕ


Кто скурвил эту жизнь,
трепло и иждивенку?
Куда с бедой ни ткнись,
всё, будто мордой в стенку!
Плати, плати, плати!
Мир смотрит, как незрячий.
Кто нас увёл с пути,
где всё же свет маячил?
Здесь каждый за себя!
Здесь говорят лишь прозой.
И ошарашен я
такой метаморфозой.
От родины – куски!
Подарком Немезиды
ложится на виски
свинцовый смог обиды.
Здесь кризис налицо
идей и чистых мыслей.
Лафа для подлецов,
воров и аферистов.
Рычит злорадно век,
он волк – в кровавых росах.
Смирился человек,
коль роется в отбросах.
Кривляка Жигурда
рвёт на груди рубаху;
жизнь, может, и мудра,
но не на грани краха.

И пошлое ТV

восторженно и слепо,

с издёвкой о любви

вещает в ритме рэпа.
Кто скурвил эту жизнь?
Ей и самой всё хуже!
Куда с бедой ни ткнись,
наткнёшься на беду же.



Попытка автопортрета


 

      (и р о н и ч н ы й  д и п т и х)

                 

Восторженный пиит

в стихах восславил Крым,

ещё не знаменит,

уже незаменим.

 

За Пушкиным вослед

он рифмами звенит,

поэтому поэт

он больше, чем пиит.

 

А я, его зоил,

(ну, как бы критик, – во!)

сам руку приложил

к признанию его.

 

Я Крым люблю, как он,

знаком нам общий зуд,

он, впрочем, мудозвон,

я, впрочем, звономуд.

 

В моих стихах Аю-

Даг – клёвая гора!

И я её люблю!

Я ей кричу: – Ура!

 

А он – мне в унисон:

 – Ура, Ставри-Кая!

Я – вам понятно, – он!

Он – вам понятно, – я!

 

Восторженный пиит,

заметьте, – не поэт,

ничуть не знаменит –

вот мой автопортрет.

 

И всё-таки, и всё ж

под полнолунный свет

я сладостную дрожь

ловлю за рифмой вслед


                                        ПОПЫТКА    АВТОПОРТРЕТА – 2

 

Баловень, стоик, дитя –

в разных бывал ипостасях,

был и занудой, шутя,

но не «ваньком» и не «васей».

 

Полублатной, полубог,

клин, выбивающий клином,

знаю, стать полным бы мог,

да обожал середину.

 

Крайностей – ох! – не терпел,

был (хоть в толпе!) одиночкой,

ставил корявое  «Well»

над приглянувшейся строчкой.

 

Неоднозначен мой путь,

были штрихи – хоть на рею! –

но предавать – это суть! –

тех, с кем дружу – не умею!

 

Шлёпал, как штамп, –  БСК*,

множа врагов своих списки,

если снедала тоска

от графоманских «изысков».

 

Был ли поэтом, иль нет –

лучше смолчу для порядку,

но по ночам лунный свет

падал на стол и тетрадку.

 

Город свой нежно люблю,

свято горжусь тем, что местный,

этим вот (стих обнулю!) 

я интересен, коль честно.

 

И наплевать мне на тех,

смел кто и нагл только в стае…

В жизни хватает утех

всем, кто в них толк понимает…

 

* БСК – Бред Сивой Кобылы!

 


Май крымский - это рай!


 

                                          Светлане С.

 

Пион лесной, сосна,

прижался ландыш к туе,

весною не до сна,

весна сердца волнует.

 

И я лесной тропой

шагаю к Кизил-Ташу.

Захочется – так пой!

Про Светочку, про Машу.

 

А хочешь – посвисти,

хоть на ходу, хоть стоя;

тропа должна вести

на озеро лесное.

 

Там ландышей –  полно!

Пьянят подобно зелью!

Их аромат волной

бриз носит по ущелью.

 

Май крымский – это рай!

Везти начнёт – и крупно!

Что хочешь – выбирай,

что хочешь – всё доступно.

 

У самой у тропы

средь примул с повиликой

новорождённый сын

иль дочка лани дикой.

 

Беспомощный комок

пищит, взывает прямо;

конечно б, я  помог,

но чем, вернётся ж мама.  

 

И я раскладу рад,

двум белочкам – подавно,

и птицы все подряд

подсвистывают славно.

 

А в небе облака

стоят, как на экране,

и далеко пока

до разочарований…

 



Памятник Пушкину в Ялте


 

 

На Пушкинском бульваре,

как солнце ни пали,

в каштановом  угаре

купаются шмели.

Античную беседку

не портит летний гул,

каштан платану ветку,

как другу, протянул.

Тих говорок речушки,

детей – и смех, и крик,

и Александр Пушкин

задумался на миг.

Сбылась мечта Краснова

и наша иже с ним:

стоит Кудесник слова,

в веках воспевший Крым.

«Курчавый маг», ты Ялты

не посетил  т о г д а –

но, словом воссиял ты

над Крымом, как звезда!

Да только ли над Крымом?

Ты свет в моей судьбе!

В любви неизъяснимой

иду всегда к тебе.

Звенят фонтана струи,

но свет твой (сколь ни жить!)

ни яркому костру и

ни солнцу не затмить.



P. S.  Сегодня - 6 июня - День Рождения А. С. Пушкина.


А Большая Медведица валко бредёт за плато


 

Полыхает полнеба кровавым закатом в горах,
пахарь горний вот-вот разбросает жемчужные зёрна,
и, наверное, мне уж давно разобраться пора,
кто мне друг, кто мне враг – перемешано белое с чёрным.

Жаль, что ласточки быстро мелькнули, смотались на юг,
я люблю этих птичек, щебечущих весело, – с детства.
Да, пора б уж давно разобраться, кто враг мне, кто друг –
надоело уже ошибаться, да некуда деться.

Ладно, хватит о грустном: Ай-Петри окутал туман,
Ай-Тодор в этой мгле тоже кажется мне ниже ростом.
В этой юной стране, где на клан нарывается клан,
«кто есть кто» разобраться довольно непросто, непросто.

И уже затянуло туманом всё наше плато,
он в ущелья ползёт, наполняя их сумрак трагизмом:
в этой юной стране всё же что-то творится не то,
что-то кухня её круто пахнет национализмом.

Подползает зима в маскхалате дождей и ветров,
здесь, на юге, она не в своей очень часто личине;
наломал в этой жизни немало я, кажется, дров,
и друзья становились врагами по этой причине.

Кто нам друг, кто нам враг жизнь сама и подскажет подчас,
и на солнце – о, да! – есть (чего уж там!) тёмные пятна:
ты считал его другом, а он, уж прости, пи…прохиндей,
и кого здесь винить, не с себя ли начать, – непонятно.

 

Я люблю любоваться созвездьями в бездне небес.

там созвездие рыб тайно бродит по звёздному рифу;

все мы ходим под Богом, и кто же тогда, как не бес,

вносит в судьбы людские то горе, то неразбериху?

 

И зачем злым туманом затянут опять Перевал?

Почему не найду я любимую Кассиопею?

И, коль честно признаться, я тоже друзей предавал,

что ж предательства их не могу я простить, не умею?


Лишь одно утешает: рассвет не отменит никто!
Пусть я понял не всё, впрочем, это ли, други, утрата?..
А Большая Медведица валко бредёт за плато,
где её поджидают в укромном кутке медвежата…

1997.



В мути дней


 

Если думаю о ней –

то мороз по коже!

Вязнут мысли в быте дней,

вязнут чувства тоже.

 

Так не думай, не серчай,

сам ведь дал промашку,

завари покрепче чай

или кофе чашку!

 

И подумай о судьбе,

что ли, отрешённо:

ведь случалось и тебе

огорчать влюблённых!

 

Ведь случалось – ах, форсил! –

князь, как говорится:

было с преизбытком сил,

было, чем гордиться!

 

Время – деспот. Всё прошло

вслед признаньям пошлым.

Так зачем, себе во зло,

думаю о прошлом?

 

Ну, расстались, не сошлись

судьбы. Масть - не очень.

Ветер гонит груды листь-

ев, поскольку осень.

 

И октябрь спешит в ноябрь.

Дождь пошёл. Всё мочит.

В бухте муть из речки, рябь,

так, как в жизни, впрочем.

 

Дней, считай уж, семь уже,

солнце – лишь утайкой;

лоджия на этаже

служит сушкой чайкам.

 

И пора забыть о ней,

коль надежды – скисли…

Почему же в мути дней

вновь о ней все мысли?..

 



Вирус нелюбви


          
Бриз в Городском саду. Щемяще пахнет морем.
Журчит фонтан. Театр. (В сей храм всегда аншлаг!)
О, кто же у властей сейчас в таком фаворе,
что строит в Горсаду то ль офис, то ль кабак?

Шагреневый недуг кукожит парки, скверы,
и тошно, впору выть, от этих новостей,
поэтому властям в сердцах всё меньше веры,
всё больше в душах гнев на выверты властей.

Мне Ялты не узнать, всё меньше в ней деревьев.
(О, вирус нелюбви! О, алчный в душах зуд!).
И гибнут по стране посёлки и деревни,
а с ними заодно поля и нивы мрут…

В наш заповедный лес повадились стройбанды,
растут коттеджи там, им по фигу запрет;
в окрестностях уже не встретить вам лаванды
и виноградники  сошли  почти на нет.

Я прихожу в Горсад, бриз пахнет морем свежим.
Весна. Цветёт миндаль. В причалы бьёт волна.
Стеная и крича, летят вдоль побережий
взволнованные чайки дотемна….

На набережной я стою, кляня порядки,
и здесь совсем не тот, который ждёшь, уют.
Подумалось: уже суют и Богу взятки –
часовни вон растут, где деньги достают?..

Приморский парк почил, как говорится, в бозе,
здесь в юности познал я мёд любовных мук,
и тянется строка к презренной горькой прозе,
поскольку меньше всё поэзии вокруг.

Кто этот деловой, что лезет в центр нахрапом?
Хозяин жизни кто? ( Он чтит какой устав?).
О, рушилась страна, а он всё хапал, хапал,
из мародёров он – и суть его и нрав.

Над Ялтою висит смог века нуворишей
и бриз бессилен тут – есть у него предел.
Вот отцветёт миндаль, настанет время вишен,
да где они? Ну, где?..

Их Чехов уж отпел…

 

 

 



Довоенные снимки


 

Адриатики ветры,

злой норд-ост, суховей;

носят мальчики гетры

из приличных семей.

 

И, в коротких штанишках,

носят скрипки они, –

это прошлого фишки –

довоенные дни.

 

Эти старое фото

средь скрещенья дорог,

всё предвидящий кто-то,

почему-то сберёг.

 

Трону нежно альбом я,

словно музы струну,

в горле горькие комья

после вздоха сглотну.

 

Снова ветры из детства

дунут, где,  сметены,

словно пух, и не деться,

те мы, «дети войны».

 

Где вы, Шурик и Витя?
Где ваш дядька – солдат?
Время горьких открытий.
Время горьких утрат.

 

А ведь как незаметно

век прошёл, стал далёк,

и в альбоме заветном

глянец фоток поблёк.

 

Всё, что было – смешалось

в ком из бед и борьбы,

то ли времени шалость,

то ли шутки судьбы.

 

И погибшие скрипки,

нелюбимые, – ах! –

вызывают улыбки

со слезой на глазах.

 

 

 

 



Алупка


 

Алупка. Парк. Дворец.

Экскурсий – просто лава.

Для молодых сердец

подъём и спуск – забава.

 

Манит Зелёный мыс,

витают звуки вальса,

и жизнь имеет смысл –

да кто бы сомневался?

 

По лестницам  – в музей!

На «Кодак» виды снял те!

Здесь у меня друзей

не менее чем в Ялте.

 

Видны Шаан-Кая

и перевал Кабаний.

Здесь о любви пел я

красотке местной – Тане.

 

Потом к причалу шёл

экскурсионный катер;

меня ж манил подол

другой красотки – Кати.

 

У дома Амет–хана

Султана стой, строка!

Над морем бездыханно

застыли облака.

 

Хаос, бассейн, суглинок,

чреда счастливых лет,

и Анна и Марина

зовут за Музой вслед.

 

Уж бивнями ветвей

секвойи смотрят в осень,

с Ай-Петри ветровей

по бухте рябь разбросил.

 

И значит, стих о лете

затопит ностальгия,

поскольку некой Свете

запудрил всё ж мозги я.

 

Алупка. Парк. Дворец.

Как здесь гулялось вольно!

И в Ялту, наконец,

я тороплюсь, довольный…

 



Стих


 

Слёзы роняет на водное зеркало ива,

что-то сегодня печально мне и сиротливо;

озеро горное, нет ни души, никого,

всплыл лягушонок, исследует мой поплавок?

 

В мятом пакете грибов отдыхает с десяток,

день в ноябре удивителен, жалко, что краток,

листья опали почти уже все, но в лесу

сосны темнеют, качая  бельчат на весу.

 

Тополя в небе скользит невесомо вершина,

солнце садится, закатных теней мешанина;

видно, я зря размечтался о клёве плотвы,

крымский ноябрь не лучшее время, увы.

 

Что же, пора, надо сматывать удочки, надо

сматываться,  к водопою понурое стадо

местных коров опустилось, стоят у воды,

вот это чьи вдоль по берегу были следы.

 

Мне же казалось, что озеро  горное я лишь

знаю один. Что глазищи, бурёнушка, пялишь?

Что так задумчиво что-то жуёшь над водой?

Вот и пастух подошёл, паренёк молодой.

 

Кто-то пустил пузыри по поверхности водной,

горлицы жмутся на ветке, от листьев свободной,

селезень крякнул, камыш зашумел и затих,

худо ли, бедно, а всё это просится в стих.

 

Нету рыбёшки, зато вот рифмёшки ретиво

просятся в строчки, где плачет плакучая ива,

где я мечтаю о бешеном клёве плотвы,

да вот ноябрь не лучшее время, увы…

 



Я всё, что имел - отдаю!


До блеска начищена ночь,

 какого ещё ей рожна,

 и мне уж ничем не помочь,

 мне помощь ничья не нужна.

 

Друзья в меня верили, я

 за друга – хоть в драку, хоть в бой,

 полынная бриза струя

 встречалась с морскою струёй.

 

 Я всё, что хотел, то имел,

 я плавал средь рыб на мыске:

 крошились деньки, словно мел

 на аспидной школьной доске.

 

Девчонки любили меня

 и я их не мог не любить:

 но юность промчалась, звеня,

 но зрелость прошла, не забыть.

 

Зато остаются стихи,

 нет ярких, увы, в них идей,

 в них радости все и грехи

 мои в мельтешении дней.

 

 До блеска начищена ночь,

 в ней знаки горят бытия,

 ты мне ничего не пророчь,

 неброская муза моя.

 

 Я всё, что имел, отдаю

 стихам, я люблю их до слёз,

 сейчас я на самом краю

 пою, чтоб напеться всерьёз.

 

 

 

 



И вдруг понять


Бежать. Идти. Ждать птичьих песен.
Стоять, как будто нелюдим.
Пусть я тебе неинтересен,
пусть даже больше - нелюбим.
Идти. И сойки нервный смех
услышать в кроне чуткой, зыбкой.
Забыть, как прошлогодний снег,
твою холодную улыбку.
Дышать. Подснежник видеть нежный.
Поймать хвоинку на лету.
И вдруг понять – я снова прежний,
я снова верю в доброту.
Понять, что счёт обидным дням
вести смешно, да и нелепо.
Когда такая бездна неба,
когда во всём виновен сам…

 






Февральский миндаль

   

 

 Февральский миндаль расцветает уже за окном,

 весна в полушаге, а может, и ближе, кто знает;

 прибойная пена кипящим шипит молоком,

 шипит, пузырится и, прянув назад, исчезает.

 

Подснежники тоже цветут под балконом уже,

в лесу не цветут, но  проклюнулись дружной гурьбою,

и я выхожу подышать на балкон  неглиже,

ну, то есть в халате махровом, любимым тобою.

 

 А дали морские мерцают застывшим стеклом

 и так неподвижны, как будто охвачены сплином,

 вдруг, всю эту статику смяв, и, ломясь напролом,

 взметаясь над гладью, несутся, играя, дельфины.

 

 И чайки орут над дельфинами – гвалт и содом! –

 и не отстают, их преследуя с бешеным рвеньем;

 массив Аю-Дага чуть виден в пространстве седом

 не то чтоб глазами, а памяти внутренним зреньем.

 

 Я сяду в троллейбус, пусть кружит меня по кольцу,

 сойду невзначай, потопчусь, и потопаю к рынку:

 как бабочка с крыльев роняет цветную пыльцу,

 так мысль о тебе обронила на сердце грустинку.

 

 А с ней на душе стало сладко и как-то легко,

 так, словно из туч вдруг проклюнулся солнечный лучик,

 и если сейчас от меня ты пока далеко,

 то это уже не страшит, как недавно, не мучит.

 

 Наверно, весна уже в Ялте!  Февральский миндаль

 то в сквере цветёт, то в саду, – это факт безусловный, –

 и дали морские мерцают (вот тоже деталь!)

 вспотевшим стеклом, от дыхания тёплого словно…








Снова утро


 

Снова утро. Снова солнце.

Снова день сегодня наш!

Словно мрачные тевтонцы,

скалы окружили пляж.

 

Пляж не зря зовётся «дикий»,

я не зря его искал,

пацаны ныряют с пикой

за султанкой возле скал.

 

К пляжу тянутся нудисты,

каждый в предпочтеньях прав,

на кустах росы мониста

высыхают, отсверкав.

 

Я нырну с ружьём подводным,

с этим делом нет дилемм,

это нынче стало модным

и доступным стало всем.

 

Краб, рапаны, горстки мидий,

строчки вдохновенной нить,

так писал ещё Овидий

о Тавриде, может быть.

 

Выйду с рыбой на закате,

не кончает мне везти;

Толя-друг подгонит катер,

чтобы в Ялту отвезти.

 

С ним Светланка, дам ей краба,

дрогнет катер на волне,

познакомиться пора бы

с ней поближе, что ли, мне.

 

Ишь, кокетничает!.. Плавно

катер выплывает из-

за мыска… День выпал славный!

До свиданья, Симеиз!

 

Падает за горы солнце,

поздний луч ощупал кряж,

скалы – мрачные тевтонцы, –

охраняют дикий пляж…

 






Сказка

                                        

                                         

В ларьке вина столового

стаканчик  пропущу,

всё платьице лиловое

твоё в толпе ищу.

 

Пью аромат  магнолии,

гуляю не спеша,

не опьянеть могло ли и

тут сердце, как душа?

 

На пляже негде яблоку

упасть, жарища, но

не полечу же я в Баку,

хоть друг зовёт давно.

 

А ты идёшь по скверику –

в сердцах переполох.

Теперь я и в Америку

не полечу, не лох.

 

Меня кормили сказками

берёза, тополь, клён;

пленён твоими глазками

и ножками пленён.

 

Во взглядах восхищение,

любой мужчина – мим,

ко мне ты тем не менее

торопишься, не к ним.

 

Найду ли чудо-слово я,

чтоб ты сказала: да?

А платьице лиловое

к лицу тебе всегда!

 

Ах, Ялта,  в этом августе

тебе, как яхте плыть,

не наберётся наглости

никто  тебя хулить!

 

С гор бриза тронет ласково

шалфейная струя.

И жизнь бывает сказкою,

хоть и не верил я…






Ничего не поделать


 

 Лето быстро прошло, словно юность, мелькнуло – и нет,

от бравурной музыки осталась то ль малость, то ль милость,

весь оркестр замолчал и ведёт своё соло кларнет

так тоскливо и жалобно, что даже флейтам не снилось

 

Я-то тёртый калач, я привык к алгоритмам земли,

мне смешон Кашпировский, фигею от придури Глобы,

я и сам-то не раз оставался подчас на мели,

и не мне привыкать к маргинальности дней узколобых.

 

А в бачках два бомжа промышляют активно весьма,

их пакеты гремят  пустотелой посудой при этом,

и легко паучок на рукав мой садится – письма

от тебя, говорят, это верная очень примета.

 

Лето кануло быстро, но это в порядке вещей,

побежали по морю барашки, сшибаясь за молом;

я поеду на Днепр ловить золотистых лещей,

я солить буду рыжики скифским (ну, крымским) посолом.

 

Бабье лето придёт, вспыхнет скумпия красной листвой,

и дожди зашуршат по реликтовой буковой роще,

я пойду к водопаду знакомой тропинкой лесной,

чтоб послушать его ликованье воспрянувшей мощи.

 

А когда улетят журавли, в небесах отрыдав,

и пойдут сейнера за хамсою  к азовским пределам,

я, конечно, признаю, что был не особенно прав

в моей грусти о лете, но тут ничего не поделать.

 

Ничего не поделать, что дети в России живут,

ничего не поделать, что к ветру закат, если розов,

и летят лебединые стаи сквозь весь Тарханкут,

чтоб на Южнобережье укрыться от смертных  морозов…

 


Я к подлости людской никак всё не привыкну


Я к подлости людской никак всё не привыкну,

всё убеждаюсь. что  нельзя привыкнуть к ней.

О, кто изобретёт от подлости прививку,

тот станет величайшим из людей!

 

Все беды от неё, все войны, все невзгоды,

она соавтор всех  известных миру драм.

Я раньше всё писал элегии да оды,

я вдруг до злых скатился  эпиграмм.

 

Сатиры лезут в стих, а юмором не пахнет,

кто их диктует мне: сам чёрт? судьба? среда?

Подлец, читая их, от возмущенья ахнет,

но подличать не бросит никогда.

 

Обжёгся я не раз, не два, да всё не впрок мне,

всё с подлостью людской столкнусь то там, то тут:

хоть дьявол навсегда был небесами проклят,

но дьявольские козни всё живут.

 

Шекспира бы сюда! Уж он бы описал их!

Похлеще бы, чем мой несовершенный стих!

Недаром каждый день TV по всем каналам

то их гнобит вовсю, то превозносит их.

 

Я к подлости людской привыкнуть не умею,

к наветам за спиной, к бесчестности молвы,

библейскому она была присуща змею,

да люди восприимчивы, увы…

 






Март кончается

МАРТ  КОНЧАЕТСЯ

 

Замерцали вдруг стихи, как в парче тугой волокна;

мимолётные штрихи вносит дождь в простор и окна.

 

Март кончается. Апрель шебаршит в аллеях парка,

оккупировала мель серебристая чуларка.

 

И роняет лепестки в сквер миндаль и на дорогу,

пьют прибрежные пески море, выпить всё не могут.

 

Алыча цветёт в саду, манит пчёл, как лад поэта,

я уже не пропаду, не сорвусь бродить по свету.

 

Как магнитом неким,  нас вновь влечёт опять друг к другу,

от Фороса на Меллас мчится чаечная вьюга.

 

Средь барашков сейнера в порт спешат, волна – горбата;

даль вечерняя – сера,  утренняя – розовата.

 

И обласкан солнцем день, ярок, самобытен, сочен;

листья  свежие сирень обрела за ночь из почек.

 

Бесконечны и тихи ливни звёздных фейерверков,

и мои, средь них, стихи не боятся, что померкнут.

 

Так им дышится легко, так пекутся о поэте,

что я вижу далеко всё в мерцающем их свете…

 

МАРТ

                                               

Рухнул птичий взволнованный щебет,

изогнулся ручей, как гюрза,

облака растворяются в небе

и бездонна небес бирюза.

 

Пахнет март первоцветами тонко,

стали чище, душевней слова,

мама в сквере гуляет с ребёнком

и сверкает росою трава.

 

Я люблю этот месяц за хрупкость

и летучую нежность в Крыму,

он душевную чёрствость и тупость

ни за что не простит никому.

 

Море тихо бормочет за сквером

и удача уже не предаст;

ни любви, ни надежды, ни веры

этот месяц в обиду не даст.

 

Это чувствую я обострённо,

всей душой изменениям рад,

почки первые в оживших кронах

нежной зеленью радуют взгляд.

 

А когда заклубятся туманы

мифам древним и сказкам под стать,

почему-то про дальние страны

начинаю, как в детстве, мечтать.

 

Выйду в сад – он проснулся, он дышит,

алыча скромно радует взор,

и серебряной ниточкой вышит

виноградной улитки узор…

 

 

МАРТОВСКИЙ  ЭТЮД

 

В ущелье  Трёх Гор заползает туман,

ползёт, как большая улитка.

Удилищем тянет строительный кран

из облака солнце, как рыбку.

А как же!

Не скрыться уже от весны!

Журчит ручейковое пение!

Бросаются рифмы фиалок лесных

в весеннее стихотворение!

И гул самолёта, уйдя в синеву,

блуждает тропинками звёздными.

Роняет миндаль лепестки на траву

с печалью ещё неосознанной.

И окна блестят от скользящих лучей,

их стёкла готовы расплавиться,

и, чувствую, лад стал игрив,  как ручей,

и это не может не нравиться.

А там, как в Элладе, посадки маслин

и в мареве розовом лужицы.

К Ай-Петри асфальта бежит серпантин

и кроны сосновые кружатся.

И, взмыв над заливом, так чайка парит,

что снова я верю в везение.

Я очень хотел бы увидеть Париж,

когда бы ни Ялта весенняя.

Когда бы ни этот, ласкающий взор,

пейзаж, как воскресшая небыль,

где синие контуры мартовских гор

на фоне лазурного неба…

 

 

МАРТОВСКИЕ  СЛИВЫ

 

Сник февраль, – и во дворах, и в скверах

сливы расцвели снегов белей.

В лучшее в душе проснулась вера,

сердце встрепенулось вместе с ней.

Я смотрю на мир, мне Богом данный,

в коем стало меньше суеты,

что казалось зыбким и обманным,

обрело реальные черты.

И уже на зорьке птичьи песни

о любви напомнили, о ней,

стало жить честней и интересней,

стало жить и легче, и трудней.

Что с того, что жизнь несправедлива,

власть подла и бьёт порой под дых,

если горьковато пахнут сливы

во дворах и в скверах продувных?

И уже, не думая о прошлых

днях и бедах, где я сир и нищ,

я бегу от анекдотов пошлых,

от нетрезвых встреч и толковищ.

От себя бегу, от всяких «измов»,

от вранья, понятно и коню!

Оптимизм? Зовите оптимизмом,

этот «изм» я вовсе не гоню!

Что с того, что над горами тучи

и крупа лицо сечёт мне, ах! –

если ощущаю я летучий

ритм стихов в душе и в небесах?

Я люблю вас, мартовские сливы,

за воздушность праздничных одежд,

если б знали, сколько принесли вы

и желаний новых, и надежд.

Сердце и душа, на день взирая,

вспомнили, а мир о том забыл,

что эскизы ангельского рая

март по скверам всюду обронил.

 

 


Вечер


Качнулись сосновые ветви,

прохладой наполнился лес,

в раскрытые руки Ай-Петри

торопится солнце  с небес.

И тень от вершины, густея,

крадётся к посёлку, как тать…

А я до сих пор не умею

словами сей миг передать.

Скользит он, меняется, гаснет,

тускнеет, а только ведь цвёл.

Немало бумаги напрасно

я в жизни своей перевёл.

Пытался ли кто-нибудь ветры

сетями поймать?

Ну и как?

Вот солнце с ладоней Ай-Петри

сквозь пальцы стекает во мрак.

И там, возле самого края,

вдруг яркие звёзды зажглись,

как будто костёр, дотлевая,

повыбросил искорки ввысь…

Ау, вдохновенья истоки,

уже я взволнован иным…

Неверный, летящий, жестокий

бег времени неумолим.

И всё-таки надо, так надо,

чтоб в радости, да и в тоске

зарю или шорохи сада

навечно оставить в строке…






Музыка будней


Недолго музыка играла дневная в череде забот,

и месяц знаком интеграла меж формул звёздных вновь плывёт.

Вновь минареты кипарисов темнеют средь платанов, слив,

и в окоём подлунный вписан овалом Ялтинский залив.

 

Огни, огни вдоль побережья, прибой бормочет, как в бреду,

я вспоминаю, но всё реже, прогулки наши в том году.

Факториал трубы котельной среди домов не зря возник,

и нашей встречи двухнедельной казался счастьем каждый миг.

 

Казался счастьем!  Но напрасно я жизнь в то время торопил.

Это сейчас предельно ясно, что не казался он, а был.

И всё ж напев тот у вокзала хранит душа, он эхом стал:

недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

 

В саду качает ветер тени и судьбы мира непросты,

как те системы уравнений, где неизвестны я и ты.

Решить  их может только  время или пространство и простор,

поскольку ноет нынче темя – такой здесь возведён забор

 

соседом алчным. Я мальчишкой мечтал, что миру нос утру…

Но  волглой тряпкой облачишко стирает интеграл к утру.

И гаснут формулы созвездий, включаясь в дней круговорот,

и так же, как звучала прежде, звучит всё музыка забот.

 

И в ней, как эхо, нужной стала припевка, что когда-то знал:

недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

Вновь минареты кипарисов темнеют средь платанов, слив,

и в окоём  овалом вписан всё так же Ялтинский залив.


Потому и вечен этот мир


 

В небе месяц, как лосось в полёте,
брызги звёзд осыпались уже;
юность беспокоится о плоти,
старость вспоминает о душе.
Вот и я смотрю в ночные выси,
словно есть покой в них и уют,
облака неспешные, как мысли,
медленно над городом плывут.
Наши судьбы, что в них есть такого,
для чего есть тайны бытия?
А не зря похож ведь на подкову
берег моря, где родился я!
Горизонт светлеет на востоке,
чётче в небе горная гряда,
всё имеет светлые истоки,
да вот в устьях мутная вода.
Это возраст.… Как лосось в полёте,
месяц выгнул спину в вышине;
меньше беспокоюсь я о плоти,
о душе всё думается мне.
Что ж, пора. Уже в кварталах окна
засветились, ночь идёт на нет,
бледные и тонкие волокна
света превращаются в рассвет.
Фонари на набережной гаснут,
потянулись люди из квартир,
наши судьбы в мире не напрасны,
потому и вечен этот мир.

 


По Льву Озерову


***

 

В морях, пустынях, по лесам,

В столицах ярких, в захолустьях

Талант пробьёт дорогу сам,

Если бездарности пропустят.








Пишу о любимом


ПИШУ  О  ЛЮБИМОМ

 

Напиши, напиши, напиши

просит улочка в ранней тиши,

просят эта дорожка и пляж,

и пейзаж замечательный наш.

 

Ялта, солнце, глициния, двор

мной описаны, но до сих пор

слышу, слышу я зовы души:

напиши, напиши, напиши.

 

Эти пинии, этот простор,

эти линии мысов и гор

просят, просят – ах, как хороши! –

напиши, напиши, напиши!

 

Над Ай-Петри стоят облака

и любуюсь я ими пока

вдохновенье нисходит ко мне,

на лирической зрея волне.

 

И сажусь я опять за тетрадь,

рифмы с ритмом начнут колдовать,

и о том, чем с рожденья дышу,

я пишу, я пишу, я пишу.

 

Отказать я не в силах родным –

 это Крым, это Крым, это Крым,

в нём живу, им живу, дорожу

и о нём, о любимом, пишу.

ПИШУ,  СЛОВНО    МОЛЮСЬ

 

Жизнь множила грехи,

но как бы ни качало,

молитвы и стихи –

одно у них начало.

 

Ведь Слово было Бог,

огонь в нём и хрустальность,

и как всему итог –

души исповедальность.

 

Пишу, словно молюсь,

строку жду, словно милость,

и отпадает гнусь,

которая скопилась.

 

Пускай, слова тихи

и звонкого нет ритма,

но всё равно стихи

врачуют, как молитва.

 

 


Я не люблю неискренних людей!

                                     

 

                                                                 Т. Егоровой

 

 

Дай, Боже, никогда её не знать!

Неискренность – вот козыри злодеев!

Лукаво ими пользуется знать

и чернь не хуже ими же владеет.

 

Неискренность – капкан, приманка, ложь.

Неискренность – гнилые «ножки Буша».

И вот уже не колосится рожь,

и, как моря, уже мелеют души.

 

Из нор своих ползёт неонацизм,

он в наши дни смелеет и наглеет.

Порою даже от церковных риз

неискренности холодом повеет.

 

Неискренность – и рушится страна.

Неискренность – и ржачка на экране.

И наша жизнь не то чтобы странна,

а просто невозможна в этом плане.

 

Их, интриганов, узнаёшь не сразу,
они нам губят души и сердца,
и нет ещё лекарства, чтоб заразу
их подлостей лечило б до конца.

 

Плывут над Крымом стаи журавлей,

несут на юг тоску степного Крыма.

Я повидал достаточно вралей,

слова их и дела – несовместимы.

 

Не зря, наверно, льётся сутки дождь

и монотонность струй вредна для духа;

нас вдохновил на пе-ре-строй-ку вождь,

скрыв, что синоним оной есть –  разруха.

 

Я не люблю неискренних людей,

уж лучше наглость грубая злодея:

мир гибнет от неискренних идей,

их распознать, до срока, не умея…

 






Больничное окно


Утром тумана слабей волокно,

чаще и чаще я радуюсь зорям.

Море в больничное смотрит окно,

я из окна наблюдаю за морем.

 

Сколько историй всех память хранит,

память – надёжные в жизни кулисы;

помнят тепло моих ног диорит

всех валунов Аю-Дага и мысы.

 

В бухту вплывал Партенита порой,

для любознательных он – словно Мекка.

Зря ли слывёт легендарной горой

наш Аю-Даг, страж надёжный Артека.

 

Об Иоанне нам Готском хранит

место музейное – впору и вскрикнуть! 

Славных преданий в Крыму Партенит

не одинок, уж пора и привыкнуть!

 

Да, не придётся, видать, понырять

за горбылями, где скалы все лысы,

крупных медуз неохватная рать

в чистой воде Монастырского мыса.

 

И выплывают на риф лобаны,

если спугнёшь – моментально умчатся…

Да, не придётся в перине волны

нежиться мне и качаться, качаться.

 

Помню стремительных тех пеламид,

крабов, клешни чьи покрепче зубила,

да и девчачьих смущённых ланит

не позабуду, как жизнь ни крутила б.

 

Всякое было.  Но именно здесь

был я настроен, силён – словно к бою;

падали звёзды так густо, как взвесь,

ночью июльской, чаруя собою.

 

Время толчёт лёгких дней толокно,

счастьем одарит, отметит и горем,

море в больничное смотрит окно,

я из окна наблюдаю за морем…

 

 






Тихая охота


 

Ах, грибочки!  Ах, грибы! Ах, тихая охота!

Без ружьишка, без пальбы пленили обормота.

Рыжиков, маслят, груздей, птиц-синичек пенье,

лучших не найти друзей на балу осеннем.

Целый день бродить не лень по угодья милым, 

где опят ватага пень дружно обступила

 

Шампиньоны, шампиньоны – чудо променада! –

от восторгов обороны нет, да и не надо!

Повилики дикий стебель куст обвил и был таков,

растворился где-то в небе средь винтажных облаков.

Что нам предсказанья бабки с хитрыми угрозами,

если  прут кругом обабки в рощицах берёзовых.

 

Всё, внеся в стихотворенье, где любовь и где экстрим,

в сердце зреет убежденье: Музыки Планета – Крым!

Белый гриб и жёлтый гриб, гриб чернильный – яркий! –

с детства  по уши я влип в ипостаси Ялты.

Горы, море, склон яйлы, строк  раздолье новых,

и янтарный блеск смолы на стволах сосновых.

 

Помнишь, здесь ромашки мял ты с девочкой влюблённой,

а внизу кварталы Ялты и прибой бессонный.

А внизу в лазури тают яхты – тонут в сини,

рифмы свежие витают чайками нал ними.

Здесь лисички дождевик закружили в танце,

у него престранный лик –  что у иностранца.

 

Зонтики на тонких ножках – это объедение! –

подождём ещё немножко – позабыл о лени я!

На холме цветёт чабрец, коль поэт – приври ж ты! –

кто прочёл – тот молодец, кто поверил – трижды!

Ах, грибочки! Ах, грибы!  – Заяц, стой! Ну, что ты! –

Без ружьишка, без пальбы –

тихая охота…

 








Несовместимость


Для охоты непогодь –

не ахти помеха.

Как тоску вот побороть?

Как? Тут не до смеха!

 

Но охота и тоска,

врут, несовместимы.

Разбирайтесь! А пока

жизнь, скачками, мимо

 

После гона и стрельбы

хриплый клан ворон цел.

Наши услыхав мольбы,

засияло солнце!

 

И вошло себе в зенит,

и привычно светит,

туч растрёпанных транзит

подгоняет ветер.

 

И уже, уже, уже,

вслед полянке волглой,

посветлело на душе,

думаю, надолго.

 

Для охоты непогодь

не ахти помеха…

 – Что налить вам, вашбродь?

 – Вот была потеха!

 

– Я в кусты, а там Семён!

По нужде присел он!..

– А тоска прошла, как сон,

не соврали, в целом…

 






Самый добрый февраль на земле


На поверхности всё: слякоть, солнце, бескрайнее море,

снег в горах и над бухтой, в ночи городские огни.

Так задумано было, наверное, в Божьей конторе,

чтобы мы повстречались случайно в февральские дни.

В той компашке богемной нам было одним одиноко.

Средь веселья и звона бокалов, уйдя от стола,

подошли мы к окну и смотрели на свет ближних окон,

и за каждым из них чья-то жизнь, словно тайна, была.

Мы пошли на веранду, там сумрачно было и стыло,

ветер тени качал и, забившись куда-то, затих.

В тучах кралась луна и за нами украдкой следила,

и потом её свет в волосах оставался твоих…

На поверхности всё: поцелуи, объятия, встречи.

Друг без друга – тоска, а друг с другом – сходили с ума.

И хмельным этим дням я не думал ни капли перечить,

да и ты им перечить не думала вовсе сама.

Цвёл миндаль во дворе, продавали подснежники в парке,

рыбаки на причале таскали чуларок со дна,

так кипела речонка, как кофе кипит в кофеварке,

потому что вода в ней была, словно кофе, темна.

Чайки резко кричали, паря над кормой теплохода…

Кипарисы цвели – вездесущей была их пыльца…

Я тогда уезжал и не думал, что долгих три года –

это вечность такая, которой не будет конца…

На поверхности всё: (так ещё говорил Старший Плиний),

реже стали звонки, – летом трудно быть грустной в Крыму.

Угасала любовь, потому что в разлуке, как в тине,

устаёт она биться, а может, ещё почему.

Что теперь-то жалеть, было много любовных викторий,

но мне кажется, что никого не любил я сильней:

так задумано было, наверное, в Божьей конторе,

я ей так благодарен за счастье тех призрачных дней.

И когда я хочу, чтоб спокойно и грустно мне стало,

вспоминаю те дни, и они возникают во мгле:

там сквозь матовый снег море в бликах холодных блистало,

цвёл миндаль и стоял самый добрый февраль на земле…

 

 






Яхта


 

Мачта яхты стрелкой бегает весов,

раскачалась, морю качку не унять.

Я по жизненным понятиям – из сов,

ночью бодрствую, а днём люблю поспать.

 

Над моим окном созвездия висят,

лунный свет с карниза льётся, как поток,

Эрато  мне поднесёт с улыбкой яд

чистой лирики, но маленький глоток.

 

В малых дозах он полезен, как бальзам,

риторичностью болеть не должен стих,

я угадываю чувства по глазам,

потому ты отвести не можешь их.

 

Потому ты ждёшь ответа – взгляд на взгляд! –

взгляд правдивей скажет всё, что мы таим:

нам двоим, он предназначен, этот яд,

от Эрато (так вернее!), нам двоим…                                                                    

 

Но вернёмся к яхте: в порт зашла она,

тает след её, бурливший за кормой,

всё крепчает черноморская волна,

набирает силу ветер штормовой.

 

Значит, снова будет ночь не из простых,

снова муза передаст мне свой привет;

ты, читая эти строки, всё ж прости,

что узнал я сокровенный твой секрет.

 

Никому не проболтаюсь я о нём,

вновь созвездий буду изучать чертёж,

лучше встретимся с тобою завтра днём,

ты сама в моих глазах ответ прочтёшь…

 

Яхта в порт зашла, швартуется средь яхт,

гавань звёздная мерцает, словно ртуть;

морячки как раз с дневных сменились вахт,

в местный бар идут, видать, чтоб отдохнуть…

 

Я люблю смотреть на ялтинский маяк,

я ночей бессонных вовсе не боюсь,

я писал, что отношусь я к совам, я к

ним по жизненным понятьям отношусь…

 



           




Перевод перевода


Адам Мицкевич.  «Крымские сонеты».

Их Пушкин похвалил и был он прав.

Их переводят ушлые поэты,

лауреатства лавры тем стяжав.

 

Я сравнивал те переводы строго,

был интерес не зря проявлен мной:

они ведь идентичны, лишь немного

в какой-то строчке строй словес иной.

 

Всё больше переводов с переводов,

как близнецы их тексты-то –  вполне:

то ль меркантильность, то ль такая мода,

откуда это всё, неясно мне.

 

Мол, приобщились к мировой культуре,

мол, нам подвластна всех шекспиров высь:

есть прохиндеи и в литературе! –

меня вдруг поразила эта мысль.

 

Ну, рифмоплёт ты, ну, нахватан в смысле

стихосложенья: этим и слыви! –

зачем переводить чужие мысли,

их  облекая, якобы, в свои…

 






Февральские горлицы

                                              

                                                        В.М.

 

Моросит, моросит, моросит,

во дворе, за оградою, в сквере, –

тучу эту сквозь тысячи сит

ангел зимний просеять намерен.

 

В бухте чайки сидят на воде,

дышит бухта спокойно и мерно;

не укрыться сегодня нигде

от печали февральской, наверно.

 

Мысли всё о тебе,  о тебе,
тянет что-то всё к нашей аллее;
кот бездомный прижался к трубе,
видно, там, бедолаге, теплее.

 

Оглянусь, гор не видно вдали,

лес накрыт пеленой непогоды:

заблудились мои корабли,

улетели, как ласточки, годы.

 

Моросит, моросит, моросит,

да ещё наши встречи всё снятся,

сожаленье, обида и стыд

вместо радости в сердце теснятся.

 

Что же тянет сюда? Подойду

снова к дому с ажурной оградой:

пахнет жимолость нежно в саду

и миндаль распускается рядом.

 

Пара горлиц сидит на ветвях,

молча мокнут пернатые эти:

у печали кто не был в сетях,

тот чужую печаль не заметит.

 

Закурю, погрущу, постою,

пожелаю всем горлицам лета,

от друзей это всё я таю,

да не тайна давно им всё это.

 

Моросит, моросит, моросит,

а чего ещё ждать в эту пору; –

видно, небо уже не простит

нам разлуку и глупую ссору.






У меня намётан глаз


У меня намётан глаз

под неверным небом:

друг, тебя предавший раз, –

другом вовсе не был.

 

Выгоду блюдя свою,

пудря баки девам,

отступился на краю

от тебя в беде он.

 

Честную  строку творю

я опять с абзаца:

не был другом, говорю,

лишь умел казаться.

 

Маску до поры носил,

свой мультяшник гнул всё:

ел с тобой, смеялся, пил –

и не поперхнулся!

 

Сплетни за спиной всегда

множил, не смущался,

явной ложью иногда

тоже не гнушался.

 

Не заменят блёстки страз

звёзды, или сталь – медь:

друг, тебя предавший раз,

и в другой предаст ведь.

 

 

Я словами не сорю,

не брожу по кругу:

не был другом, говорю,

лишь казался другом…

 






Богомол


 

Волна, как плеть, хлестнёт по молу,

 утробный стон, угрюмый  всплеск,

 в глазах безумных богомола

 таится мысли хищный блеск.

 Он вскинул лапы, как в молитве.

 Творит намаз. Он – Богомол!

 А волны в тяжком рваном ритме,

 нет-нет, да и ударят в мол.

 Зачем на веточке мимозы,

 бесстрастный, будто впавший в сон,

 часами, не меняя позы,

 под крымским солнцем замер он?

 Что в безднах глаз его таится?

 Что знает он?

 Он ждёт кого?

 Ни нам ответа не добиться,

 ни он не скажет ничего.

 И почему той мысли отблеск,

 готовность вечная к броску,

 инопланетный этот облик

 тревогу сеют и тоску?

 Не знаю!.. Может, сам крамолу

 ношу в душе?

 С неё и спрос!

 Зачем цепляюсь к богомолу,

 что лапу, аки крест, вознёс?

 Ведь насекомое! Не дьявол,

 которого, все знают, нет.

 наверно, непонятен я вам,

 смотрящим «Animal planet».

 Не знаю!.. Вдаль бегут барашки,

 на гальке мокрый рваный ласт,

 хлестнёт, как плеть, волна с оттяжкой

 и стон утробный мол издаст.

 Душа замрёт, сожмётся будто,

 свет словно бы темнее стал,

 свинцовой зыбью тронет бухту

 низовки налетевший шквал.

 И ни на что уж не похожи

 моя угрюмость, нервный смех.

 Как объяснить мороз по коже

 от ледяных фасеток тех?

 Я прочь несу мои вопросы

 и долго чувствую спиной,

 как богомол в листве мимозы

 следит внимательно за мной…

 






Мы готовы верить в ложь!


Нет везенья у меня.

На везуху – квота!

Гороскопы – це херня! –

хоть и есть в них что-то.

 

Обнадёжат – и соврут,

возвестят – надуют!

Не принёс богатства труд

мне, где все воруют!

 

И горбатил, и пахал

в том совковом стане я.

Гороскоп мой – вот нахал! –

прочил процветание.

 

Помню лозунг: «Труд! Мир! Май!».

В том не видел пошлого.

А теперь лишь поминай

«добрым» словом прошлое.

 

Был я молод, был удал,

Все преграды пройдены.

Я всего себя отдал,

блин, на благо Родины!

 

Я – Стрелец, и я – Дракон! –

знаки в лучших значатся.

Всё поставил я на кон!

Всё профукал начисто!

 

У меня везенья нет.

Жизнь кипела, пенилась.

Даже то, что я поэт

ныне обесценилось!

 

Гороскопы в моде всё ж,

но скажу приватно я:

мы готовы верить в ложь,

лишь была  приятная б.

 

Но уже, уже, уже,

как чуть выше сказано,

нет им веры ни в душе,

ни в остатках разума…

 






Ялтинский снег


 

Посыпалась снега
небесная манна,
чтоб детского смеха
бил ключ неустанно.


Чтоб в слякотной Ялте
Бог в звёздном пальто
уже не менял те
деньки ни на что.

Кружатся снежинки,
всех сводят с ума;
вальсируют рынки,
дороги, дома.

Весь мир переменчив,
куст лавра, что гном,
и шапкой увенчан
платан за окном.

А в снежном круженье
(О, славься, Творец!)
сильней притяженье
друг к другу сердец.

Ты в шубке, в сапожках,
снежинки, что пух,
дворовая кошка
их ловит, как мух.

 

И в той карусели,

что мир нам исторг,

то брызжет веселье,

то плещет восторг.

 

Я шапку подброшу,

как просит душа!

На фоне пороши

ты так хороша!

 

Вдруг хлопья витают,

сменив суету,

их чайки глотают,

паря, на лету.

 

Так мир заштрихован,

зашторен так весь,

что быта оковы

утратили вес.

А в Ялтинской бухте,
сквозь пляшущий снег,
мы ловим на слух те
шуршанья и смех…

 






Святая Троица - 2


                                      В.Ж.  и  К.Н.

 

Из юности троица эта

на фотке.… Смеясь и бузя,

я мнил себя  клёвым поэтом,

и верили в это друзья.

Сел Вовка, в Израиле Кольша,

и нет уж тех дней дорогих;

себя не считаю я больше

поэтом, – видал и других.

А фотка совсем пожелтела,

задвину в альбом не спеша:

душа опустела иль тело?

Да что я, конечно, душа!

Идиллий на свете не светит,

иллюзии им же под стать,

живя на жестокой планете,

как можно жестоким не стать?

Но что-то волнует, тревожит,

покоя лишает в ночи;

неужто мы сами, а может,

а может… да нет, помолчи.

Нас время крутило и мяло,

кидало назад и вперёд,

и всё ему кажется: мало, –

всё крутит, кидает, всё мнёт.

Всё рушит. Обманно вещает.

Неправеден всё ж его гнёт.

Трудяга горбатит – нищает.

Кидала ханыжит – живёт!

Империи сносит и страны,

приветствует алчность и блуд,

политики врут неустанно,

что к лучшей нас жизни ведут.

Что Кольша и Вовка на фоне

сегодняшних дней лабуды,

когда всё титаником тонет,

нарвавшись на айсберг беды?

В те дали туманные глядя,

печали считая года:

 – Потише! Повежливей, дядя!.. –

кому-то кричу в никуда…

 

 






Учан-Су


В горах растаял снег и водопад взорвался,
зима ещё вовсю гуляет по земле,
но кроны сосен здесь в каком-то диком вальсе
плывут, кружась, над пропастью во мгле.

Взъярённый Учан-Су* летит со скал, как с неба,
то радуга взойдёт, то мчатся звёзд огни,
ревущий столб воды вместил и явь и небыль,
и ясно людям тут, как немощны они.

 

На буйство красок я гляжу заворожённо,

пылинка я земли, сомнёт сейчас меня,

и стометровый столб всей массою стотонной

воды несётся вниз, ликуя и гремя.

Что тигр в ловушке гор, с уступа на уступ он
бросается, и рёв стоит, и дикий вой,
и описать его, по меньшей мере, глупо,
настолько быстро он меняет облик свой.

 

С опаскою к нему ватажка любопытных

приблизилась людей, любуясь и судя.

Как странен меж стволов растерянный тот вид их,

кричащих и не слышащих себя!

 

Гул явен за версту, его ни с чем не спутать,

река бурлит средь скал, угрюмых и седых:

увидеть водопад таким, поверьте, круто,

так поражает нас мощь бешеной воды.

А летом стихнет он. Он в зной едва журчит.
Он летом – что капель! – без помпы, без парада,
но, зная это всё, душа сейчас молчит,
оглохшая от рёва водопада…



* Учан-Су – Летящая вода (крымск.тат.). Высота водопада — 98,5 метров. Самый высокий водопад Крыма. Водопад находится на высоте 390 метров над уровнем моря на юго-западных склонах Ялтинской яйлы в шести километрах к западу от Ялты.







Я помню каждое мгновенье


Ты не звонишь.…  И сердцу грустно.

Сама пойми и рассуди:

зимою радостей не густо

в Крыму и так. Дожди. Дожди.

 

Я тоже не звоню, я тоже

имею гордость. Лучше ждать.

И, зимнюю тоску итожа,

иду по слякоти гулять.

 

Клан кошек во дворе безродных

ждёт корма.  Жмутся все к стене.

Наверно, ты в столице модной

уже забыла обо мне.

 

Уже забыла наше лето,

что нас нечаянно свело,

но плечи, словно эполеты,

всё  носят рук твоих тепло.

 

Я помню шею, бёдра, стан твой

и тополь в лунном серебре,

всегда  мужские взгляды статной

фигурой ты влекла к себе.

 

Я помню каждое мгновенье,

я не забыл их до сих пор,

ночных сверчков трезвон и пенье,

дневных цикад безумный ор.

 

И то кафе в Приморском парке,

пломбир, шампанское, кусты,

где села бабочка на яркий

твой сарафан, в его цветы.

 

И, в декольте тебя целуя,

в твой восхитительный загар,

вдруг крыльев бабочки пыльцу я

с  губ облизнул, что тот нектар…

 

Сейчас в январском небе пусто,

скорее б, что ли, снег пошёл,

ты не звонишь.… И сердцу грустно,

и грустно так, и хорошо…

 




Ставри-Кая. Январь.


              (т р и п т и х)


Ставри-Каю*  в тумане, как в дыму,

декабрь сдал в осаду январю,

кто не бывал в простуженном Крыму,

тот не поймёт, о чём я говорю.

 

Грохочут Учан-Су и Яузлар –

у водопадов жаркие деньки,

и обрезают благородный лавр

садовники, наверно, на венки.

 

Пусть те венки пока что не про нас,

хотя универсальны – эх! – вполне:

как был далёк, так и далёк Парнас,

и скорбный час мой  неизвестен мне.

 

Дождь затяжной сменяется дождём

таким же затяжным. О хлипкий век!

И если мы немного подождём,

то в перерыве может выпасть снег.

 

На море шторм. Вал пенный, как бизон,

несётся разъярённый:  – Всё снесу! –

У водопадов самый пик,  сезон –

грохочут Яузлар и Учан-Су.

 

Такую Ялту трудно полюбить,

промозглый ветер бродит по пятам:

грехов скопилось столько, может быть,

что трудно нам платить  по их  счетам.

 

Да, трудно, но пора! Хотя: – Нет, нет! –

готов кричать. – Ну, что за разговор?

Чем провинился лично я, поэт,

чай, не политик грязный, чай, не вор?

 

Одно понятно: как ни суесловь,

но, на забытой благами земле,

пока ещё одна, одна любовь

способна дать отпор вселенской мгле.

 

Ставри-Кая в тумане, как в дыму,

насуплена, что скит или острог,

кто не бывал в простуженном Крыму,

тот не поймёт, наверно, этих строк.

 

*  Ставри-Кая – Крестовая  скала, похожий на башню утёс с отвесными обрывами, находится    между  водопадами Яузлар и Учан-Су. Вост. отрог г. Ставрея-Богаз.  В 2 км. от зап.окраины   Ялты.                                            Ставрос – крест (греч.)

 

 

                                СТАВРИ–КАЯ

Ставри-Кая* готична, что костёл,
свет плавает, похожий на лампадный;
среди поляны, разведя костёр,
я слушал гулы речки водопадной.
Я знал, что это запахи смолы,
они сливались с чистотой озона;
колоннами сосновые стволы
поддерживали небосвод бездонный.
И я под ним, как будто муравей,
я был придавлен мощным этим прессом;
зубцы Ай-Петри слева, а правей
сам Учан-Су гремит все дни над лесом.
И облака.… Какие облака!
Они стоят здесь замков белых вроде.
Я понимал, что не могу пока
душою соответствовать природе.
Она здесь первозданна и светла,
на все мои сомненья  отвечает,
и в заводи, как в зеркале, ветла
ветвями серебристыми качает.
Густой листвой кизильник шелестит
и пахнет прелью ветерок Тавриды,
и ничего уже не тяготит,
ни одиночество, ни прошлые обиды…
Костёр я затушил речной водой,
в кустах дрозды шуршали то и дело,
а в небе плавал месяц молодой,
хотя оно ещё не потемнело.
И я пошёл домой тропою вниз,
но, оглянувшись, был смущён немало:
как чей-то необузданный каприз,
Ставри-Кая обличия меняла.
То, словно храм, сурова и строга,
то вдруг светлела вся, как слитки стали,
и облаков немереных стога
моменту соответствовать старались…



СТАВРИ-КАЯ. ИССАРЫ,  УЧАН-СУ.  

 Ставри-Кая. Иссары. Учан-Су.
 Чтоб даже шансов не было у прозы,
 холодную рассветную росу
 пьют с лопухов хрустальные стрекозы.
 Гул водопада глушит гул машин,
 чей гул главнее – из строки неясно,
 И спорят с параллельностью рейсшин
 сосновые стволы, и не напрасно.
 По Боткинской тропе всё вверх и вверх,
 не подвела тропа ещё ни разу,
 пока денёк июньский не померк
 дыши всей грудью и забудь турбазу.
Я выйду на скалистый Таракташ*,
 замешкаюсь у карстовых колодцев,
 и с птичьего полета город наш
 увижу так, что сердце задохнется…
 След реактивный прочертил зенит,
 на скальный гребень вымахнули козы,
 и все такой поэзией звенит,
 что даже шансов нет у бедной прозы.

* Таракташ – Каменный гребень (тюркск.)

 

 

 







Повезло сегодня нам


День пригожий. Солнце. Тишь.

К пирсам топает малыш.

Мама – рядом – чуть отстала.

Благовест  на три квартала

от собора. Чаек гам.

Повезло сегодня нам!

Ведь денёк по сути – летний

и, уверен, не последний.

В декабре такие дни

часты – летним дням сродни.

А грядущий Новый год,

верю, счастье принесёт!

Как не верить! Год  за годом

я живу, живу с народом

этой верою и вот

на пороге Новый год!

Чем не повод, чтоб стихи

потекли, ловя штрихи

позитивные, и, чтоб

поперхнулся ими сноб?

Мол, просты и примитивны,

подоплёки нет интимной,

нет клубнички, секса нет.

Что, мол, это за поэт?

Соглашусь.  Напомню лишь:

день пригожий.

Солнце.

Тишь.

 

31-12-2019








Нет от грусти обороны


Что-то каркают вороны.

Что-то немощен рассвет.

Нет от грусти обороны,

от печали –  тоже нет.

 

А придёт тоска-кручина,

открывай для лиха двор.

Что с того, что ты мужчина

да ещё к тому ж – боксёр!

 

Закружит, забаламутит,

затуманит все дела,

не найдёшь уже той сути,

что причиною была.

 

А была ли суть? Не помню!

Знаю только, что была.

Запечалился. О ком я?

Загрустил. К чему бы, а?

 

Ветерок подует с моря,

ветерок подует с гор:

мы сильней любого горя!

Ворон  каркнул: «Nevermore».

 

Ворон каркнул. Всполошились

все вороны. Грай в Крыму!

Или сны дурные снились?

Или?.. Или?..  Не пойму!

 

А с ай-петринской короны

сполз туман на белый свет.

Нет от грусти обороны,

от печали – тоже нет.

 






Белый теплоход


На море штиль, бунация, покой,

такая тишь, что впору растеряться,

а в баре, не пойму никак, на кой

девицы то и дело матерятся.

Красивые.  Но курят без конца.

Сбивают пепел на пол или в блюдца.

Летит с кустов цветочная пыльца

и бабочки цветные в танце вьются.

Всё это за окном.  Сквозь штору луч

вдруг глянул мельком, что агент секретный;

бразильский кофе уж на что пахуч,

но не осилит  запах  сигаретный.

Я выйду на террасу. Постою.

Сад «Интуриста» – вызов нашей флоре! –

для иностранцев созданный уют

не удивляет в городке у моря.

Ах, веерные пальмы у витрин, 

блеск ювелирный, модной крали локон:

меня не тяготит, что я один,

с самим собою мне не одиноко.

Такая тишь, такой покой вокруг,

единственное облачко – вдруг тает.

Над бухтой, замыкая, видно, круг,

снижается бакланов чёрных стая.

Галдя, садятся.  Май.  Сирень цветёт.

Народу мало. Чем тебе не Ницца?

От Ай-Тодора белый теплоход

скользит вдоль пляжа,

тихо,

будто снится…

 


Где ларёк и колоннада


Эта жизнь – исчадье ада. Психопатка!  Белена!

Где ларёк и колоннада, дули пиво дотемна.

Опасаясь рецидива, – (с гор тянул свежак-борей!) –

добавляли водку в пиво, чтоб потухнуть поскорей.

– Эй, пожалуй сигаретку!..  Вне тусни, зароков, догм

 то раскалывали предков, то друзья давали в долг.

 А когда очнулись, вроде, оглянулись на года,

спохватились – жизнь проходит, да незнаемо – куда.

В никуда из ниоткуда?  И возникла в сердце новь:

эта жизнь – исчадье чуда. Вдохновение! Любовь!

И уже законы Божьи примеряли так и сяк.

Дураки и бездорожье не кончаются никак.

И к чертам национальным, посреди добра и зла,

тяга к жизни экстремальной к душам крепко приросла.

Что ж, недаром пиво дули, – мысль засела в суе та:

эта жизнь – исчадье дури. Слепота всё. Суета!..

Приросла, впилась, осталась, как ни кайся, ни крути,

и всегда через усталость нам маячила в пути.

Но порой сквозь тьму бокала, на исходе грубых сил,

так зарница полыхала, будто Бог перстом грозил…

 






Принимаю всё, как есть!


Никому не говорю про боли я,

может, и сорвусь когда-нибудь,

к финишу идёт уже тем более

лабиринтом жизни долгий путь.

Не унижусь!  И всегда с рассвета я

неуступчив бедам и ретив:

юность – задушевно песня спетая,

зрелость – неоконченный мотив.

Старость – на пороге, но – не более,

в панику впадать – большая честь:

никому не говорю про боли я,

просто принимаю всё, как есть.

 

Что там впереди, как все, не ведаю,

да зачем? так интересней жить,

но по жизни выработал кредо я –

не просить, не трусить, не скулить.

 

Путь-дорога то была отлогая,

то крутая, как Ставри-Кая:

мне не страшно, что не верю в бога я,

страшно, что не верит бог в меня.

Повидал я в этой жизни всякого,

так случалось, что и нечем крыть;

и пускай не каждый одинаково,

но за всё придётся заплатить.

Заплачу!  За всё! По полной смете я

разочтусь и сдачу не приму:

если даже веровать в бессмертие,

всё равно долги мне ни к чему.

 

 






Пелена тоски


Меньше всё ответов, больше всё вопросов.

Время поджимает всё свои тиски.

Затянуло горы пеленой белёсой,

затянуло душу пеленой тоски.

 

Только ты сегодня слов моих не слушай,

с гор туман сползает, звуки все глуша,

что ж, что затянуло пеленою душу,

знает и такое вечная душа.

 

Всё пройдёт, всё было, снова повторится,

время всё борзеет, время всё борзей:

забываем близких дорогие лица,

забываем лица канувших друзей.

 

Перечень походов, путешествий, кроссов

потускнел, да стали белыми виски.

Больше всё ответов, меньше всё вопросов,

время поджимает всё свои тиски.

 

Снова красит солнце гавань купоросом.

Там, где горы были – тянутся пески.

Больше всё ответов, меньше всё вопросов,

время поджимает всё свои тиски…

 

Все пассажи эти – не моя причуда,

если постараться, ждёт в конце успех,

потому что верю я в простое чудо

жизни, что не может подвести нас всех.

 

Жизнь пробьётся к жизни и среди отбросов –

этому видны то там, то здесь мазки.

Меньше всё ответов, больше всё вопросов.

Время поджимает все свои тиски.

 

 






Отбоксировав, в душ идёшь ты

Отбоксировав,  шёл под душ ты,

лихо после бренчал на гитаре,

и с девчонкою из Алушты

вас частенько видели в баре.

Говорил тебе: «Или – или!».

Полной требовал самоотдачи.

Все – победы мы проходили.

Всех – учили нас неудачи.

Брось девчонку! –  мешает ибо

в форме быть, мол, по крайней мере.

Говорил тебе: «Либо – либо!».

Ты отмахивался. Ты не верил.

Хорошо со скакалкой работать,

бить мешок до утробного гула.

И «по фене» могли мы «ботать»,

и к поэзии нас тянуло.

Пьедестал! И впервые туш ты

в честь себя услыхал. О, клёво!

А девчонка та из Алушты

в бар пришла с культуристом Лёвой.

Ринг зовёт! Он родни роднее!

И сказал ты мне, потакая:

– Да видал ту  любовь… в огне я,

если эта любовь такая!..

Много позже поймём с тобой мы,

переживши ошибок груду,

не патроны одной обоймы

люди, разные мы повсюду.

И девчонок  мы встретим верных,

в чём уверен давно был я-то:

чтобы стать между равных первым –

надо в это поверить свято! 

Но пока, отбоксировав, в душ ты

вновь идёшь коридором мглистым…

А девчонка та, из Алушты,

пьёт шампанское с баскетболистом…


Ожидание дождя


 

 

Вот это месяц!

Да из жизни всей

не вспомню ни за что

такой апрель я:

колючий беспрерывный суховей,

как наждаком,

повизгивал в ущельях.

Миндаль засох.

Скрутилась алыча.

И пыль густая поглотила дали.

Зачах ручей у самого ключа,

и, обессилив, птицы

не взлетали.

И все мы ждали…

Нет, ведь так не ждут,

так веруют

с тоской во взоре птичьей,

что всё равно

дожди придут, придут

и возвратят весеннее обличье.

Так в старину

крестьяне шли гурьбой,

ниц падая, молились неустанно,

и это всё в душе и за душой

таилось и воскресло

в час нежданный.

Какой великий чародей иль маг

решил прикончить

наконец-то сушь ту:

полезли тучи через Чатырдаг

и грузно навалились

на Алушту.

И всё вздохнуло.

Дрогнул окоём.

О, наконец! Молились не впустую!

И там, где был когда-то

водоём,

прошили капли пыль дорог густую.

И наливалась вешней силой плоть,

и разум пел, забыв свою спесивость:

конечно, есть –

Господь там, не Господь, –

но высшая над миром справедливость.






Реквием


Я по Ялте иду в окоём элитарный влюблённый

пахнет горной полынью полдневного бриза струя,

и платаны сгибают свои вековечные кроны,

чтоб меня поприветствовать дружески, думаю я.

 

Это море моё, этот пляж, этот мыс, эти выси,

я здесь прожил века, что  мелькнули, как пара минут,

снова солнце с луной на небесном висят коромысле

и по небу  дневному над горной грядою плывут.

 

Снова я, как пацан, гальку плоскую в гальке прибрежной

всё ищу, чтоб швырнуть, чтоб запрыгала в брызгах она,

это море моё, этот пляж, этот мыс, эта нежность,

эта жизнь, что прошла, как прибой, за волною волна.

 

И когда я скажу, что не жалко, не верьте, не верьте,

солнце гаснет уже, но зато всё яснее луна,

это море моё, этот пляж, этот мыс, а бессмертье

пусть останется им, я и так получил всё сполна…

 

 






Облака


Облака плывут, как каравеллы,

к облакам взмывает стая чаек;

исчезают наши королевы,

превращаясь вдруг в домохозяек.

Облака меняют быстро формы,

в небыль превращаются из были.

Железнодорожные платформы

нас и наших девочек забыли.
Облака над городом, над морем,

над страной, а мы грехи всё множим,

мы с судьбой, бывает, круто спорим,

только победить её не можем.

Зацепились облака за горы,

взбухли на руках, как реки, вены,

и ослабли чары Терпсихоры,

и задули ветры Мельпомены,

Облака, сойдясь в большую кучу,

выпали дождём, и стало звёздно.

Я не знал, что молодость летуча,

а когда узнал, то было поздно…

 

 

 






Ленкоранские акации


 

                                                                                                      С.

           


Ленкоранских акаций в июле бледнее заря,

шёлк соцветий их в парке плывёт над сплетеньем дорожек,

на рассвете судьба нас под ними  столкнула не зря,

и с тех пор этот город милей нам вдвойне и дороже.

И с тех пор этот город затмил все другие в судьбе,

и с тех пор я себя осознал настоящим поэтом,

я стихи посвящал и ему, и, конечно, тебе,

потому что без вас я не мыслю себя в мире этом.

Никогда не забуду, как плавился шар золотой,

и как ветер ласкал твои волосы в ялтинском сквере,

горизонт растворялся, он не был, как прежде, чертой,

небо в море вплывало, чтоб стать с ним единым, уверен.

А когда золотою ладьёй тонкий месяц поплыл

по заливу зеркальному к нам на скамейке под сливой,

я впервые познал, как девчонки вдруг вспыхнувший пыл

превращается в женскую страсть со слезою счастливой.

Невозможного нет, – осознал я вдруг ясно тогда,

плеск прибоя крепчал нарастающим плеском оваций,

до сих пор эту веру не в силах ослабить года,

и заре не расцвесть ярче тех ленкоранских акаций…

 






Начало зимы в Ялте


Листья опали. Декабрь. Зима.

Голуби топчутся у парапета.

Только на ветках озябших хурма

светится цветом оранжевым лета.

 

Крошек подброшу я тем голубям,

тут же воробышки прыснут гурьбою;

в жизни хватало зигзагов и ям,

чтоб научиться любить всё живое.

 

Кормит бабулька дворовых кошат.

Тишь в переулке и как-то уныло.

Пасмурно. Сыро. И ноет душа,

как никогда ещё раньше не ныла.

 

Солнца бы! Снега бы! Классных вестей!

Куртки б канадской! Как в юности! С мехом!

Или хоть ты позвони и рассей

эту нудьгу южнокрымскую смехом!

 

Зимы у нас – полузимы, мол, юг,

это, как, если б ты был одноруким.

Раньше в кружке полутрезвых подруг

не замечала душа зимней скуки.

 

До Новогоднего праздника дней

20 ещё – испытанье какое! –

и поневоле о том, что милей,

нет-нет, да вспомнит душа и… заноет.

 

Голые кроны. Декабрь. Зима.

Стая ворон в Горсаду суетится.

И уж зима понимает сама,

что ей пора со снежком к нам явиться…

 

10-12-2019






Не Экзюпери


Дворовый лает пёс, бродячий пёс молчит.

Кто псее? – вот вопрос, – и тот, и тот – не сыт.

И тот, и тот – ничей. Всё двери – на засов.

Не подобрать ключей к породе этих псов.

 

Нечёсаны, в репьях, а детям – каждый мил!

Какой их только лях на свете породил?

В глазах собачьих свет, надежда и вопрос,

и я, в душе поэт, задумался всерьёз…

 

Есть нищие  у нас, старухи, старики,

мне их сравнить сейчас,  пожалуй,  что с руки.

Вот так же смотрят в рот, в галошиках, в пальто,

кто где из них живёт –  не ведает никто…

 

Что ж так заныла грудь? Что ж заслезился глаз?

Прости, не обессудь за невесёлый сказ.

Дворовый пёс мочит, бродячий лает пёс,

И тот, и тот – не сыт, один из них – курнос.

 

Пойду я в ближний сквер, в сердцах их обозвав,

один, мол, –  двортерьер, второй – помойкодав.

Им кто-то бросил кость, а кто-то погрозил…

Я ни при чём! Я гость.  Я  к другу заходил.

 

Декабрьский ветер крут и мерзок вместе с тем.

Зачем они бегут за мною вслед? Зачем?

Куплю пять штук самсы, псам брошу тёплый ком,

жаль, нету колбасы в киоске продувном.

 

Плеснётся грусть внутри похожая на сплин,

что не Экзюпери я, к сожаленью, блин.

Гуманность не в чести, зато цинизм возрос;

бродячий пёс, прости, прости, дворовый пёс…








Визитка

ВИЗИТКА

 

( и р он и ч е с к и й  т р и п т и х)

 

Как перст во мгле вселенской,

но здесь, где Куш-Кая,

я вам не Вознесенский,

мобыдь, похлёстче я.

С рифмовничком  неброским,

замурзанным до дыр,

а всё ж не Кублановский,

не Рейн и не Сапгир.

Забронзовев загаром,

я утвердился днесь –

весь сплошь -  Егиазаров,

Егиазаров весь!

Во мне у Аю-Дага,

Ай-Петри и окрест

бурлила лавой сага

о магии сих мест.

Не дожидаясь знака,

рванула, смяв тоску,

с уроков Пастернака

лиричному броску.

Прочтите Вячеслава!

Вдохните свежих слов!

Мир праху, Окуджава.

Мир праху, Смеляков.

С небес самих посылкой

мелькнут вдруг между строк

светловская ухмылка,

глазковский юморок.

Да не кичусь, а кровью

я тоже группы той –

с рубцовскою любовью,

с есенинской тоской

 

АХИЛЛОВА ПЯТА

                               

Мои успехи мнимые

жуёшь ты, словно лось.

Имел бы псевдонимы я –

полегче бы жилось.

 

Да ладно уж, не прячусь я,

вздохну  порою лишь,

а ты нет-нет – расплачешься,

в жилетку мне скулишь.

 

Не тщись, чтоб стал бездарен я!

Ахилловой пятой

в стихах егиазарен я

до каждой запятой.

 

ВИЖУ

 

Затихает,  затихает

волн вчерашний кавардак,

если кто-нибудь и хает

эти рифмы – сам дурак!

 

Затихает,  затихает

волн вчерашний произвол,

если кто-нибудь и хает

эти строки – сам козёл!

 

Затихает,  затихает

волн вчерашний злой разбой,

если кто-нибудь и хает

эти вирши – сам тупой!

 

Так и вижу: вот он налил

сто граммулек между дел,

а ещё очки напялил,

шляпу, блин, ещё надел…






Я не знал, что так люблю родной пейзаж!


Я не знал, что так люблю родной пейзаж,

я не ведал, что меня он так врачует:

эти горы, это море, этот пляж

по моим стихотворениям кочуют.

 

Даже если повод к строчкам – не они,

всё равно ищу сравненья, чтоб созвучны;

я мои рифмую мысли, встречи, дни,

а они с родным пейзажем неразлучны.

 

Я не знал, что так родной пейзаж люблю,

в нём цикады, сосны, пляжик за скалою,

и всегда звучит в душе красивый блюз,

если я плыву вдоль мыса под водою

 

А когда я начинаю новый стих,

пусть элегия то будет или стансы,

я всегда ищу старательно для них

то ли новые штрихи, то ли нюансы.

 

Я не знал, что так люблю пейзаж родной

и не думал о любви моей беспечно,

потому что он всегда, всегда со мной,

я войду в него когда-нибудь навечно…

 

 

 

 

 






Солнце всходит - гонит лень!


                              

Выхожу. Начало утра.

Чист, надёжен окоём.

Воробьи порхают шустро

в палисаднике моём.

 

А над миром из-за мыса

солнце всходит – гонит лень!

И на сцену из кулисы

к нам выходит новый день.

 

Голубей аплодисменты,

в бухте сонная вода,

эти беглые моменты

душу радуют всегда.

 

Тороплюсь к моим причалам,

где заветный катерок:

веет гриновским началом

черноморский ветерок.

 

Выйдем в море – на ставридку! –

кэп – дружок мой удалой,

строго вытянулись в нитку

все бакланы над водой.

 

И летят, летят упорно

к Аю-Дагу весь свой век;

славно барабаны с горном

там звучат. Ведь там – Артек!

 

Клёв азартный, чайки вьются,

я в рыбалку с детства влип,

как же тут не улыбнуться

серебристым тушкам рыб!

 

Поднимаю к солнцу спиннинг,

всплеск дельфина за кормой,

голубой стал тёмно-синим

небосвод.  Пора домой!

 

Солнце падает к Ай-Петри –

там лафа грибных утех,

мне туда знакомы петли

виражей шоссейных всех.

 

В Ялте дивных мест хватает

и уже на все года

след от катерка растает

в море, в сердце – никогда…

 

06-12-2019

 






Солнце в декабре


Ослепило солнце,

выйдя из-за крыш.

Снова горизонт цел,

если вдаль глядишь.

 

И уже с утра нам

мил весь белый свет;

библией с кораном

тешится сосед.

 

Он доцент, учёный,

дока он, ого!

Облетели кроны

сада моего.

 

Горных кряжей кромка

белая – в снегу.

Я пою негромко,

громко – не могу!

 

А стихи затею,

что твою нуду,

за мою затею

похвалы не жду.

 

Вру, конечно, что вы, –

выйду, покурю,

в спальные альковы

окна отворю.

 

Пусть проветрит ветер

дух пустых затей:

«за стихи в ответе

ты, как за детей!»

 

Этот слоган знаю,

верую, горжусь,

потому страдаю,

потому тружусь!

 

И глагольным рифмам

рад. Для декабря

поставляют их нам

небеса не зря!

 

Солнце греет лепо,

лечит сердца боль,

стихотворный лепет

поощряет, что ль?

 

Я сижу, рифмую,

всё в строку несу,

я давно такую

жаждал полосу.

 

В прошлом - грязь и слякоть,

злых зоилов сглаз,

и не стыдно якать

мне в стихах сейчас.

 

Отпустил на волю

чувства от стола,

пусть и дам я троллю

повод для «бла-бла».

 

Пусть ехидно спросит

чтонить – я лишь – «за!».

Море купоросит

неба бирюза!

 

Но заходит солнце

за высоток строй,

тёмных, как тевтонцы…

Всё! Стихам отбой!!!

 

04-12-2019

 

НЕБО СТАЛО ГОЛУБЕЙ

                           

Небо стало голубей,

сдержанней, морозней.

От оваций голубей

веет славой поздней.

 

Да кому теперь нужна,

да и слава ль это,

если чтит во мне жена

лишь одна поэта.

 

А нахальный критикан

прицепился. Я хоть

в прошлом грозный хулиган –

не боится вякать!

 

То – не так и то – не то,

рано ставлю точку.

Ну, а сам-то, поц в пальто,

написал хоть строчку?

 

Сомневаюсь я, таких

избегают музы,

даже мой неяркий стих

видит в нём обузу.

 

Гнал, да где там! Хоть убей!

Смотрит коматозно!

Небо стало голубей,

сдержанно, морозно.


И в стекло стучат с утра

птички. Дует с моря.

Нет ни горя без добра,

ни добра без горя.


И прошла пора лихих

выходок и фактов:

если затеваю стих,

то с оглядкой как-то.


Да, декабрь! Декабрь уже.

В полночь небо звёздно.

И морозно на душе,

и в душе морозно…

 

05-12-2019

 

 

 

 

 







Я ведь сам из лириков!

Я  ВЕДЬ  САМ  ИЗ  ЛИРИКОВ

 

Облака винтажные,

солнце – между них,

и берусь отважно я

за мой новый стих.

 

О себе поведаю,

рифмы покручу,

бедами, победами

в строчках побренчу.

 

Пусть зоил мой пыжится

аж до потрохов:

собралась уж книжица

из таких стихов.

 

О себе, о нём, о вас,

о тебе, молодочка:

всё же летом лучше квас,

а зимою – водочка.

 

Летом парки, море, сквер,

джаза какофония,

а зимою, например,

больше на балконе я.

 

Облака винтажные –

перламутров цвет,

темы трогать важные

нет желанья,  нет.

 

Я ведь сам из лириков,

их ношу печать,

сотворял кумириков,

чтобы развенчать.

 

И дружил с такими же,

славил Крым и Русь:

если честно, имиджем

я таким горжусь!

 

Пусть зоил мой пыжится

аж до потрохов,

подпишу я книжицу

и ему стихов…

 

30-11-2019

 

 

ЕСЛИ  ВЗЯЛСЯ  ЗА  СТИХИ

  

Если  взялся  за стихи –

прочь все прочие обузы! –

ты зависишь от стихий

в подчинении  у музы!

 

Вон, на облако взгляни,

на волну, на звёзд брожение,

и резину не тяни –

постигай их ритм движения!

 

Гроздью мидий увлечён

в крабьем царстве-государстве,

с донной жизнью в унисон

жить учись в подводном царстве.

 

Ясно даже дураку,

хоть высмеиваем их мы:

кровь из носа! – а строку

выдай яркую для рифмы!

 

Я согласен, нелегко

даже плов сварить из мидий:

чтобы видеть далеко,

надо ясно дали видеть.

 

Надо знать, что ты поэт,

а поэт средь прочих – ценность! –

и тебе прощенья нет

за незнание, за леность.

 

Так пиши, поэт, пиши,

подчиняй строке все страсти,

чтоб движения души

с миром двигались в согласии…

 

01-12-2019

 

 

ТАК  РОЖДАЮТСЯ  СТИХИ

 

Вон, смотри на облака,

на изменчивость их, кстати,

и уже твоя строка

движется легко, под стать им.

 

Не мешает улиц шум,

нет желаний плотских, ушлых,

и легко от светлых дум,

что, как облака, воздушны.

 

Так рождаются стихи,

смотрят взглядом незнакомца,

подпитавшись от стихий

неба, моря, света солнца.

 

А когда взойдёт луна,

звёзды выйдут – любим их мы! –

строчку выплеснет волна

и вторую вслед, для рифмы.

 

Тут уж не зевай, лови,

пользуйся своею властью:

стих рождается в любви

с миром этим по согласью…

 

01-12-2019

 

АХ,  ПОЭТОВ  СРЕДНИХ  МНОГО!

 

На небесную дорогу

солнце вышло вновь! Ого!

Ах, поэтов средних много,

гения  ни одного!

 

Я – средь многих. Пусть не с краю.

Пусть в дороге на Парнас.

Я ведь с музой не играю –

по-серьёзному у нас!

 

Да она-то не серьёзна,

ветрена и не скромна:

я в любви ей клялся слёзно,

да не слушает она.

 

Лишь о гении мечтает,

о возвышенной строке,

и моя надежда тает

всё снежинкою в руке.

 

Уповаю лишь на Бога!

Он Всесилен! Голова!

Ах, поэтов средних много!

Все на Бога упова…

 

02-12-2019

 








Облака из алебастра


Облака из алебастра с перламутровым отливом,

их подсвечивает солнце, взгляд лаская мой, маня,

в этой жизни я бы тоже мог быть мальчиком счастливым,

только счастье обходило как-то стороной меня.

 

Так случилось-получилось, то ли я всему виною,

то ли выпали такие неудачные года;

было счастье, я не лгу вам, но нахлынувшей волною

унесло его к несчастью мне  неведомо куда.

 

Ладно, что жалеть теперь-то, что тому искать причину,

то себя, то окруженье в неудачах всех виня,

всё равно, как ни крутите, превратился я в мужчину,

всё равно, как ни крутите, любит женщина меня.

 

И ещё:  на облака я с перламутровым отливом

всё могу смотреть с восторгом, что не каждому дано;

нет, скорей всего бывал я в этой жизни и счастливым,

только счастья не заметил, и обиделось оно.

 

Обделил своим вниманьем я своё к несчастью счастье,

а оно терпеть-терпело, да куда-то вдруг ушло;

вот и помнятся все беды, неудачи все, ненастья,

всё несбывшееся помню, всё, что болью проросло.

 

Облака из алебастра с перламутровым отливом

стали на глазах меняться нам на удивленье всем:

то, как кони они скачут, вытянув по ходу гривы,

то дельфинами, то просто непонятно даже кем.

 

В добрый путь! Проснулся ветер. Море сразу оживилось.

Побежали вдаль барашки, проявляя должный пыл.

Ну чего ещё хандришь ты? Ну чего, скажи на милость,

не хватает в этой жизни, чтобы ты совсем не ныл?

 

Всё, молчу!  Не стану спорить. Соглашаюсь с оппонентом.

Жив. Здоров. Над миром солнце. Чайки в небе. Что ещё?

И, любуясь этим утром, этим сказочным моментом,

я не верю, что несчастным был, иль буду, ни за что!..

 

03-10-2019

 

 






Ты не бери меня на понт!


                                                                                      А.А.

 

Затянут хмарью горизонт

и распогодится не скоро…

Ты не бери меня на понт –

видал я всяких понтажёров!

И не зуди, мол, всё прошло,

мол, не про нас вся божья милость;

по жизни и меня несло,

как всех, да что-то не сложилось.

Не может быть всю жизнь – о’кей! –

коль битва – жизнь, стать можешь битым,

но, слава богу, не лакей,

не прихлебатель у бандитов.

Я честно жил, как только мог,

стихи писал, стал даже «мэтром»…

Лежит в кварталах сизый смог,

поскольку нет с неделю ветра.

И ты не ной, не ной, не ной,

а дёрни стопку и полопай!

Припомни, как библейский Ной

спас эту землю от потопа.

Вернее – нас!  Земле-то что?

Летит себе средь звёздной пыли.

Одень куртяк или пальто!

Иди, пройдись! Меня ведь били

не реже, чем тебя!  Остынь!

Не заставляй страдать Пегаса!

За тучами – вся неба синь

ждёт своего, поверь мне, часа.

И не бери меня на понт,

в серцах не хлопай с бранью дверью!

Затянут хмарью горизонт,

но хмарь рассеется, поверь мне.

Всё устаканится!.. Сучок,

смотри, как кружит клин лебяжий!

И будешь ты как дурачок

потом стыдиться сам себя же…

 

29-11-2019

 






А увлечению не нужен отдых!

(Цикл ст-ий о подводнй охоте)


                                                                                                             А.А.

 

Среди медуз парим, не уставая,

исследуем подводный риф вдвоём,

и горбыли по рифу бродят стаей,

взволнованно болтая о своём.

 

Мы  этим звукам радостно внимаем,

ныряем к гротам, изучаем дно,

на горбылином мы не понимаем,

но понимаем, что их здесь полно.

 

Бу-бу, бу-бу, тук-тук,  бубу-бубыбы, –

молчок –  и снова: бу-бубы-бубу! –

повадки нам известны этой рыбы

и мы благодарим за фарт судьбу.

 

Среди медуз, среди камней подводных,

средь мест заветных в солнечном Крыму, –

а увлечённости не нужен отдых

и фанатизму отдых ни к чему!

 

…Вот затаился!  Вот горбыль выходит

на верный выстрел!..  Чем не ас я? Крут!

А сколько ритмов чистых и мелодий

в душе моей в такой момент живут!..

 

Уже у нас полным-полны куканы,

вся в щелях, в гротах рыба – ни хвоста! –

и скалы мыса, словно истуканы,

хранят наши заветные места.

 

Всплываем! Всё! Садится солнце в море,

чтоб повторить назавтра свой маршрут…

У нас таких историй и викторий

в архивах памяти полно, а всё влекут!

 

И завтра вновь среди медуз парить мы

над рифом будем до исхода дня,

и стих мой, вспоминая моря ритмы,

заворожит над строчками меня.

 

Но это завтра! Завтра! А сегодня: –

Покеда, море! Все по коням!  В путь!..

Кукан я с горбылями еле поднял,

в багажник «жигулей» чтобы впихнуть…

 

28-11-2019

 







С неумолимым тактом


Тополь облетает, облетает,

тает крона с каждым днём сильней,

а моя печаль  всё прибывает

с убываньем быстротечных дней.

Осень. Осень жизни. Осень взглядов.

Осень всех надежд на яркий взлёт.

Думаю, вам объяснять не надо

то, что каждый знает, каждый ждёт.

Рвался. Ликовал. Стремился ввысь и

любовался праздником листвы.

И вдруг понял, что во всём зависим –

да, во всём! – от времени, увы.

Что не нами создан мир, не нами.

В мире этом и мороз, и зной.

К слову,  беспощадная цунами

создана системою иной…

Тополь облетает, облетает,

тает, остаётся, как скелет,

голых веток серенькая стая

в небе, где царит лишь серый цвет.

Небосвод затянут серой массой.

Ни ветринки.  Ни стрижей лихих.

Я себе казался неким асом,

мастером строки, а тут – притих.

Осень. Осень жизни.  Да, предзимье.

Час настал и замер даже Крым.

Думалось, в любви неотразим я,

да любовь, и та, прошла, как дым.

Наступила ясность? Вряд ли. Просто

осознал вдруг жёсткость всех времён.

Ах, как море было купоросно,

небо бирюзово, я силён!

Ах, как было!  Было, было, было!

Лето жизни!  Солнечная даль!

Память ничего не позабыла,

потому и множится печаль.

Потому и грустно перед фактом,

что мы часть, а не творцы систем,

и часы с неумолимым тактом

это нам напоминают всем…

 

20-11-2019

 






Кошка лазает по сливе


Кошка лазает по сливе

(или в сливе?) в тонких ветках.

Этой кошки нет счастливей,

как сосед заметил метко.

 

Кормят всем двором красулю –

масть трехцветная и глазки! –

управдом, скрутивши дулю,

дал ей всё-таки колбаски.

 

Наблюдаю я за нею

с ручкой и листком блокнотным,

я рифмую ахинею

о любви людей к животным.

 

Кошка, почему ничья ты?

Как сказали мне мальчишки:

переехали из хаты

прежней в новую людишки.

 

И осталась ты бесхозной,

словно брошенная брошь, ты…

Где живёшь ты ночью звёздной?

А беззвёздной, где живёшь ты?

 

Ну, ответь же мне, ответь мне,

мысль терзает всё глумливей:

кошка в сливе, дует ветер,

дождь идёт, а кошка в сливе…

 

Нет печальнее сюжета.

Получается, о боже,

и о ней хозяин где-то,

нет-нет, да и вспомнит тоже…

 

08-11-2019








Я не из тех


                                                Амису@Ko

 

Я не из тех, кто пишут лишь шедевры,

в чём честно признаюсь вам – я не плут! –

и всё же появились две-три стервы,

что от меня шедевров только ждут.

Ну что сказать? Странны мне их заботы,

и жаль, что я не Жан, блин, Клод Ван Дамм!

Один подлец и пара идиотов

преследуют меня и тут и там.

Терплю, конечно, но при всём при этом,

хоть бравые и выправка, и стать,

перестаю быть искренним поэтом

и о шедеврах стал поду-мы-вать…


-:)))

🍾🥂😂👍🤣


19-11-2019








Бог на свете есть!


Не все в России радуются Крыму.

Я осуждаю их. Но я им – не судья.

А Крым к России – к матери любимой! –

всегда тянулся, сколько помню я.

 

Хрущёв набаламутил – ох! – немало.

Калиф на час! – не видел далеко.

Но настоящая Россия понимала,

что ей без Крыма тоже нелегко.

 

Политика!  Всё от неё! Все беды.

Её кульбиты столько съели сил.

Но наш народ – народ Страны Победы! –

и на неё управу находил.

 

Молчу, молчу, не лезу в дебри эти!

Не светит в новых дрязгах барыша.

Но Крым – с Россией! И поёт в поэте

от этой справедливости душа!

 

И море Русское* ласкает пляжи Ялты.

И Крымский мост сбил с шовинистов спесь.

И если этой мысли сердцем внял ты,

то согласишься: – Бог на свете есть!

 

Бог – с нами!  Он вернул  Россию  Крыму.

Он Крым вернул России, вняв мольбам.

И это, сердцем знаю, объяснимо

Его присутствием! Его любовью к нам!

 

Здесь Севастополь, Херсонес, здесь слава

и дух России! Их ли не беречь?

Раскрыла всем объятья Балаклава,

к себе ждут Евпатория и Керчь.

 

А пушкинский Гурзуф? А минареты

Бахчисарая? Монастырский храм?

Недаром собираются поэты

со всей России к Пушкинским местам.

 

Как здесь легко идти под звёздной сенью,

где он ходил, где есть его следы,

и воздуха, дышал которым гений,

вдохнуть, словно глотнуть живой воды.

 

Плывёт луна. Сияет солнце. Горы

зовут к себе. Высоток этажи.

И тихие гитары переборы

в Приморском парке. Что ещё? Скажи!

 

*  Было время, когда Чёрное море называлось Русским морем.

 

17-11-2019

 






Приближается зима

                                              Амису

            (т р и п т и х)

                                                  

1.

В бухте – муть, от ветра – рябь,

изредка – волнение.

Приближается декабрь –

месяц Дня рождения!

 

Приближается зима,

в ней вообразим ли я?

Осень. Осень и сама

стала зимним-зимняя.

 

Память лета не предаст,

и в стихах я зорче стал,

да зоил мой, 3,14дераст,

портит радость творчества!

 

Опишу мечту и сон

точно, в красках, взвешено,

но ехидничает он

или троллит, бешеный.

 

На него махну рукой,

сплюну, как от гадости.

Ну, скажите же, на кой

мне такие радости?

 

Ну, пошлю его я на…,

обозвавши склочником.

Он воспрянет: «Обана!

Уязвил молодчика!»

 

Не дождётся! Я ему

подыграю, сучке,

как положено в Крыму

в день родной получки!

 

Запущу экспромт смешной

с хохмачками всеми,

пусть потешится: ой-ёй! –

пусть почешет темя.

 

И пойду смотреть на хлябь,

волны берег месят,

приближается декабрь –

мой, по сути, месяц.

 

Приближается зима,

что ж, стерплю, не пикну,

верю: хватит мне ума,

я и к ней привыкну.

 

День рожденья. Новый год.

Сколько же мне стукнет?

Лишний раз зоил икнет,

лишний разик пукнет.

 

Я к чему веду свой сказ,

не садясь за ужин:

«Пусть зоил и 3,14дераст,

но и он ведь нужен!»

 

Потому что он, как волк,

ищет слабость в тексте,

хоть, подлец, и знает толк

в однополом сексе…

 

2.

В бухте – муть.  От ветра – рябь.

Изредка – волнение.

Приближается декабрь –

месяц Дня рождения.

 

А ноябрь спешит уйти.

Осень туч навесила.

Как ты строчки ни крути,

а звучат невесело.

 

Хоть, канешна, листопад

откружил красиво,

только я не очень рад

зимним перспективам.

 

Крымских наших южных зим

слякоть, ветер липкий.

Как мы их изобразим

с оптимизмом хлипким?

 

То-то вот  вам и оно,

потому и ною:

приближается кино

вовсе не цветное.

 

Хоть, канешна, от забот

тех уйдём умеючи:

День рожденья, Новый год,

да и так – по мелочи.

 

Образам абракадабр

в жизни отдал дань я.

Приближается декабрь.

Осень, до свиданья!

 

3.

Я, наверно, как поэт

надоел уже вам?

Но, увы, желанья нет

выпить – и по девам!

 

Если б выпало, да каб,

да везенья чуть бы…

Приближается декабрь,

год итожит судьбы.

 

Мне же, видно, не судьба

замолчать до срока,

хоть строка моя груба

и, порой, жестока.

 

Солнца бледный диск средь туч,

как монета в небе.

Эх, с Парнасских славных круч

не скатиться мне бы!

 

В бухте – муть, волненье, рябь:

ну, к чему здесь прения?

Приближается декабрь –

месяц Дня рождения!

 

17-11-2019








Не философ, а художник


                                                               Амису

Не философ, а художник я в моих стихах скорее,

к музе тянутся мыслители,  их в кругу её, что рать;

я могу нарисовать вам в тексте даже путь борея,

что спешит, чтоб наше море, да и нас, разволновать.

 

Был Гомер слепым, но видел мыслью и душой он ясно

и о подвигах героев он поведал без прикрас:

профиль ветра и Гомеру было выдать неподвластно,

мне и это удаётся, что я доказал не раз.

 

Профиль ветра*, душу моря,  гор характер, леса думы,

даже камень опишу я, ввысь взлетевший из пращи,

так что, критик, успокойся, отцепись зоил угрюмый,

не ищи в моих стихах ты откровений, не ищи.

 

Правда, и они приходят иногда, когда не ждёшь их,

неожиданно, спонтанно, как дельфин в живой волне;

если бы ещё платили за находки эти гроши,

не было б цены им, редким, да, увы, нам, – не в цене.

 

Не философ, а художник  в текстах я, но, между прочим,

образы в стихах волнуют и учёных, и девчат,

мы, художники,  такого в описаньях напророчим,

что философы подолгу удивляются, молчат.

 

Простучал морзянку дятел. Каркнул ворон. Дождь нагрянул,

Солнце вышло. Я влюбился. Звёздная чарует ночь.

Описательная муза мой талант лелеет рьяно,

описательная муза бесталанных гонит прочь.

 

Не философ, а художник! Что ж, судьба есть и такая.

У любого проявленья есть особенная стать.

Ты, мой критик, успокойся, мыслям умным потакая,

не забудь, что мир прекрасен! Дай его нам описать!..

 

*  "ПРОФИЛЬ ВЕТРА" - книга избранных стихотворений/ В.Ф.Егиазаров  - Симферополь: ИТ "АРИАЛ", 2017. - 444 с. ISBN 978-5-907032-12-5

Издано при финансовой поддержке Министерства культуры Российской Федерации и Союза российских писателей.


14-11-2019

 

 

 






Рассвет


Всходит солнце. Там – восток. Облака редеют сразу.

Первые лучи коснулись гор, скользнули на плато.

Капельки ночной росы на ветвях горят, как стразы,

как алмазы, как брильянты, как ещё не знаю что.

 

Воздух чист, прозрачен, он тоже отдохнул как будто

за ночь. Лавр цветёт парчово. Пёс скулит. Покинув рейд,

в порт заходит белый лайнер, иностранный, наша  бухта

принимает исполинов всевозможных всех морей.

 

И, хоть не фанатик спорта, уважаю я зарядку,

выхожу всегда на воздух, несколько разков присев,

кто-то скажет о рассвете пару слов, опишет кратко,

с этим в корне не согласен, ведь рассвет – всему запев.

 

Я люблю встречать рассветы на балконе: вижу море,

палисадник вижу, вижу, как истоптана трава.

Оживление у рынка. В юридической конторе

двери хлопают входные. День вступил в свои права.

 

О рассвете так подробно я пишу, пойми, с натуры:

чайки пролетели, сели, оживилась вся листва.

Как-никак  поэт ведь тоже где-то деятель культуры,

а в культуре точность слова – это признак мастерства.

 

Признак всё же не само же мастерство, замечу едко,

По делам спешат куда-то две бабульки, семеня.

Раздвигает шторы Светка –  симпатичная соседка,

в трусиках она всего лишь, тешусь мыслью: для меня!

 

Грудь поправила пикантно, постояла, скрылась в кухне,

появилась, что-то ищет, мол, смотри, как хлопочу…

Я смолчу, что у поэта что-то в этот миг набухнет,

что-то сладостно заноет, я об этом промолчу.

 

Надо как-нибудь подъехать к ней насчёт «как дров поджарить?»!

Чувствую интуитивно, что пора закончить стих.

Солнце уж почти в зените. Воют кошки, – эти твари

чувств интимных проявлений не стесняются  своих.

 

С новым днём вас! С новым счастьем! – говорю всему на свете.

Треплет ветер на флагштоке мэрии российский флаг.

Иногда всё ж вспоминайте обо мне – своём поэте,

кто рассвет вам не ленится описать подробно так…

 

12-11-2019

 

 

 

 






Хуже нет калек-поэтов!

 

Хуже нет калек-поэтов!

Требуют все сверхвниманья!

А к другим при всём при этом

не имеют состраданья!


Да, умны, ну, кто же спорит,

но страшит готовность к хамству:

требовательность во взоре

и гневливое упрямство.

 

Всё капризничалось им бы!

Всё к ним попадаю в тень я!

Словно  от рожденья нимбы

носят. Ждут всё поклоненья!

 

Я, конечно же, не против,

хлеб ношу им, винегреты,

а душа всё шепчет: – Врёте!

Коль калеки – не поэты!

 

И наоборот, вестимо!

Опуская скорбно веки,

я шепчу, шагая мимо:

– Коль поэты – не калеки!

 

08-11-2019


Лучше пусть сидят и пишут!


Строят из себя поэтов

графоманы что ни день,

в рифму им писать при этом

опусы свои не лень.

 

И не ведают, курилки,

что к поэзии их бред

не относится, хоть пылко

выражаются, хоть нет.

 

Да, постичь стихосложение

может каждый. Я к тому,

что высокому служение

не по силам каждому.

 

Откровений жажду, чувства

чистого, от сердца, но…

но поэзии искусство

графоманам не дано.

 

Нет в потугах их  такого,

хоть и рифма, и напев,

чтоб моя душа от слова

обмирала, замерев.

 

Не корю я их, не хаю,

их терплю (в кавычках!) «стих»,

ведь, по сути, не плохая

увлечённость-то у них.

 

Лучше пусть сидят и пишут

да и ловят кайф притом,

чем тебе в затылок дышат,

чтоб ограбить за углом…

 

02-11-2019

 

 






Поэзия


Ты филолог – не поэт,

потому и веры нет

твоим вымученным строчкам,

где все чувства – под замочком,

а лишь форма, лишь размер,

лишь старания пример.

 

Да, дружок, стихосложение

могут все постичь со рвением!..

 

Но поэзия – другое.

И поэт – один из ста.

В ком сошествие благое

Божьей воли на устах.

 

Что она? А я не знаю!

Я не ведаю ответа!

Но легко я отличаю

непоэта от поэта.

 

Да – душа! Духовность! Дух!

Нет – нельзя об этом вслух!..

 

31-10-2019

 

 






Привет от Воланда!


Дома. В них нет жильцов. Всё на продажу в них.

Уже  который год.  Удобства в них – по макси!

И недо-уме-ва-ет мой несмышлёный стих,

какая и кому есть выгода в домах сих?

 

Недвижимость? Ну, пусть! Но на неё налог

немалый, слышал я.  А где тем бабкам браться?

Ведь в нежилых домах то треснет потолок,

то вздыбится паркет,  то стены накренятся.

 

Их не купил никто и вряд ли купит впредь,

свет окон их ничей взгляд по ночам не греет;

мне горько столько лет на те дома смотреть,

что ждут своих жильцов и, вместо них, стареют…

 

Нет, что-то здесь не так. Нюанс какой-то есть.

Какой-то есть подвох. Он должен быть. Он рядом.

Меня уже тошнит, коль невзначай прочесть

случается опять «ДОМ  ПРОДАЁТСЯ» взгляду.

 

Уже который год!  Домов тех в Ялте – тьма!

В парк лезут. Лезут в центр.  Какой принёс их ветер?

Иль я сошёл с ума, иль сходит мир с ума:

дома, в которых нет жильцов, зачем? кому? ответьте!

 

От Волонда привет? Квартирный снят вопрос?

Строительный обвал, похожий на цунами!

Давно уже квартал  домов жилых возрос,

высотный, без жильцов, затмив дома с жильцами.

 

Уже не видно гор и моря из-за них;

деревья губят, мыс, и строят, строят снова;

и недо-уме-ва-ет давно мой верный стих:

какая и кому есть польза от такого?..

 

27-10-2019

 






Конец октября!


 

И нисколько не стареет

то, что написал чудак:

«Солнце светит, но не греет,

или греет, но не так!».

 

Вот и мёрзну ранним утром.

Вышел на балкон. Курю.

Небо цвета перламутра, –

это я уж говорю!

 

Солнце светит, солнце светит,

да вот разучилось греть.

Собирайтесь в школу дети!

Хватит мультики смотреть!

 

На балкон выходит кошка,

видно, поддержать меня:

постою ещё немножко

с кошкой до начала дня…

 

Закружилась вся планета,

покачнулась даль слегка,

потому что у поэта

появилась вдруг строка.

 

Заплясали  рифмы рядом

и шепнул мой серафим:

«ну, не греет, и не надо,

мы согреемся другим!».

 

А и то!  Графинчик полный,

как рекли когда-то – штоф!

Слышно, как грохочут волны

за кварталом.  Значит – шторм!

 

Значит, осень разгулялась,

листья ежатся, дрожат,

на востоке – неба алость, –

к ветру! – люди говорят.

 

И нисколько не стареет

то, что вымолвил  чудак:

«солнце светит, но не греет,

или греет, но не так»…

 

27-10-2019

 

 






Элитарней всех охот


                  (очерковое)


Туч стена весь горизонт

заслонила. Не согреться.

Пленник твой, Эвксинский понт,

я давно, пожалуй, с детства.

 

Но вот солнце из-за туч

всходит. Волн прибой, как пряжа.

И, сползая с горных круч,

луч скользит уже по пляжу.

 

Я войду в прозрачность вод

в ластах, маске, – в этом суть вся:

рыбу я ищу –  и вот

лобаны в камнях пасутся.

 

Поднырну и, как торпеды,

прочь рванут, взмутив лишь дно…

Я давно уже поведал

о делах подводных, но

 

вновь и вновь опять ныряю,

знаю, что произойдёт:

пиленгас плывёт по краю

рифа, на меня плывёт.

 

Затаюсь на дне за камнем –

вот он, рядом.  Как не взять!..

Так и было, и пока мне

нет нужды выдумывать.

 

Я охотник! Он – добыча!

Дичь!  И я неумолим!

На земле такой обычай

и обычен, и хвалим!

 

Нож, ружьишко с точным боем,

знанье рыб, сверхзоркий глаз.

«Рыбака с лихим ковбоем

смесь!» –  наверное, про нас!

 

Вынырну – в зените солнце! –

вновь нырну, – мелькнула тень!

(Что забеги марафонцев,

коль охочусь я весь день?)

 

Что за тень? Горбыль у грота,

дрогнул чуть – заходит в грот…

Да, подводная охота

элитарней всех охот!

 

Ты в ином, не нашем, царстве,

в мире, где ты мал, как взвесь,

и не думай о гусарстве,

не пройдёт пижонство здесь!

 

Глазомер, фортуна, точность –

вот ведь кайф!..  Вдали от всех

испытать себя на прочность,

на живучесть, на успех.

 

Вот ты в гуще рыбьей стаи –

это луфари!..  Ты – вник?..

Я листаю и листаю

память – верный мой дневник…

 

Вот и солнце за Ай-Петри

село. Всё!  Над лесом хмарь.

И промчался, прямо в метре,

по своим делам зубарь!

 

Выхожу. Кукан весь полон.

Тем – по горло!  На стихи!

 Кореша ждут с кока-колой

 в предвкушении ухи.

 

Кока-кола – это шутка!

Есть покрепче что – на пир!

Кто из нас без прибаутки

выходил в обычный мир?

 

Вот и выпьем для разрядки,

не святые ж, божья хрень!

А на утро –  всё в порядке,

снова в море на весь день…

 

28-10-2019

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 






Октябрь не балует


Октябрь не балует.  За тучей

томится солнце, словно тля.

Промчался мотоцикл трескучий,

наверно, без глушителя.

Вот же мудак!  Уже не первый

раз он трещит, неуловим;

всегда мне треск тот бьёт по нервам,

дым с гарью тянется за ним.

– Что телятся менты? Им по́ фиг?

На них самих управы нет! –

Сосед-азербайджанец, Тофик,

послал отборный мат вослед!

Октябрь. Гараж. Гремят ворота!

 – Вот времечко, едрёна мать!..

У Нинки, после пьянки, рвота,

пора завязывать, видать.

– Дождь был? Иль только, может, будет? –

Какой-то чувствую подвох.

Лихач трескучий вечно будит

в такую рань, чтоб он подох!

«Ебааать-копать!» – как тот же Тофик

ворчит. Ещё: «Ей в рот – фокстрот!»…

У Нинки римский нос и профиль,

а вот, поди ж, алкашка, пьёт!

Октябрь. Серо́ всё. (Или се́ро?)

Стихи писать? Да ну их! Лень!..

Сырая туча, как пантера,

лежит в засаде третий день.

И ветра нет! Нам нужен ветер!

Пускай гульнёт!  Нет, спит, нахал!

– Кто за погоду там в ответе?

Неужто  тоже забухал? –

Сижу на лоджии. Психую!

Как конь, известный всем, в пальто.

«Срубили голову (ли)хую»!?. –

пытаюсь вспомнить, автор кто?

Октябрь не балует, Скорее

наоборот. Всё против нас!

У Нинки, что ли, диарея –

рычит всё время  унитаз.

Вот времечко!.. А было, было –

сияло солнце, птичий гам,

и никогда ведь не знобило

меня, чесслово, по утрам…

 

07-10-2019

 

 






Что мне заморские дива и страны?


Что мне заморские дива и страны,

если есть всё, что искал.

Скалы Мартьяна, скосы Мартьяна,

пляжик у девственных скал.

 

Чуть отплывёшь, и подводная сказка

явью становится всей.

Где валуны, явно лунной окраски,

ходит чета горбылей.

 

Хлопьями снежными кружат медузы,

стаи кружат зубарей:

из привилегий восторженной музы

эта всех прочих главней.

 

И, подчиняясь мелодии странной,

сам этой музыкой стал.

Что мне заморские дива и страны,

если есть всё, что искал.

 

Пара кефалей у кромки пасётся,

крабов насупленный вид,

и пеламида торпедой несётся

к стайке беспечных ставрид.

 

Грот! Интересно, а прячется кто там,

в этом жилище сирен?

Ласточки-рыбки порхают над гротом,

не опасаясь скорпен.

 

А без скорпены уха – не уха ведь!

Не потрясая основ,

знаю,  кому-нибудь трудно представить

мир этих сказок и снов.

 

Взять, ну хотя бы вот этих креветок,

лёгкую сделавших муть,

я в описании точен и меток,

но не хочу их спугнуть.

 

Или те мидии – тоже к примеру! –

жизненный образ их – тих;

где-то читал, что уже стратосферу

лучше мы знаем, чем их.

 

А по песку, словно танки, рапаны

лезут – считать их устал!

Что мне заморские дива и страны,

если есть всё, что искал.

 

Я к лобанам подкрадусь осторожно,

я их повадки постиг,

и невозможное станет возможным

в этот удачливый миг.

 

Вынырну с рыбиной, в сердце ликуя,

гордый от выстрела влёт,

с берега машет кавказская туя

веткой, к палатке зовёт.

 

Солнце садится уже на Ай-Петри,

вижу движенье у дна

и, чтоб развить пониманье симметрий,

второго беру лобана!

 

Вот ведь везуха!  Везёт неустанно!

Высший везенья накал!

Что мне заморские дива и страны,

если есть всё, что искал?

 

Дизельный гул.  Вдаль тревожно я глянул –

сейнер там тащит свой трал.

Что мне заморские дива и страны,

если есть всё, что искал?

 

А параллельно второй наплывает,

гул дизелей их острей:

вот и скудеет, и всё убывает

фауна наших морей.

 

Слева сарган, как стрела, на хамсичек

бросился – пищу добыть!

Не изменить этот мир и привычек

сильных над слабыми быть!

 

Ладно, не будем о грустном. Негромко

плещет о воду весло.

Стая султанок обсыпала кромку –

время кормёжки пришло.

 

А за султанкой калкан подтянулся,

камбала – сгусток броска!

Как-то песок неожиданно вздулся –

прянул калкан из песка!

 

Вот и ещё мой трофей долгожданный,

кто таких встреч не алкал?

Что мне заморские дива и страны,

если есть всё, что искал!

 

Толя, дружок наш, не тратит напрасно

времени, – сфоткал прибой,

чтоб на Фейсбуке похвастаться классно

видами скал и собой.

 

Кто-то мечтает попасть на Мальдивы,

кто-то в Париж иль Непал…

Что мне заморские страны и дива,

если есть всё, что искал?

 

Если средь скал и пейзажей Мартьяна,

после охоты лихой,

я у палатки, с тобою, чуть пьяный,

балуюсь царской ухой.

 

Сохнут «калипсо» и плавки любимой.

с гор ветерочек – он прян. 

Даже на все завлекаловки Рима

не променяю Мартьян!

 

В небе тусуются звёзды красиво,

некий верша ритуал.

Что мне заморские страны и дива,

если есть всё, что искал?

 

22-10-2019


Жизнь - есть жизнь!


 

Не запел скворец наш, а уж он – певуч!

Как-то неуютно   всё  в округе стало.

Матовое солнце сквозь кисейность туч

слабый свет на землю всё же посылало.

 

И рассвет казался немощным, больным.

Вот где был бы кстати ветра свежий вихорь!

В небе эти тучи серые, как дым,

то сгущались как бы, то  редели тихо.

 

Анемичность утра шла в строку с трудом,

так хотелось ясности, ненавижу копоть;

наполнялся звуками, музыкою дом,

дверь подъезда нашего чаще стала хлопать.

 

Жизнь – есть жизнь! И чхать ей на больной рассвет.

Солнце что?  Хоть слабенький свет ведь шлёт оно нам.

И я стих продолжил  – это ж не сонет,

где всё ограничено по своим канонам.

 

Час-другой и вот вам, – кайф!  апофеоз!

Как я и предчувствовал, как всё предвещало:

день, принявший солнечных витаминных доз,

засиял и небо  голубое стало.

 

И уже зашпарило  солнце от души,

и уже не глянете на него бесслёзно!

Тем в Крыму рассветы всё же хороши,

что не могут хмуриться долго и серьёзно.

 

И скворец запел, а вслед за ним – строка,

и вином становится всё, что было суслом.

Жизнь – есть жизнь!  Течёт себе, словно та река,

то пороги-омуты, то зеркальность в русле…

 

21-10-2019






Скучно. В Крыму так почти не бывает


 

Пасмурно.  Скучно.  Ворона  на ветке

каркает изредка: «Кар!».

Надо поднять настроение Светке,

может, сводить её в бар?

 

Бар – не театр, фраериться не надо,

выпьем, чуток посидим.

Ночью приснилась Афина Паллада

с эллинским кодлом своим.

 

Вот и гадаю: к несчастью? к добру ли?

Я к таким снам не привык.

Крупные груши хохлы зовут «дули».

Точно – холопский язык!

 

Помню, что так нам гундосил историк

в школе: «спартанцы!», «Давид!»…

А за бульваром октябрьское море

глухо с утра всё шумит.

 

Значит, штормит: то накатит, то стихнет,

то пророкочет слегка…

Образов ярких в сегодняшний стих нет.

Пасмурно. Скучно. Тоска.

 

Листья деревьев желтеют, буреют,

никнут, хоть, блин, не смотри.

Чайки над городом нехотя реют

медленно – две или три.

 

Пасмурность эта в душе поселилась,

чем же развлечь, не пойму.

Боженька правый, скажи мне на милость,

эта морока к чему?

 

Дождь бы пошёл,  да хоть ливень, а то ведь

пасмурный даже мой кот…

Кофе для Светочки, что ль, приготовить?

Вспомнить какой анекдот?

 

Скучно. В Крыму так почти не бывает:

серый, гнетущий покой.

Даже желанье писать убывает

с каждою новой строкой…

 

19-10-2019

 

 

 






Так быстро прошуршал метеорит


Так быстро прошуршал метеорит,

что твой посыл погас, лишён успеха,

я глянул на растерянный  твой вид

и погасил улыбкой приступ смеха.

 

 – Ты что хотела загадать вослед

бродяге звёздному? – поведай мне на милость…

Но слова не промолвила в ответ

и, думая о чём-то, затаилась.

 

Потом гуляли в парке под луной!

Я это помню, я запомнил чётко:

ты стала очень ласкова со мной,

как будто бы была виновна в чём-то.

 

И всё шептала мне: –  Когда? Когда? –

и  прижималась всё горячим телом,

как будто пролетевшая звезда

всё знала, но сказать не захотела.

 

Гуляли мы у моря возле скал,

ты главного ждала в тот вечер слова,

и я с тобой тогда ответ искал

и находил, и забывал, и снова

 

искал, и вот теперь, на склоне лет,

всю жизнь пройдя, любые непогоды,

я знаю, да и ты, простой ответ

и так же  нам он важен, как в те годы.

 

Да, он простой: «Была ль у нас любовь?».

 – Была, была, иначе б так не пелось! –

Я снова повторяю, вновь и вновь:

«Была и есть! И никуда не делась!».

 

17-10-2019

 

 

 

 

 






Из души бегут к руке


 

О чём писать?  На то не наша воля.

Одним тобой не будет мир воспет…

                                                            Н.Р.

 

Тарханкут и Фиолент

вижу в снах, как на экране я,

романтизма элемент

есть уже в самих названиях.

 

Ай-Тодор, Мартьян, Меллас –

живы эллинские токи!

Ну, кого, пардон, из нас

Крым не вдохновлял на строки?

 

Балаклава в дымке спит,

я скажу, как для примера:

думка к Чембало летит,

не к подлодкам, а к триерам.

 

Эта крепость,  холм, откос,

бухта, след Гомера, Рима, –

не отсюда ли возрос

легендарный образ Крыма?

 

А за мысом –  Херсонес –

с христианством неразлучный.

В мире множество чудес,

ими не обойдены ничуть мы.

 

Манит древний колорит,

Айя мыс, утёсы, рифы, –

тот невидимый магнит,

что притягивает рифмы.

 

И давно их пленник я,

под их сладким гнётом, прессом.

Как  костёл, Ставри-Кая

вознесла свой крест над лесом.

 

Пик Ай-Петри, Чатыр-Даг,

чаек лёгкокрылых стая,

мне давно колдует маг

этих мест, не отпуская.

 

Я не против!  Я ведь – за!

Счастлив так, что впору плакать!

Призакрою лишь глаза:

Сураж,  Кара-Даг, мыс Плака.

 

А поеду в Коктебель,

воле подчинясь незримой,

чётко слышу я свирель

дней волошинских, любимых.

 

Там поэтов – пруд пруди,

там друзей не меньше верных;

накрутили бигуди

тучки, перед сном, наверно…

 

Ялта, Фе́о-до́-си́я,

Симеиз, Алушта, Ласпи –

сыздавна и досе я

этой музыкой обласкан.

 

А ещё кудесник Грин,

бриг и Грей, и ветер стонет…

Говорят, что клином клин

выбивают, да его нет.

 

Евпатория, привет!

Исцеляют грязи комья!

Маяковский – гросс поэт,

я – не гросс, но тоже помню.

 

Медресе, собор, мечеть,

проскочить не можно мимо:

не исчерпан и на треть

образ богоданный Крыма.

 

Пусть корят: одной, мол, темы

ты поэт. Не в этом суть.

Облака, словно триремы

к Хараксу свой держат путь.

 

И строка вослед строке,

как барашки к Аю-Дагу,

из  души  бегут к руке

и ложатся на бумагу…

 

13-10-2019

 

 

 

 

 

 

 






Этот октябрь


Этот октябрь увещаний не слышит,

дождь, как пошёл, так идёт.

Голубь на крыше, голубь на крыше

крошек, мной брошенных, ждёт.

 

Дурень, не мокни!  Оденусь и выйду,

только вот чайник сниму.

Этот октябрь не подаст даже виду,

что обращаюсь к нему.

 

Вот как неделю всё хлещет и хлещет

и озабочены мы:

надо носить  уже тёплые вещи,

не дожидаясь зимы.

 

Не рановато ль для Крыма настала

непогодь. В гавани – рябь.

Помню,  как ты меня в парке ласкала

в солнечный прошлый октябрь.

 

Помню я все золотые денёчки,

всё, что промчалось, звеня:

наши прогулки и звёздные ночки

в памяти греют меня.

 

Дождь в переулках,  дворах, неустанно

лупит он по мостовой…

Книгу открою, там листик платана

жёлто-оранжевый, твой.

 

Помню, поймала его на излёте,

вновь вспоминаю и вновь:

только в разлуке, пожалуй, поймёте,

что для вас значит любовь.

 

Только в разлуке. И тут мы бессильны.

Кончилась шутка всерьёз!

Был я счастливый, уверенный, стильный,

ты была феей из грёз…

 

Этот октябрь увещаний не слышит,

дождь всё идёт и идёт.

Голубь на крыше, голубь на крыше

крошек, как выйду я, ждёт…

 

10-10-2019

 

 

 

 

 






Радуга


Захлестнулся жестокий аркан
злых бессонниц, а сердце – запело:
строки крепче ползучих лиан
оплели мне и душу, и тело.

Я боролся, как Лаокоон,
с их змеючестью долго и шало.
Туча свесилась, словно дракон,
и плевалась огнём, и рычала.

И ломала мне ритм, и слова
выпадали из нужного метра,
и за окнами гибла трава
от жестокого ливня и ветра.

Я-то верил: сдаваться нельзя;
брал уроки гранита и стали;
на прощанье весь мир ослезя
ливень стих, лишь зарницы блистали.

На восток откатилась гроза,
и уже перед самым рассветом
звёзды ярко смотрели в глаза,
наполняя слова мои светом.

О, дела Твои, Господи, дивны!
Гиб в глубинах, страдал на мели!
А лианы, впитавшие ливни,
все глициниями расцвели.

Их каскады небесные ярко
окоём оживили земной,
и плыла семицветная арка
и над городом, и надо мной…

 






Не стоит причислять себя к элите


 

Слова, рифмуя, вслух мы произносим,

любуемся,  зовём их – с л о в е с а,

а нам их  бескорыстно дарит осень

и эти, в лёгкой дымке, небеса.

 

И не понять, кто главный: мы? они ли?

Зачем в них плещут море, дождь, заря?

Мы зря себя, наверно, возомнили

создателями, думаю, что зря.

 

Стихи живут в природе изначально,

их ловим, как стрекоз, в свой звёздный час,

в них вкладываем радость, грусть, печаль, но

всё это существует и без нас.

 

Вглядитесь, как грустна порой природа,

печальна как, иль радостна, и вы

почувствуете, что одна порода

души и этой бездны синевы.

 

Им друг без друга быть никак не можно,

мне это нашептал весенний лес.

Ах,  сколько в мире тех теорий ложных,

казавшихся нам верхом из чудес!

 

Сквозь тернии, сквозь беды и ошибки,

узнав и бытие, и бытиё,

порою, мы спешим за правдой шибко,

порою, мы уходим от неё…

 

Родство с травинкой малой ощутите,

всё лучшее возьмите от него:

не стоит причислять себя к элите

миропорядка, не познав всего.

 

Давно зовёт к себе великий Космос.

Нам цель дана: в слова весь мир облечь.

Но что поделать, если губит косность

порою и возвышенную речь?

 

И мы слова, волнуясь, произносим,

не зная (попадая в плен прикрас!),

что нам их  бескорыстно дарит осень

и небеса над нами в этот час…

 

04-10-2019

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 








Утро в нашем переулке


Мопед прострекотал вдоль переулка,

дрозд  под кустом вскричал, шурша в траве,

и снова тишина, и снова гулко

от тишины в гриппозной голове.

 

Чихну, взглянув на солнце, и ещё раз

чихну. От ОРЗ – один облом!

«Жигуль» промчался, правда, сбросив скорость

на повороте к рынку за углом.

 

И снова тишина, и значит, снова

вернусь к стихам, да, да, к стихам  своим.

А Муза что? Давно я пленник слова,

томлюсь, а Муза шляется к другим.

 

Да ну её!  Писать стихи работа,

скажу вам, не из лёгких, как дурман,

и если не согласен с этим кто-то,

тот иль счастливчик, или графоман.

 

Стихи – наркотик! Написал и легче

душе и сердцу, сразу жизнь милей;

других не знаю увлечений лепче,

ну, то есть, лучше и прилипчивей.

 

Хватает, правда, с этим и мороки,

с небес высоких больно падать в грязь:

зоил мои раскритикует строки

несправедливо, нагло, чуть глумясь.

 

И вот уже мне в жизни всё не мило,

всё горько, червоточина в судьбе!

Когда судье кричат: «Судью на мыло!» –

наверное, несладко так судье.

 

Стоп! Я уже в иные лезу сферы!

Пора заканчивать.  Нельзя усугублять!

В стихах кураж хорош, но надо меру,

да, надо меру знать и соблюдать.

 

А солнце подбирается к зениту,

народ  лавиной валит: вот напасть!

Так будьте снисходительны к пииту,

которому в элиту не попасть.

 

Хотя, как знать, всех время лишь рассудит,

а то и  бытие (иль бытиё?).

Вон Светка, у неё такие груди,

а мальчики чураются её…

 

Опять заносит!  Лучше на прогулку

пойду к причалам – там доступней суть.

Народ толпой идёт по переулку –

к базару здесь короче вдвое путь.

 

И я, заметьте, перестал чихать уж,

окончил стих, съел парочку безе;

ещё граммулек сто на грудь накатишь

под вечерок и… чхать на ОРЗ.

 

И на зоила – чхать!.. Скажу приватно –

иному так и тянет въехать в глаз! –

средь этой братии - полно неадекватно

себя ведущих особей средь нас…

 

03-10-2019






А я читаю мудрого поэта


                                                    Времена не выбирают,

                                                   В них живут и умирают…

                                                                                      А. Кушнир

 

У туч в плену томится в небе солнце,

ждёт ветра, чтоб помог свершить побег…

Проснулся я,  в подкорке всё же сон цел

о том, что Золотой наступит век.

 

Вот он явился, ветер, сникли тучи,

верней, сбежали, притаился смог,

и в нашей жизни, вовсе не кипучей,

опять настал очередной денёк.

 

А век, как век, его не выбирают,

он занял в череде коллег свой ряд;

в каком-нибудь, к словцу, Бахчисарае

свои порядки, свой на это взгляд.

 

А я читаю мудрого поэта

о временах, порой пишу и сам,

и бродит голубь возле парапета,

поклёвывая редко что-то там.

 

Пойду и я на воздух – к солнцу, к морю

по Боткинской, путь зная наперёд,

чтоб посмотреть, как тает на просторе

у горизонта белый теплоход…

 

02-09-2019

 

 






Опять рассвет


Опять рассвет!  А это – счастье!

Я бодр, здоров, спортивна стать!

Ведь и от пули мог упасть я,

и от болезней мог не встать.

 

В плечо был ранен не навылет

почти над сердцем. Я – не лжив!

Как вспомню – кровь по жилам стынет,

но дело прошлое, –  я жив!

 

Мог утонуть, ныряя к рыбам,

непрошенный там гость на дне.

Вот вы, но не во сне, могли бы

взять камбалу на глубине?

 

Рассветы я люблю, закаты

люблю; бывает, что скулю;

я в жизни не люблю утраты

друзей, – ни в жизнь не полюблю!

 

Да мало ли врагов у жизни?

Хоть и не меньше в ней добра!

Милы мне даже эти слизни

на алыче моей с утра.

 

И эти голуби, и эти

коты на крышах по дворам.

Я удивляюсь на рассвете

опять и морю, и горам.

 

Пойду на пляжик наш скорее,

упиться счастьем наяву:

нырял я в детстве с «батареи» –

скалы, да и сейчас нырну.

 

И женщинам я интересен,

ну, пусть – стихами, пусть – не всем;

я написал немало песен,

в них шарм и шик от крымских тем.

 

И я, надеюсь, не последний

среди людей, недаром жил;

друзья признались мне намедни,

что многим я примером был.

 

Здоров и бодр, спортивен статью,

пусть иногда был на краю,

я не порабощён кроватью,

я на рассвете вновь в строю.

 

И якать я не перестану,

ведь перец я немолодой,

зарядке кланяюсь и крану

с холодной, точно лёд, водой.

 

Опять рассвет!  Я славлю Бога!

Всё от него, как ни крути!

И не кончается дорога,

и нет уныния в пути.

 

Не всё сказал, о чём хотелось,

ещё скажу, ведь я – поэт!

И пусть поётся так, как пелось,

пусть радует опять рассвет…

 

30-09-2019

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 






Сентябрь закончился


 

Сентябрь  закончился, а бабочки порхают

то там, то тут, нельзя сказать, чтоб рать!

Соседка по балкону – тётя Хая,

пошла на рынок, за сметанкой, знать.

 

За творожком, она на это мастер,

зять у неё в большие сферы вхож,

я говорю ей: «Тётя  Хая, здрасте!» –

она не слышит, но кивает всё ж.

 

Сентябрь закончился. Дождил. Смеялся. Дулся.

Не без капризов и не без проказ.

Он как-то сразу с летом разминулся

и «бабье лето» скомкал в этот раз.

 

А бабочки порхают. Светит солнце.

Врачует душу чистый окоём.

Две девушки протяжно, как эстонцы,

не торопясь болтают о своём.

 

Пойду, как я привык, к моим причалам

по Боткинской, по нашей старой стрит;

кому-то чайка резко прокричала,

что сейнер вышел на косяк ставрид.

 

И понеслись к нему галдящей стаей

все чайки побережья, – вот разгул!

На горизонте теплоход растаял,

держа свой курс на Смирну иль Стамбул.

 

Сентябрь закончился, октябрь спешит на смену,

подогнано всё тщательно, впритык…

Я джинсы, что сынок привёз, надену

и выйду вновь к причалам, как привык…

 

30-09-2019

 

 

 

 

 

 






Конвертик с профилем Дали


Облака винтажные,

перистые, влажные,

вирши эпатажные,

славословий блуд,

все дела бумажные,

все дела неважные,

дураки отважные

очень достают.

 

Никуда не денешься,

облетает деревце,

в лучшее не верится,

сумерки вдали.

А планета вертится,

поболит и стерпится,

и придёт конвертик твой

с профилем Дали.

 

В том конверте  важные

наши встречи пляжные,

песенки протяжные

на пустой мотив.

Не смущайтесь, граждане,

этики на страже я,

но  в конверте, кажется,

мой презерватив.

 

Порванный, использованный,

не принёсший пользы нам,

не угрозы слёзные,

а немой упрёк,

что слегка беременна,

знаешь – это временно,

нафиг это бремя нам –

как же я так мог?..

 

22-09-2019

 






Сентябрьские окна


За окном гаражи СПАквартала,  дворы и сады,

рань рассветная, голубь гуляет вразвалку, что квочка,

и блистает роса не алмазно, а вроде слюды,

тускловато, поскольку холодная выдалась ночка.

 

Но вплывает уже в небеса солнца пышущий шар,

из-за крыш выплывает, – обычные, вдуматься, вещи,

и никак не могу вспомнить сон, в нём какой-то кошмар

громоздился, не помню, пустой, значит, сон-то, не вещий.

 

Ах, люблю я рассветы встречать из окна в сентябре:

мимо дети прошли, пробежали гурьбой марафонцы,

и моя алыча, её веточки, как в серебре,

вся сверкает в лучах от росы и от щедрого солнца.

 

Всё, подамся на пляж, подновлю свой загар, поднырну

под волну небольшую, мы, местные,  толк в этом знаем,

и, конечно, увижу, приятную взору, порну-

шку, ведь пляжик-то дикий, нудисточками обожаем…

 

Бабье лето кончается, осень вступает в права,

дни короче, а ночи, а ночи, конечно, длиннее,

но вовсю зеленеет, куда ни посмотришь, трава

и ещё не коснулась листвы осень охрой своею.

 

Всё ж сентябрь на исходе, грустить ещё рано, и всё ж

холодны́  (или хо́лодны?) стали рассветы и ночи…

Ах, денёк-то отличный, по всем показаньям – пригож,

но короче он всё-таки летних, заметно короче.

 

И уже поневоле задуматься хочется мне

о грядущей зиме, у которой не мёд и повадки, и норов,

а закат сногсшибательный плещется в правом окне,

из которого горы видны, наши Крымские горы.

 

23-09-2019

 

 

 

 

 

 

 






И всё же позже понял


                                                                 ОБГ, СТ(А)

 

Меня в штыки встречали, – я не местный,

не лебезил,  на них был непохожий…

Амбициозность бездарей известна,

самовлюблённость их известна тоже.

 

И мы схлестнулись!.. Мне бы взять,  уехать!

При бабках я и на колёсах – «форд» есть!

Но я увлёкся.  Разве не потеха

потешить самолюбие и гордость?

 

И всё же позже понял – это глупо

с тупыми воевать, хоть с виду – круто! –

ведь их не банда коль, то вечно группа,

всегда их больше в жизни почему-то.

 

И потому, ищи себе подобных,

средь умных умным быть – вот, право, лестно…

Не стоит говорить о том подробно,

что всем, увы, известно повсеместно…

 

22-09-2019

 






И молчит мобильник тупо


Моросит. Всё мокро. Зонт.

Лихачи снижают скорость.

Невозможен горизонт

моря в этакую морось.

 

И настрой души сейчас

на миноре. И, вестимо,

никого почти у касс

на экскурсии по Крыму.

 

Что сказать? Погодка – дрянь!

Неуместны здесь кавычки!

Я, видать, в такую рань

зря поднялся по-привычке.

 

Моросит. Тоскливо. Тишь.

Шторм зато затих дебильный.

Ну, а ты молчишь, молчишь,

недоступен твой мобильный.

 

Мне души минорность в тягость!

Ба! А сейнер травит трал!

Что там у Шекспира Яго

в случае таком шептал?

 

Нет, не всё так в мире плохо.

Рыба – есть! Цветёт сирень!

Не кончается эпоха,

право слово, в этот день…

 

Моросит. С утра. Настырно.

Есть и позитивный ряд:

голуби воркуют мирно,

чайки к сейнеру летят.

 

Значит, кукситься не надо,

жизнь нормальная вполне,

твоего вот только взгляда

очень не хватает мне.

 

Абонент всё недоступен.

Мир безжизнен. Мрачен вид.

И молчит мобильник тупо

мой.  Ни звука. 

Моросит…

 

21-09-2019

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 






Жизнь - движенье! С этим не поспоришь!


 

Мотоциклы, скутеры, мопеды

носятся – лишь гарь от них и гам.

Так бы проносились мимо беды

или не являлись вовсе б к нам.

О несбыточном мечтать не стоит,

ХХ1-ый век не застращать:

пронеслись, вспугнув дворовых соек,

те им вслед – по-ихнему! – трещать

иль орать, как противоугонки

на ночных авто, когда мы спим,

и уже ушные перепонки

удивляться перестали им.

Жизнь – движенье, с этим не поспоришь,

к ней всегда особый интерес;

а ведь есть ещё святые зори ж,

есть закаты ж, – мало ли чудес?..

Тарханкут, палатки, с нами – девы,

Фиолент, кефаль, шашлычный дым:

мотоцикл с коляской «МТ-9»

я гонял по Крыму молодым.

Можжевельник стлался вдоль дороги

или рос, как дерево, пахуч;

мы неслись на кручи, аки боги,

мы, как боги, ниспадали с круч.

Шельф тянулся пыли и скандалов

с местными парнями. Фьють! Адью!

Я за тот период 10 баллов

ставлю шайке нашей. Сам Аю-

Даг тому свидетель! И мыс Плака!

Много пронеслось дорог и дел!

Мотоцикл свой продал я, однако,

и на «Ладу» – «тройку!» – пересел…

Я укрою ноги тёплым пледом

на балконе. Чем не жизнь, скажи?!..

Мотоциклы, скутеры, мопеды,

в небе виртуозные стрижи…

 

16-09-2019

 

 

 

 

 






Дни засентябрились


 

Грозди виноградные свесились с карниза,

каждый день янтарностью ублажая взор,

их качают бережно дуновенья бриза,

треплют их безжалостно ветры Крымских гор.

 

Дни засентябрились, длительность теряя;

водоросли сохнут, источая йод;

и предприниматели из Бахчисарая

всё инжир скупают, он там не растёт.

 

Продают втридорога у дорог, на рынках,

спекулянты крымские нынче при делах;

горлицы воркуют тихо под сурдинку

парами на ветках и на проводах.

 

Я любимой звякнуть не забуду тоже,

я размолвку нашу вынесу за кадр;

на зубцы Ай-Петри, наши дни итожа,

опустился розовый в облаках закат…

 

Дни засентябрились, бабье лето, славно,

бухта неподвижна, будто плексиглас,

яхты в море плещутся как-то балаклавно,

там их собирается штук по сто сейчас.

 

База Черноморская субмарин серьёзных –

в прошлом! Нами воздано по заслугам ей!

Промолчу сегодня, слишком одиозно

ворошить политику нестабильных дней…

 

Дунет с Фиолента ветерок-низовка,

сгонит воду тёплую, чтоб вернуть затем:

моя Муза – крымская,  и её сноровка

не даёт отвлечься  от любимых тем.

 

Дни засентябрились.  Косяки ставриды

хлынули в Тавриду и вошли в мой стих;

суетятся гиды, прославляя виды

нашенских пейзажей и дворцов средь них.

 

Царь в Южнобережье поспешил не зря ведь

от интриг столичных, от державных дум;

я вам не историк, но могу представить

средь вельмож и знати тот курортный бум…

 

Дни засентябрились, бабье лето, тихо,

пробуют  вороны нехотя  орать;

как в шестидесятых, клёвая чувиха

вышла на балкон в бикини загорать.

 

Всё, пора кончать мне, пляж зовёт упрямо,

вот ещё словечко, кофе лишь приму…

Дни засентябрились!  Говорила мама:

« Самое чудесное времечко в Крыму!».

 

12-09-2019

 

 

 

 






Там совсем иные зори


В жизни я совсем не с краю,

хоть на взгляд – живу легко.

На балконе загораю,

Пляж не нужен. Далеко.

 

Солнца здесь и там хватает,

здесь и там прекрасный вид:

белокрылых чаек стая

над кварталами парит.

 

Но без моря? как без моря?

Не хочу морочить вас:

там совсем иные зори!

Там закаты – высший класс!

 

Вспомнил я о нём недаром,

хоть с балкона – ни ногой.

Я признаюсь: цвет загара

там, увы, совсем другой.

 

Шоколадней, глубже, ярче

и воздушней колорит;

вам любой мальчишка в Ялте

это мненье подтвердит.

 

Как без моря?  Нет, без моря

и загар, пардон, не тот,

где на слайде акватории

то дельфин, то теплоход.

 

А то вдруг лобан взлетит там

из воды  и… не дышу,

крупным шрифтом, не петитом,

«МОРЕ – ГЛАВНОЕ!» – пишу.

 

В жизни я не с краю вовсе.

всем доволен, не ропщу:

«Так что, милое, готовься!

Завтра точно навещу!».

 

Заплыву в залив глубокий,

где кефаль – мой фарт и цель:

краб угрюмый правым боком

от меня залезет в щель.

 

И всплывёт горбыль из грота,

встанет в метре, словно сон,

я подводною охотой

околдован, увлечён…

 

08-09-2019

 






То осени начала вечный знак


Кефаль  вдоль  берегов  пошла  к  Азову*

за стаей стая, нет  важнее дел,

и, подчиняясь инстинктивно зову

души, я за стихи свои засел.

 

Они с грустинкой будут, помня лето,

его уход,  ещё недавний зной,

и, на правах подводника-поэта,

я начал их с кефали проходной.

 

Я видел свадьбы рыб в местах укромных,

их нерест под Вороньею  скалой;

фламинго облаков тянулись томно

с рассвета до заката над яйлой.

 

Я в маске к ним нырял; свои таланты

в моих стихах успел я описать…

инжир уже на рынке спекулянты

скупают, чтоб втридорога продать.

 

А это тоже  осени примета,

но тема не моя, – на злобу дня!

Большая чайка возле парапета

гуляет важно, не боясь меня.

 

Кефаль вдоль берегов пошла к Азову,

то осени начала вечный знак,

но бабочки порхающие, к слову,

о лете не дают забыть никак.

 

Сезона смены грань неуловима

и неясна, как смысл рассветных снов,

но сингили и остроносы** мимо

Южнобережья тянутся в Азов.

 

Там корма больше, там вольней зимою,

там штормы меньше, нашим не под стать;

сентябрьский цикл, увы, закончен мною,

но и, увы,  есть, что ещё сказать.

 

И тянется  в Азов кефаль всю осень,

и я плыву ей вслед – уже седой! –

и входят в стих  то хмарь небес, то просинь,

то грусть о летних встречах под  водой…

 

*  Азов – Азовское море.

** сингили и остроносы – виды черноморской кефали.

 

03-09-2019

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 






Ещё не знали кожаных мячей мы


            (из цикла ст-ий  «Дети войны»)


Послевоенных лет ход жизни скверный,

предел мечтаний – палка колбасы:

до посиненья нанырявшись, в сквер мы

бежали, чтоб отжать в кустах трусы.

Мы, малолетки, бич садов окрестных,

кто, как не я, поведает о нас:

всё меньше остаётся чисто местных,

кто помнит оккупацию сейчас.

Да я и сам, я сам всего не знаю,

но вдруг увижу даль, хоть зашибись:

там Ганс цепной – овчарка очень злая,

с цепи срывался, если мы дрались.

Там взорванной гостиницы руины,

там снять могли с прохожего часы,

облазили от солнца плечи, спины,

ну и носы, конечно же, носы.

Не все отцы ещё вернулись с фронта,

и фрицев пленных гнал с работ конвой;

ещё эсминцы возле горизонта

на Севастополь шли иль от него.

Мать с тёткой на работе. Год – до школы.

Сбиваться в стаи. Врать. Курить. Дружить.

Но летом жизнь всегда была весёлой,

нам только бы вот зиму пережить.

Напротив «Ореанды» – пляж ничейный.

О время беспризорщины и драк!

Ещё не знали кожаных мячей мы,

зато гоняли банки только так.

А то, что без рентгена рёбра видно,

что в класс пришёл, а он – неполный, класс,

нам наплевать… и лишь сейчас обидно,

что с каждым годом меньше, меньше нас…

 






Август - 2


Люблю в рассветный час пичужек звуки

послушать, а не птичий ор и гам.

Инжир поспел, и потянулись руки

к манящим в палисадниках плодам.

 

И виноград поспел, и, значит, август

готов уже смениться сентябрём;

а на плато Ай-петринском так трав густ

настой, что днём пьянеешь просто в нём.

 

Базары фруктами забиты до отказа:

арбузы, персики – бескрайний окоём! –

чтоб  описать его, любая фраза

смущается в бессилии своём.

 

И всё же море, пляж  всего желанней,

сейчас для нас  там пик людских утех;

в полночном парке вздохи обожаний,

интимный шёпот, вскрики, тихий смех.

 

Я это всё  в стихи беру к удаче,

я верю в это, есть такой  приём;

рву винограда кисть  и август, значит,

уже готов смениться сентябрём.

 

Уходит лето, чтоб потом нам сниться

ночами зимними, и загрустить сполна,

когда в окошко постучит синица,

выпрашивая крошек и пшена.

 

Ну, а пока стрижей в лазури трюки,

нас пляж зовёт, ни скуки нет, ни драм,

инжир поспел, и потянулись руки

к манящим в палисадниках плодам…

 

29-08-2019

 

 

 

 

 

 






Бухта детства


 Я не заливаю,

 поди, не прораб:

 на ржавую сваю

 вскарабкался краб.

 

 На мостик тот ветхий

 и я приходил,

 смотреть, как креветки

 обсыпали ил.

 

 Как рылись султанки

 в лучах на мели

 и мощно, как танки,

 рапаны ползли.

 

 Медуз, словно люстры,

 понт встряхивал, тих,

 рыбёночек шустрый

 шустрил между них.

 

И, словно торпеда,

лобан мчал от скал,

я время обеда

всегда пропускал.

 

 Склонившись к перилам,

 смотрел я в тот год,

 как чайка парила

 по зеркалу вод.

 

 И мне из баркаса

 – Лови, коль удал! –

 швартов, с видом аса,

 рыбак запускал.

 

А мидий с ладошку

был полон улов,

я створкой, как ложкой,

зачерпывал плов.

 

Уху из кефали

то ел я, то пил,

и грамма печали

мой мир не таил.

 

И падало солнце

финалом игры

за профиль гасконца

вечерней горы…


Кисть виноградная


 

Чайки обсели с утра волнолом,

видно, умаялись всё же.

Кисть винограда над самым окном

манит меня и прохожих.

 

Лето кончается. Но впереди

бабье, сентябрьское, лето.

Грусть шевельнулась тихонько в груди,

стихла, мол, песнь не допета.

 

Значит, ещё поживём, попоём,

в солнечном свете без фальши:

радует душу морской окоём

 от Аю-Дага и… дальше.

 

Россыпи фруктов тиранят лотки

и, добавляя нам света,

цены втянули свои коготки,

видя обилие это.

 

Я напишу тебе снова письмо

про Афродиту и Феба.

А горизонт отчеркнул, как тесьмой,

моря слияние с небом.

 

Что телефон? Ненадёжная связь!

Чувствам, порой, непотребна!

В нашем заливе вода, словно мазь,

блещет, густа и целебна.

 

А над окном виноградная кисть

манит меня и прохожих…

Солнце над нею уж несколько листь-

ев начинает кукожить.

 

Лето кончается...  Ты поскорей

 с дочерью – к нам! Не тяните!..

Душу, озябшую летом, согрей

солнцем осенним в зените.

 

Я о своей-то душе, не твоей,

грустно ей, вот я и ною:

горько ей к морю ходить вдоль аллей,

там, где ходила с тобою…

 

17-08-2019








Странно


   

В небе рыхлом и волглом

птицам непросто жить;

дождь собирался долго

и пошёл – моросить.

 

Пусто кругом и серо,

день нагнетает мглу,

даже пенсионера

нет на своём углу.

 

Пусто, серо и мглисто

в августе стало, где

грусть Иоганна Листа

ищет меня везде.

 

Ференца? Что ж, ошибся!

Явно, издержки пера!

Этот денёк прилип всё,

липкий, к душе с утра.


Сбой алгоритма в природе

летом бьёт по мозгам,

не меломан я вроде,

а музыка – по пятам.


В небе волглом и рыхлом

апатия, сумрак, лень;

Бах Себастьян и Рихтер

ходят за мной весь день.

 

А может, ветреный Шуберт

шутит, что тот Дали?

Глухо, как звук на тубе,

эхо грома вдали.


Или, не сам ли Гершвин,

курьёзность оставив снам,

с горных лесных наверший

спустился туманом к нам?

 

Странно быть невесёлым,

множить глупость реприз

в мире, где рок-н-роллы,

джаз, попса и стриптиз…

 

16-08-2019







Небо затянуто


Небо затянуто дымкой туманною,

холит паук серебристую нить;

родину малую,  богом нам данную,

разве возможно душой не любить.

 

Вот над сараем порхают две бабочки,

так оживляя дворовый декор,

и на кроссовки домашние тапочки 

быстро меняю, чтоб выйти  во двор.

 

Как не любить эти горы манящие?

море зовущее?  солнечный лик?

Вот появилась зелёная ящерка,

свет изумрудный оставив на миг.

 

Юркнула, быстрая, скрылась, как не была;

в небе невзрачном привольно стрижу;

 и повилики несдавшийся стебель я,

чтобы случайно не смять, обхожу.

 

Что из того, что за дымкой туманною

прячется небо? – грустить откажись! –

если тебя, как небесною манною,

разными видами радует жизнь?..

 

15-08-2019






Рассвет

РАССВЕТ- 1

 

(д и п т и х)

 

 

 

Снуют  стрижи в рассветном небе,

стрижатам корм добыть спеша;

такой рассвет душе  целебен,

с ним обновляется душа.

 

Она не верит в злобность мира,

что меркантильность в нём – кумир,

и тянет выйти из квартиры

в очищенный  рассветный мир.

 

И я, не выпив даже кофе,

по лестнице сбегаю в сад,

Ай-Петри золотистый профиль

привычно радует мой взгляд.

 

Бегу трусцой на пляж июльский,

в семейный фоткаюсь альбом,

и солнце самоваром тульским

сияет в небе голубом…

 

Нырну в объятья моря с ходу,

ранёхонько вставать не лень,

и даже чайки взяли моду,

что ангелы, парить весь день…

 

РАССВЕТ – 2

 

Чайки спорили, вились, кричали,

докричались, туземки, таки,

и уже на четвёртом причале

собрались в темноте рыбаки.

Будет клёв ли, гадали все, или

карты спутает снова норд-вест?

Рыбаки чертыхались, курили,

переругивались из-за мест.

Доставали свои закидушки,

бриз то дул, то, в мгновение, чах,

и ставридок весёлые тушки

заблестели в рассветных лучах.

Пробежался по водам залива

рябью ветер, ажурной, как вязь,

появились дельфины, игриво

кувыркаясь у мола, резвясь.

Пена гасла с шипеньем кумыса,

гас маяк, и, в проснувшийся мир,

солнца шар из-за тёмного мыса

выводил за собою буксир…

 








Звенят цикады в дубняке густом


                            (д и п т и х)

 

 

НАТАШКА

 

1.

 

Мир споткнулся возле свай,

вздрогнул, словно на рессоре…

Лето!  Ёкала-бабай!

Душно. Знойно. Жарко. Море.

 

У буйков вода –  парная,

я ко дну нырнуть готов.

Августа хлебнул сполна я,

до упора, до мозгов.

 

А на дне схватились крабы

за креветку, где причал;

пропустил их, может, я бы,

да Наташке обещал.

 

Подхватил обоих с ходу

и к поверхности, а там

бултыхается народу –

брызги, визги, смех и гам!

 

Нет, здесь явно не охота,

оплываю пляж – ей-ей! –

у меня недаром квота

на матёрых сингилей!..

 

Вот кефаль пасётся мирно,

плавно я ко дну скольжу,

у Наташки я кумир, но,

если с рыбой выхожу…

 

Костерок. Уха. Палатка.

Звёздной ночки кайф и грусть.

Черноморских рыб повадки

знаю с детства наизусть.

 

А Наташка вся мне – тайна,

ребус вся, как ни казнись,

познакомились случайно,

да на всю, мечтаю, жизнь.

 

Говорят: на небе браки

заключать дано святым,

всё-таки, наверно, враки –

летом сводит души Крым!..

 

 

 

ЗВЕНЯТ  ЦИКАДЫ  В  ДУБНЯКЕ  ГУСТОМ

 

2.

   

Звенят цикады в дубняке густом,

смесь воздуха здесь, как нигде,

тугая,

бегут барашки вспененным гуртом,

по ветру из-за мыса выбегая.

А тут,

за мысом,

тишь да благодать,

ни ветерка,

мы веселы, как дети,

и этим всем мы смеем обладать

и даже смеем не пленяться этим.

Ведь жизни – вечность! И она –

вся наша!

Дай, Боже, пронестись,

как по волнам!

А век спустя и погрустить,

Наташа,

об этих днях

за счастье будет нам…

Скользит за яхтой чайка на крыле,

по зарослям тропа петляет

к дому,

когда-нибудь

в промозглом феврале

мы это всё увидим по-другому.

Ну а пока…

Лавандой пахнет лето.

 – Плыви ко мне, Наташа!.. Не боись!.. –

Я чувствую себя большим поэтом,

которому все строки удались…

 






Научиться рифмовать не сложно!


Я мешки таскал, грузил вагоны,

(или разгружал?) – да всё равно.

Я носил сапёрные погоны –

вот уж где говно, так уж говно!

Рядовой СА – все три годочка

надрывал на Родину живот,

и не знал, что подрастала дочка,

что сейчас в Америке живёт.

Всяко было. И притом при этом

грыз, как зверь, возвышенную речь.

Я решился написать об этом,

чтобы дураков предостеречь.

Не ищите вдохновенья в книгах

и в шуршанье листьев октября.

Хочешь славы, а получишь – фигу! –

это, если мягко говоря.

Научиться рифмовать не сложно,

сложно – научиться говорить:

только невозможное – возможно, –

вот что сразу надо уяснить.

Истина любая – всё же спорна,

и не всем полезен мой рассказ,

если даже время рукотворно,

в чём я убеждался, и не раз.

Надо жить! А жизнь всему научит!

Век иллюзий рухнул за спиной.

Муза – то заходится в падучей,

то хохочет, стерва, надо мной.

 

 

 

 

 






Быть молодым!


Быть молодым!  Душой и телом!

Играть в Jazz Band(е) на трубе!

Судьба не многого хотела,

да жизнь перечила судьбе.

 

И в рваных ритмах рок-н-ролла

промчалась юность.  Что за связь?

Но поселяется крамола

в душе и в мыслях, не спросясь.

 

Неверие – всему основа.

Иной не стала бы стезя,

когда ты ясно видишь снова,

что верить никому нельзя.

 

Вон комсомольский заводила

стал олигархом. Вот дела!..

Судьба и так, и этак била –

приспособленкой не была.

 

И «у матросов нет вопросов»

воскликнешь, выйдя на крыльцо:

а демократы и партбоссы

по сути – на одно лицо.

 

И все воспитывали: школа,

ВУЗ, армия, семья, партком.

А всё же к ритмам рок-н-ролла

слух памяти всегда влеком.

 

Обманам жизни нет предела,

да что с неё теперь возьмёшь!

Быть молодым! Душой и телом!

И знать, что это тоже ложь!

 






Люблю, когда не спится...


Сквозь дебри веток продирается луна

в моём саду, ей так нужна свобода,

и кипарис натянут, как струна,

в звенящей звёздной лире небосвода.

 

Потом вплывает золотой ладьёй

в открытое пространство меж домами

и звёзд, мерцающий повсюду рой,

редеет, иль сгущается местами.

 

Люблю я полночь, лето, тишину;

спят чайки на воде и пляжной буне…

В такое время начали войну

фашистские захватчики в июне.

 

Как дико вспомнить это в этот миг,

как неестественно! Но ежели вглядеться:

то о войне я знаю не из книг,

она меня отца лишила, детства.

 

В моей стране война коснулась всех…

Не спорь, зоил, на реплики столь колкий.

Ведь даже грецкий, где сарай, орех

в своём стволе несёт войны осколки.


Я вспоминаю голод: битюги

румынские тащили груз и … срали,

и наши хохотали, не враги,

когда ячмень в дерьме том выбирали

 

и, сполоснувши в речке, клали в рот,

и горсточку я нёс сеструхе Тане,

я не забуду никогда тот год,

те щи из желудей с крапивой ранней…

 

А что луна? Она уже висит

над горною грядой, исчезнет вскоре…

И вдруг перечеркнул метеорит

светлеющий восток и прянул в море.

 

Люблю, когда не спится: мой балкон,

мир чист, ночь коротка, мерцает космос,

и вот уже луч первый тронул склон

плато Ай-Петри и скользнул по соснам...


Однолюб


Повторяться, знаю, плохо,

суд зоилов в этом крут:

повторяется эпоха

склок, предательств, распрей, смут.

Круг  замкнётся, снизим бред свой,

 доверяя    вещим  снам,

даже, мне сказали, детство

в старости приходит к нам.

  Повторяться плохо; всё же

  есть нюансы у всего:

  друг на друга мы похожи

внешне. Что же из того?   

И любовь к родному краю

повторяется – так что ж? –

я словами не играю,

я гоню от правды ложь.

И меня в самоповторах

уличаешь ты, а зря:

нет поэтов, у которых

этот грех найти нельзя.

Жизнь несётся то спиралью,

то кружит, то рай, то ад,

грезишь невозвратной далью,

но всегда спешишь назад.

Дом зовёт и город детства,

крепок их магизм и хмель,

никуда от них не деться

хоть за тридевять земель.

Возвращаясь к старой теме,

так шепчу, совсем не груб:

я всегда любуюсь теми,

кто, по сути, однолюб.

Чтоб глазищами сиял ты,

вновь узнав её штрихи,

я опять проулкам Ялты

посвящу свои стихи…

 

 

 

 

 






Звёзд блестят многоточия


 Вопросительным знаком

 взлетел над волною дельфин.

 Я с моим Зодиаком

 случайно дожил до седин.

 Я – Стрелец, я нацелен

 в неправду, при мне не солги,

 и меня не отпели

 ни ветры пока, ни враги.

 

 Восклицательным знаком

 стоит кипарис там, где склон.

 Я до образов лаком,

 я в метафоры жизни влюблён.

 От сравнений всех млея

 на Южном родном берегу, –

 оставаться нигде я

 подолгу уже не могу.

 

Было, пробовал, понял,

что увязну в тоске, как в смоле:

все Пегасами кони

мне казались на нашей яйле…

Знаки все препинания

мне дарила природа сама;

и во вражеском стане я

не сходил, паникуя, с ума.

После бед – двоеточие! –

начинался отсчёт новых бед,

но я знал и воочию

вкус и славу добытых побед.

 

 Звёзд блестят многоточия,

 запятая рождённой луны;

 южной летнею ночью

 смолкают и говоруны.

 Скобки или кавычки

 ни к чему, их не жалует стих,

 потому что привычки

 сам взрастил, а не взял

 у других.

 

 И тире между датами

 жизни бурной – такая буза:

 громыхает раскатами

 в небесах молодая гроза.

 Звёзд блестят многоточия,

 у платанов раскидиста стать,

 и об этом короче я

 не хотел и не мог  написать…

 

 

 

 

 



 






Мыс Мартья - 2


                                Нам посвящается


 

Мыс Мартьян качался в дымке,

в знойном мареве кренясь,

заповедные тропинки

нас кружили, словно вальс.

Земляничник мелкоплодный,

как шатёр! – к полудню – ах! –

плавки и купальник модный

сохли на его ветвях.

И до самых звёзд, до самых

ярких звёзд, хмельных слегка,

ритмы твиста, ритмы самбы

и дымок от костерка.

Чайки, блики, мидий створки,

шорох волн и гальки хруст,

и на самом на пригорке

иглицы понтийской куст.

Проносились рыбы мимо,

пролетал метеорит,

это всё – неповторимо,

всё – мартьянский колорит.

Затихал приёмник сиро,

и всю ночь с небес лови

только музыку эфира,

только музыку любви…

В море брошены монетки,

и брели мы наугад.

Как вибрировали ветки

от шмелей, щеглов, цикад!

Древовидный можжевельник

густ и прям. И, как в раю,

двух палаток наших кельи

у вселенной на краю.

А на валуне горячем

краской синей, всем назло:

«Слава, Оля», – и означен

год и точное число…

В парках запахи магнолий,

расставаньем пахнет даль,

водоросли пахнут солью

горьковатой, как печаль.

Знаю, ты в далёком доме

всё же вспомнишь, как тогда

кроме нас и неба кроме

пела тихая вода.

Неприкаянно и рьяно

ветерок из-за гряды

заметает на Мартьяне

наши лёгкие следы…


 МЫС   МАРТЬЯН   ИСЧЕЗАЕТ   ИЗ ВИДА


Мыс Мартьян исчезает из вида.

Катер в дрейфе. Бакланов полёт.

На мои самодуры ставрида

сумасшедше, азартно клюёт.

 

Блики солнце швыряет горстями,

как монеты, штук сразу по сто;

в то, что в мир мы явились гостями,

не поверит сегодня никто.

 

Мы хозяева мира! Мы боги!

Мы изжили сомненья и страх!

Крымских гор голубые отроги

зеленеют в сосновых лесах.

 

И колышется бездна под нами,

и колышет медуз телеса,

облака пробегают слонами,

прогибая порой небеса.

 

Что с того, что политики дурят,

что, похоже, им стыд не знаком,

если чайки пронзительней фурий

над дельфиньим орут косяком?

 

Там своя у них, видно, работа,

там кипит и клокочет вода,

(я, помимо ставридок, и фото

умудрился отщёлкнуть тогда!).

 

И теперь (вы представьте картину!),

снимку даже завидует друг:

над водою – в полёте! – дельфины

и метель белых чаек вокруг…

 

* Цапари – так называется в Крыму ловля ставриды на самодуры.

 Наверное, от слова – цапать!

 

 



 









Учан-Су после грозы


(Цикл ст-ий   посвящается 220-летию А.С.Пушкина)


ВЕТЕР  С  МЫСА  ПОДУЛ

 

1.

 

…Ветер с мыса подул,

зашумели, запели деревья…

Раньше звали – аул,

а потом называли – деревня.

Раньше саклей звалось

здесь жилище, и дом – из ракушки…

Но нечаянный гость

был не кто-нибудь –

Пушкин.

Татарчата ему

подносили кайсу, чебуреки.

Светом памяти тьму

не разгонишь бывает вовеки.

Но в забвения мгле

иногда проступает такое…

Да, на крымской земле

очень мало случалось покоя.

Рос посёлок, мужал.

То здесь грек,

то здесь русс утверждался.

Кто кутить наезжал,

кто в изгнанье сюда

отправлялся.

Столько бед пронеслось.

Жизнь, известно,

совсем не игрушки.

Но нечаянный гость

был не кто-нибудь –

Пушкин.

Я жалею о том,

что о Ялте сказать здесь

не смею…

Направляясь верхом

посетить минареты Гирея,

он её пропустил,

в гуще зелени скрытой и хилой,

не заметил, забыл

за беседою лёгкой и милой.

А ведь это и к ней

относилось бы – (тешусь мечтою!), –

что под сенью ветвей

он любил слушать море ночное.

Но, увы!

Не сбылось.

Словно эхо от звонкой хлопушки,

к ней домчалось, что гость

был не кто-нибудь –

Пушкин…

 

2.

 

Я сюда  тороплюсь

от тоски этой жизни проклятой.

Я строкою лечусь –

этим  пушкинским чудом крылатым!

От бессмыслицы, зла,

ото лжи и пустых заверений

не однажды спасла

эта магия слов и прозрений.

Их полёт в вышине

неподвластен земному примеру,

может, только волне

сопричастен их ритм

и Гомеру.

Целый день здесь брожу,

волн игривых

смешны завитушки.

Как молитву, твержу

это имя любимое –

Пушкин.

 

3.

 

Вот я вижу его

в этом парке в семействе Раевских:

вот взбежал он легко,

вот и профиль –

в углу занавески.

Вот он пишет письмо,

вот рифмует,

вот звонко смеётся.

Горизонта тесьмой

перечёркнуто утро и солнце.

К Аю-Дагу ползёт

шлейф тумана

и  нехотя тает,

и роса, словно пот,

на утёсах седых высыхает.

Древней крепости след

славной Генуи знает преданья.

А рассеянный свет

освещает и греет сознанье

тем, что здесь он бродил,

видел эти деревья, опушки

и сияющим взглядом скользил.

Да, здесь был

Александр Сергеевич Пушкин!

И вовеки сей свет

не затмят, не затушат ненастья.

Здесь великий Поэт

вновь обрёл

вдохновенье

и счастье…

 

 

УЧАН-СУ  ПОСЛЕ  ГРОЗЫ

 

Не закрыть грозе всего простора,

не перечеркнуть его красу,

бородой волшебной Черномора,

свесился над лесом Учан-Су.

Мы порой не то считаем главным,

что потом окажется судьбой.

Головой перед Русланом славным

Магаби маячит предо мной.

А когда мне всё вокруг не мило,

жизнь горька, шепчу я, как в бреду:

Не нашёл пока своей Людмилы,

только обязательно найду.

Тяжело рокочут камни в речке,

полыхнуло, словно треснул шёлк,

крупных капель звонкие колечки

дождь швырнул под ноги и ушёл.

Вешний холм весь крокусами вышит,

куст дрожит встревоженным конём,

пушкинскими образами дышит

Таврии мятежный окоём.

Я, дитя компьютерного века,

верю в мысль, как в Ариадны нить,

что душа  одна у человека -   

и ёё ничем не заменить

Скорость полонила наше племя,

урбанизм  гнетёт, но – хоть убей! –  

чем туманней  пушкинское время,

тем сам  Пушкин ближе и родней.

Не однажды в горестных сомненьях

был  советчиком его чеканный стих,

потому что Пушкин современней

многих современников моих.

Потому что не на месте голом

зреет  в нас поэзии вино.

Много стихотворцев. Но глаголом

жечь сердца не каждому дано.

Хохоча, тоскуя и страдая –

так  живу, взяв время под уздцы.

Минаретами Бахчисарая

на Ай-Петри кажутся зубцы.

И, за эту жизнь всегда в ответе,

всё же сердце верит в чудеса.

Я люблю, когда по кронам ветер

бродит и тревожит небеса.

Я люблю, что город мой так молод,

что гроза и  что поётся мне!..

Бородой волшебной Черномора

водопад у леса в пятерне…

                                                                     

                                                                                                         

У  ПАМЯТНИКА  ПУШКИНУ  В  ЯЛТЕ

 

На Пушкинском бульваре,

как солнце ни пали,

в каштановом нектаре

купаются шмели.

Античную беседку

не портит летний гул,

каштан платану ветку,

как другу, протянул.

Тих говорок речушки,

детей и смех, и крик,

и Александр Пушкин

задумался на миг.

Сбылась мечта Краснова

и наша иже с ним:

стоит Кудесник слова,

в веках воспевший Крым.

«Курчавый маг», ты Ялты

не посетил  т о г д а, –

но словом воссиял ты

над Крымом, как звезда!

Да только ли над Крымом?

Ты свет в моей судьбе!

В любви неизъяснимой

иду всегда к Тебе.

Звенят фонтана струи,

но свет Твой (сколь ни жить!)

ни яркому костру и

ни солнцу не затмить.

 

                                                                                                                                                                             

АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН В ГУРЗУФЕ

 

 (а к р о с т и х)

 

 Алеет Аю-Дага тёмный склон,

 Лазурь легла на гор окрестных главы,

 Есть тропка, по которой шёл, влюблён,

 К скале над морем Гений Русской Славы.

 Санкт-Петербург, Москва, – какая чушь!

 Ампир столиц тоской покрыт и стынью.

 Навеки гонит их из чистых душ

 Дорожка эта под юрзуфской синью.

 Рассвет уже заполнил окоём,

 Светило утвердилось в небе прочно.

 Езда верхом, особенно вдвоём,

 Располагает к рифмам в час полночный.

 Горит звезда у бледной лунной лунки,

 Ерошит ветерок листву куста…

«Евгения Онегина» задумки

 В Юрзуфе зародились неспроста.

 И неспроста здесь немоты вериги

 Чугунный свой прервали произвол.

 Поэзии неповторимой миги

 У нас, в Юрзуфе, Пушкин вновь обрёл.

 Шумели волны, шли на скалы шало,

 Кипели юной силою сердца,

 И ничего ещё не предвещало

 Ни новых потрясений, ни конца.

 Вдали кричали перепёлки резко,

 Густела даль, дышала всласть земля.

 У счастья адрес есть – семья Раевских,

 Россию понимавшая семья!

 Здесь дух поэта! И душевный трепет.

 Унять ещё никто не смог из нас.

 Фривольных волн и шепоток, и лепет

 Ещё о нём не кончили рассказ…

 

 

 

ГУРЗУФ – 3

 

                    Русская поэзия – это всегда разговор с Пушкиным.

                                                                                        Е. Винокуров

 

За мысом Мартьян – силуэт Аю-Дага,

на рейде гурзуфском толпятся суда,

там Дух обитает «Курчавого мага»

и нас, как магнитом, влечёт он туда.

И солнце над морем восходит оттуда,

и пахнет цветущей полынью с яйлы,

и в утренней дымке горбами верблюда

качаются в бухте две странных скалы…

Из Ялты смотрю я в ту сторону часто

и часто я рифмы пытаюсь ловить,

посредством стихов мне нетрудно домчаться

туда, чтобы с Пушкиным поговорить.

К тем улочкам узким вдруг что-то поманит

и с ними душою мы слиться спешим,

и знаем, судьба нас уже не обманет,

но тише, не надо, ведь это – интим.

Живая у грота колышется  влага,

блик солнечный в гроте блестит, как слюда,

здесь Дух обитает «Курчавого мага»

и нас, как магнитом, он тянет сюда.

Недаром же солнце  над миром отсюда

восходит, лаская поэтов приют,

и в утренней бухте горбами верблюда

две странных скалы над туманом плывут…

 

ГУРЗУФ - 1

(д и п т и х)

 

1.

 

 

Пахнет морем. На сетях

сука спит, а с ней щенята.

Облака спешат куда-то

на приличных скоростях.

 

Адалары. Чайки. Пирс.

Знал счастливую  здесь долю:

я с дружками тут попил

Крымского портвейна вволю…

 

В небе синем Аю-Даг

контур обозначил чётко.

Волн шуршанье и чечётка

не кончаются никак.

 

К  ритму их привык Артек.

И, вплывая в царство Феба,

пол-луны, как чебурек,

пышет в масле звёздном неба.

 

В прошлом веке здесь Поэт

счастлив был. Ушёл от сплина.

А потом ещё Марина

сей дополнила портрет.

 

Диорит, песчаник, туф,

и знакомо всё, и ново,

кто придумал это слово,

словно выдохнул, – Гурзуф?

 

Эта бухта, этот вид,

всё и вся –  давно известны.

Поболтаю с парнем местным,

может, он мне объяснит…

 

2.

 

 

Скала Шаляпина. Артек.

До гор подать рукой.

Кончается двадцатый век,

Век бурный, непростой.

Не вправе я подбить итог

ему – хотя, как знать!

От Аю-Дага на восток

летит бакланов рать.

Июнь.

На пирсе рыбаки.

И чувствовал не я ль

те осторожные рывки,

когда берёт кефаль?

Здесь генуэзцев след.

И здесь,

растрёпаны слегка,

в лазури,

как в растворе взвесь,

маячат облака.

Над бухтой Чехова стою,

вдали – плавучий кран,

и все обиды, что таю,

уходят, как туман.

А парком к дому Ришелье

идёт, спешит народ.

Наш век практичней

и смелей,

но задушевней – тот.

По этим лестницам крутым

Я здесь  бродить привык.

Тот век – ах! –

                      непереводим

на грубый наш язык.

За далью, словно в дымке,

скрыт,

но вдруг мелькнёт, как мыс:

там слово Честь и слово Стыд

ещё имели смысл…

Гурзуф, ты на ладони весь!

Среди лачуг и вилл,

неужто, думаю, вот здесь

сам Пушкин проходил?

Но это факт.

И потому

отсюда далеко

я вижу. И в мечтах тону.

И на душе легко…

 

 

 

 



Ах, юность, юность, ты уже, как Троя!

                                      Сергею Ткаченко (Амис) за точный пас


Стою один, среди яйлы зелёной,
 а чаек  ветер  с гор уносит вдаль.

Я рассказал о юности б весёлой,

да чувства ваши бередить мне жаль...

 

И ад, и рай случались в жизни  прошлой,

на пять романов набежало б тем:

когда бы ни казалось это пошлым,

я мог бы и похвастать кое-чем.

 

Развал страны я пережил со всеми,

и, хоть давно я признанный поэт,

не гнался чересчур за ложью премий,

лауреатством не кичился, нет.

 

Друзей не предавал, вслед не злословил,

мог выручить или помочь в беде,

я мидий добывал отнюдь не в плове,

кефаль ловил не на сковороде.

 

Влюблялся и меня любили тоже,

горел, себе не позволяя тлеть:

я мог бы относиться к жизни строже,

да что теперь об этом сожалеть.

 

Да что теперь, былое вспоминая,

судьбу корить, ошибки понося;

сараи оплела ожина в мае

и расцвела в июне буйно вся.

 

А кипарисы вдоль аллеи строем

стоят в тумана редком молоке...

Ах, юность, юность, ты уже, как Троя,

вся в мифах и легендах вдалеке...

 

                                    02-06-2019






Я люблю с балкона слушать мир ночной


Летний город.  Полночь.  Лёгкая волна.

Дум моих бескрылость.

Вышла из-за крыш огромная луна

и за крыши скрылась.

 

А фонарь горит. Ни с места. Одинок.

Всё мне так знакомо.

Редкие прохожие. И скулит щенок

на пороге дома…

 

Днём порхали бабочки возле гаражей,

возле рам оконных,

да носились стайки молодых стрижей

в небесах бездонных.

 

Реактивный след таял в голубом,

рыхлый, словно сдоба:

этот город люб в обличии любом,

в летнем же – особо…

 

Полночь. Летний город. Горная гряда.

Ночь весь день итожит.

Говорят, что жизнь проходит без следа, –

быть того не может.

 

Быть того не может! – думаю в тиши –

всё ведь не напрасно!

Если дни и ночи эти хороши,

значит, жизнь прекрасна!..

 

Полночь. Летний город. В небе звёздный сор.

Шелест в сонных кронах.

То ли нежный шёпот, то ли разговор

в сквере двух влюблённых.

 

Я люблю с балкона слушать мир ночной –

что-то вроде транса!

Дум моих бескрылость. Тихий плеск речной.

Магия пространства.

 

А когда край неба станет чуть светлеть,

станут чётче боны,

взбалмошный скворец начинает петь,

вскаркивать вороны…

 

01-06-2019


Привет, Михалыч! Да куда уж там!


 

Т р и п т и х

 

1.

 

Эротика – не порнография! Нудистский пляж к себе  манит.

Забронзовевшие русалочки лежат, в чём мама родила.

И мужичок неделю шастает вокруг, взлохмаченный – на вид,

ну, точно пародист  Михалыч наш.  Вновь нас нелёгкая свела!

 

Хотя нет-нет, не он! Иль кажется?  Нет, это точно, точно – он!

Снял, сволочь, плавки с чресел выгнутых, хиляет мелко,  будто свой!..

Идёт из пены Афродиточка, а между ног такой бутон

готов расцвесть, что сердце ёкает, от этой прелести живой!

 

Михалыч взгляд отвёл старательно, мол, безразличен, только взмок

в секунду лобик под банданою,  весь подобрался, как хорёк,

и дёрнулся кадык, как будто он сглотнул навязчивый комок

слюны нежданной, и наигранно на гальку мелкую прилёг.

 

И сразу на живот устроился, подставив солнцу тощий зад,

всей похотью своей занывшею к горячим камешкам приник.

Ходила девочка с корзинкою, всем предлагая виноград,

но это нашего Михалыча не отвлекало и на миг.

 

На волны бросился с разбега он, забрызгав даму обнажённую,

да тут от крейсера далёкого на берег хлынули валы,

и надо было видеть вам его мордашку глупо-поражённую,

когда заметил тут меня он вдруг, взошедшего на край скалы.

 

2.

 

Пародисты с онанистами схожи в деле, говорят,

дрочат вечно на кого-нибудь  - на поэтов, на чувих.

Пляж нудистов скрыт от публики парочкою горных гряд,

да ещё он на отшибе благ курортных городских.

 

Но ведь с моря весь открыт обзор,  в тех местах охочусь я,

в ластах, в маске, с острогой своей я ныряю возле скал,

и такие виды видывал, что ни выразить в стихах,

а уж встретить там Михалыча, я совсем не ожидал.

 

Он за парочкой подглядывал, удалившейся в кусты,

мял мошонку возбуждённую, сладострастно как-то млел…

Эй, Михалыч, что за коники?  Не расстраивайся  ты!

И тебе найдём бабёночку, падкую до этих дел!

 

3.

 

Привет, Михалыч!  Да куда уж там!

Здесь встречи все – нелегитимные.

А в зарослях густых  по всем кустам

мелькают части тел интимные.

 

И средь кустов Михалыч скрылся вмиг,

в мгновенье стал подобьем призрака,

и только  чаек раздражённый крик

скользил над пляжем  диким  изредка.

 

Чего он прячется?  Зачем сбежал, смущён?

Уж не за пивом ли рванул он в «Блинную»?

В сердцах порнухою, видать, считает  он

эротику нудистскую невинную?

 

А девочки – на вкус любой! – ей-ей!

Ах, стать бы, их ласкающей, волною!

Конечно, можно встретить и б..дей,

да их сейчас  везде полно, по-моему…

 

Цикад вокруг стоит истошный ор.

Жара.  От ора ломит перепонки.

Мне грезится Михалыч до сих пор,

ну, паразит, достал аж до печёнки!..

 






То, что друзья предатели, не виноват ли сам?


После вчерашней пьянки сухо и горько во рту,

выблевал душу, что ли, в том золотом сортире;

чайки галдят за мысом, хрипло орут в порту

и норовят прокатиться на сейнере, на буксире.

Если подняться в горку и оглянуться назад,

не беря во внимание то, что облаян сукой:

жизнь – это жизнь; конечно, надо пройти и ад,

чтоб разобраться как-то с бестолочью и скукой.

То, что друзья предатели, не виноват ли сам?

Тех, с кем  и пьём, и дружим,  сами ведь выбрали, сами!

Всех их по виду знаешь, знаешь по голосам,

а что за душой у каждого, тайна с семью замками.

Кончится всё не завтра и началось не сейчас,

есть и причины веские, в лица все знаем их мы;

я не люблю поэзии, разных её прикрас,

жизнь – это жизнь, бывает, не подберёшь к ней рифмы.

Вот и сегодня, видимо, что-то из дней таких,

сам себя и убалтываю, сам и развесил уши я, –

если друзья – предатели, надо бежать от них,

правда, напиться легче, но это –  от малодушия.

После вчерашней пьянки горечь сухая во рту,

словно хлебнул мазута или наелся тины;

чайки галдят за мысом, хрипло орут в порту,

с криками сопровождают сейнер, идущий с путины.

Всё! Навсегда! Завязываю!

Кончено! Решено!

Надо же, снова вляпался, не идиот же, вроде…

Город сбегает к морю с этих нагорий, но

точнее, наверное, всё-таки: от моря в горы уходит.

Надо бы не попасться с рожей такой менту.

Надо бы разобраться с курвою этой, Риткой.

Чайки орут за молом, хрипло галдят в порту,

грузятся там КАМАЗы  ящиками со ставридкой.

Я это море знаю с детства, я полюбил

сердцем всем и душою эту живую даль,

что же мычу и плачу, словно бы тот дебил,

всё пожалеть пытаюсь, и ничего не жаль…

 

 






Городские птицы


Городские чайки, горлицы, синицы.

Груди прут из майки, словно ягодицы.

Ну, ты их наела! Ну, утрамбовала?

Мне  какое дело? Мне и дела мало!

 

Ходишь мимо окон, дразнишь, как на рынке,

набухает кокон у меня в ширинке.

Распевает бодро дрозд в кустах о лете.

Кто такие бёдра выдумал на свете?

 

Что-то, видно, будет, что-то  станет, видно,

помогите, люди, погибать обидно.

Вьются по спирали ласточки с лучами.

О тебе  не я ли  думаю ночами?

 

Жители скворешни пшекают – панове!

Напрягают плешь мне мысли о любови.

Вечера простыли, высь дрожит от гула.

А вчера не ты ли снова подмигнула?

 

Городские птицы –  воробьи да сойки,

что ли, утопиться  «в дружеской попойке»?

Носишь мимо окон розовые щёчки,

видно, выйдут боком мне мои  стишочки…

 






Безграничная дышит вода


                                        Приедается всё.

                                        Лишь тебе не дано примелькаться…

                                                                                  Б. Пастернак

 

Многолико. Вдали корабли

исчезают. Порой – навсегда.

От земли и до новой земли

безграничная дышит вода.

Небосвод отражается в ней,

ей  достойной не знаем цены.

Сколько книжек, стихов и статей

морю вечному посвящены!

Вот прозрачно оно, как стакан

с ключевою водой, – нежит пляж,

вот бухое уже вдрабадан

и безумно, как буйный алкаш.

Рушит с рёвом  гранитный причал,

пляж сметает в мгновенье,  дебил,

и об этом я не прочитал,

сам свидетелем этому был.

Утром выйдешь – всё гладь в нём да тишь,

чайки реют, нрав буйный – таим,

и с душой восхищённой стоишь

поражённый покоем таким.

Это жизнь! И не ей вопреки

ходит счастье в обнимку с бедой;

то дельфинов мелькнут плавники,

то лобан вдруг взлетит над водой,

То я сам к ним ныряю, лихой,

я подводный охотник – не лгу! –

и о море под стопку с ухой

я писать бесконечно могу…


Я есенинской музой обласкан


                                                                        Т.А.

 

Становлюсь ли духовно богаче

от общения (с наглой!)  тобой?

Я люблю, только это не значит,

что тебя может лапать любой.

 

И парням не подмигивай сладко,

я ревнив, нам двоим на беду;

расцветают левкои на грядках

отцветают пионы в саду.

 

Мчатся с музыкой вдаль иномарки,

настроенье моё – на нуле,

я ношу спорткостюмчик немаркий,

я заеду тебе по скуле.

 

Не очнёшься, пеняй на себя же,

не помогут ни пластырь, ни йод:

ты не думай, что к шее лебяжьей

месяц петлю в ночи не совьёт.

 

Я и сам распрощаюсь с рассветом

и с бутылкой – жалей не жалей,

потому что с душою поэта

быть бандитом вдвойне тяжелей.

 

Но не вижу я выхода, но не

понимаю твой дерзкий талант,

а в ай-петринской тёмной короне

заходящего солнца брильянт.

 

Будет пламя там гаснуть заката,

будет глух, затихая, прибой,

в этой мути сама виновата

ты,  мужчин завлекая собой.

 

Зря ль знакомые вслед нам судачат,

обсуждают прикид твой и стать…

Я спокоен, но это не значит,

что любой тебя может обнять.

 

Я есенинской музой обласкан,

знаю я о суме и тюрьме,

прицеплю, усмехнувшись, на лацкан

пиджака твою брошку во тьме…

 

 










Авантюрист


Не надо мне мигать, мигалка,

сирена – не сирень:

менты, как беркуты за галкой,

за мной гоняются весь день.

На серпантинах поджидают,

в засадах стерегут мой путь,

как будто я чечен Дудаев

иль террорист какой-нибудь.

На трассу и не суйся даже,

готовят перехват уже,

мне надоело жить в мандраже

и в мандраже!

А что я сделал? Ну, промчался,

не сбавив скорость, где их пост,

но я же Крымом любовался,

а Крым – непрост!

Крым – это божии красоты! –

вязь горных рек.

Отстань же мент, отстань, ну что ты

за человек?

То кипарисы, то миндали,

то моря гладь…

И вот-те на! Жму на педали,

срываясь, … блин,

от их сирен, от их мигалок,

от алчи их;

я сам себе немного жалок,

но я – не псих.

Я  оторвусь от них, вот крест, ну

вираж и – фью!

Я, если разобьюсь, – воскресну! –

но их ушью!

Я с детства знаю эти взлёты,

паденья вниз,

не нарушитель я, ну, что ты? –

авантюрист.

Не первый раз судьбой играю,

судьбу кляня,

а близок аду или раю –

решу  не я…






Рождение не выбирают

МОЁ   ПОКОЛЕНИЕ

 

Мы лишились заботы отеческой

в дни тяжёлой войны Отечественной.

Мы впитали в себя запах пороха.

Мы питались пайковыми крохами.

Не виним мы за это эпоху –

хоть и было порою нам плохо.

Мы скучнели, когда похоронки

разносил почтальон-инвалид.

Где-то плакали бабы тонко,

где-то горестно и навзрыд.

Мы, как веточка хрупкая, гнулись,

надломившись, опять срастались.

К лёгкой жизни мы не тянулись

и такими с детства остались.

Нам Страна отдавала последнее –

и учила, и одевала.

Узнавали мы без посредников,

что собою она представляла.

Под бомбёжками пусть мы и корчились,

так в невзгодах мужают кормчие…

Безотцовщина! Беспризорщина!

Присмотритесь теперь позорче к нам!

Мы морями огромными плаваем.

Мы под землю уходим – и в горы.

Наши девочки ходят павами,

смотрят ясно в глаза и гордо…

Не лишались заботы отеческой –

нас воспитывало Отечество!

Жизнь кошмарила. Было многое!

Но прошли мы и этой дорогою!..


ЕЩЁ  НЕ  ЗНАЛИ  КОЖАНЫХ  МЯЧЕЙ  МЫ

 Послевоенных лет ход жизни скверный,

предел мечтаний – палка колбасы:
до посиненья нанырявшись, в сквер мы
бежали, чтоб отжать в кустах трусы.
Мы, малолетки, бич садов окрестных,
кто, как не я, поведает о нас:
всё меньше остаётся чисто местных,
кто помнит оккупацию сейчас.
Да я и сам, я сам всего не знаю,
но вдруг увижу даль, хоть зашибись:
там Ганс цепной – овчарка очень злая,
с цепи срывался, если мы дрались.
Там взорванной гостиницы руины,
там снять могли с прохожего часы,
облазили от солнца плечи, спины,
ну и носы, конечно же, носы.
Не все отцы ещё вернулись с фронта,
и фрицев пленных гнал с работ конвой;
ещё эсминцы возле горизонта
на Севастополь шли иль от него.
Мать с тёткой на работе. Год – до школы.
Сбиваться в стаи. Врать. Курить. Дружить.
Но летом жизнь всегда была весёлой,
нам только бы вот зиму пережить.
Напротив «Ореанды» – пляж ничейный.
О время беспризорщины и драк!
Ещё не знали кожаных мячей мы,
зато гоняли банки только так.
А то, что без рентгена рёбра видно,
что в класс пришёл, а он – неполный, класс,
нам наплевать… и лишь сейчас обидно,
что с каждым годом меньше, меньше нас…

 

РОЖДЕНИЕ НЕ ВЫБИРАЮТ


Рождение не выбирают.
Боёв сокрушительный вал.
Я кланяюсь аду и раю
за то, что я в них побывал.

Я выжил. А папы не стало.
9-е Мая – всё schön!
Под грохот и визги металла
не знал я, чего был лишён.

Мне 5 в 45-ом, победном.
От стягов наш город весь ал.
Динамик, издёрганный, с кедра
всё марши и марши играл.

И мама, рыдая, смеялась
в кругу захмелевших подруг,
и стягов ликующих алость
затмила всю серость вокруг.

А я, в бабью кофту одетый,
по сути, не так уж и мал,
впервые за детство конфеты
к тщедушной груди прижимал.

 

Несытость, весь холод подвала,

строй пленных, понурых, в пыли,

и Жучка всегда подвывала,

и всё похоронки к нам шли,

С житейской расшатанной вышки
я вижу тот первый парад,
где девочки все и мальчишки
больны дистрофией подряд…

 

СТАИ ПТИЦ ПОТЯНУЛИСЬ  К ЗИМОВЬЮ

 

 Стаи птиц потянулись к зимовью.

Жизнь пошла в измереньи ином.

И закат, истекающий кровью,

заслонил от меня окоём.

И уже ироничный мужчина

поучает меня, не спеша:

– Как машина мертва без бензина,

так без мыслей высоких душа. –

Что ж! Не фокус!

И сам я не с краю.

И поспорю с любою бедой.

Только, батя, сейчас понимаю –

был я как за Христом – за тобой!

Вспоминаю, как мог я подковы

разгибать, если рядышком ты…

А на кладбище запах сосновый,

кипарисный… цветы да цветы.

Что ж теперь? – если было, да сплыло.

Просто жил. Не играл в простоту.

Но удача скользнула, как мыло,

и схватила рука пустоту…

Улетают багряные листья,

укрывают, как пледом, траву.

И зову я высокие мысли,

во спасение жизни зову.

Вспоминаю о фронте рассказы

и – как ты, убавляя фитиль,

мне сказал: есть понятье – обязан!

Долг важнее высоких витийств…

А вдали за вечерней рекою

пал туман.… И шепчу я судьбе:

– Если к людям с открытой душою,

то с открытой они и к тебе.

Стаи птиц потянулись к зимовью.

И на невосполнимость утрат

лёг закат, истекающий кровью,–

видно, к свежему ветру, закат!

 

 







Полигон

НА УЧЕНИЯХ  

 

 На полигоне воздух сух и горек,

 с тяжёлым лязгом танки прут в пыли,

 как будто бы по вздыбленному морю

 торпедные несутся корабли.

 И мост сапёры воздвигают споро.

 Разрывы. Грохот. Всё как на войне.

 Но в памяти моей бушует море

 и сейнеры взлетают на волне.

 Ведь я – крымчанин!

 Прямо от причалов!

 И так мечталось – буду моряком.

 Речная чайка в тучах прокричала

 и солнце промелькнуло маяком.

 Нет, не забыть, как на рассвете зыбком

 вздыхает море,  бликами звеня,

 и девочка с приветливой улыбкой

 ждёт у причала шаткого меня…

 Сигнальная ракета плавно гаснет.

 Стрекочут автоматы. Взрывов бас.

 В моих стихах давно уже прикрас нет,

 в армейских буднях нам не до прикрас.

 Гриб ядерный, почти как настоящий,

 глаза слезит нам едкий, с гарью, пот,

 и дымовой завесы хмурый ящер

 клубится, извивается, ползёт.

 На полигоне дымом смяты зори,

 но полюбил я тяжкий ратный труд,

 чтоб грохотало мирно наше море,

 где сейнеры на промысел идут…

 

ПОЛИГОН

О, этот уголок планеты,
неприхотливый и скупой,
он в офицерские планшеты
запрятан картой путевой.
На нём траншеи, как морщины,
роса, как пот, тускла на нём.
Ревут, беснуются мортиры.
Рокочет реактивный гром.
Гриб атомный встаёт зловеще,
сапёры тянут к штабу связь,
и даже вечный ворон вещий
летит отсюда, торопясь.
А мы бросаемся в атаки,
в пыли несёмся, в смрадной мгле,
мелькают под ногами маки,
как пятна крови на земле…

Зарю кромсали танки, роты,
за горло речку брал понтон.
Но приходил конец «работе» –
был тих и грустен полигон.
Чуть тенькали с опаской птицы.
В дымках солдатских сигарет,
грустил он, видно, о пшенице,
о том, что не в сады одет.
А речка облака ловила,
и пел ковыль бог весть о чём,
и заплутавшая кобыла,
склонялась низко над ручьём.
А ветра напряжённый шорох
у валуна, что хмур, как дот,
где горстка муравьёв, как порох, -
никак забыться не даёт…

Так от учений до учений
пустынен он, суров и тих.
Где танки рвались в наступленье,
свистят сурки у нор своих.
И жаворонки в невозможной
голубизне висят, звеня…

Томится полигон тревожно,
как часовой на страже дня.
Я верю: поздно или скоро,
порвется с этой грустью связь.
Земля не яблоком раздора –
земля для жизни родилась…






После рыбалки


Подлых и мелких людей стало больше в стране,

взять хоть политиков, – Боже, яви свою милость! –

после рыбалки люблю посидеть у костра, не

думая снова и снова, как это случилось.

 

Что же так рвутся во власть они смертно? В ней мёд?

Всё предают, продают,  страсти этой в угоду.

Где тот мессия, который всю свору уймёт,

и при котором жить станет полегче народу?

 

Глобу спросить? Тоже, блин, Нострадамус гнилой!

Ночью и днём искры сыплются электросварки.

Как оккупанты, с нахрапистой бензопилой,

в Ялту вломились стройбанды, уродуя парки.

 

Выдал карт-бланш  всем стяжателям  век  непростой,

блат у них в Киеве, власть предержащие лица,

мэр с депутатами вместо того, чтобы «Стой!»

выкрикнуть гневно, и сами не прочь поживиться.

 

Подлых и мелких людей расплодилось в стране,

как тараканов, (спасибо великой реформе!):

всё это странно до чёртиков, только странней,

что привыкаем мы к этому, словно бы к норме.

 

Все разбежались по партиям, шайкам, кружкам,

неонацисты воспрянули, множась и множась;

я в этом тексте поплачусь писакам-дружкам,

может, из них и прочтёт его кто-нибудь всё же.

 

А не прочтёт, что ж, убытка большого не станет,

разве стихи что решают, скажите на милость…

После рыбалки люблю посидеть у костра, не

думая снова и снова, как это случилось…

 

Всё же подспудно я чувствую – ропщет народ,

в ропоте этом (чур, чур, меня!) плещется злоба,

и уж не Глоба предскажет, какой оборот

примет история наша, конечно, не Глоба…

 

13-11-2012

 






Гул плывёт, словно эхо вулкана

 



Гул  плывёт, словно эхо вулкана,

 след инверсий повис в небесах,

 одуванчик в росинках тумана,

как светильник, сияет в кустах.

Я люблю водоём этот, дамбу,

взлёт утиный, покой камышей,

я из города вырвался, дабы

всласть наслушаться вновь лягушей.

Средь кувшинок сверкают стрекозы,

рыбья мелочь шныряет гурьбой,

и души городские занозы

исчезают здесь сами собой.

Под коряжкой теснятся опята,

заводь плавится, как молоко…

облачишек растерзанных вата

 проплыла и уже далеко.

Поплавок то качнётся, то дрогнет,

затевает волшбу с карасём,

гладких в жизни, все знают, дорог нет,

мы любые осилим, снесём…

Ветер тронул озёрные струи,

пробежался по строчкам стиха,

я дровишек подброшу костру, и

в котелке замерцает уха.

Эти, лес отразившие, воды,

эти шорохи, шум камыша –

первозданная прелесть природы

по  которой тоскует душа…






Весенние токи

ЦЕРКОВЬ    ИОАННА  ЗЛАТОУСТА

 

Церковь Иоанна Златоуста,

благовеста песенный полёт,

золотая солнечная люстра

в небе Ялты  свет хрустальный льёт.

 

В небе Ялты чисто и бездонно.

Влево глянешь – виден мыс Мартьян.

Пинии изысканная крона.

Олеандров чудо и дурман.

 

А направо – Ай-Тодор в тумане.

Стой, Туман, пейзажи не губи!

И бежит с плато подобьем лани

облачко по склонам Могаби.

 

И когда мне грустно почему-то,

и готов я сдаться маете,

я ищу такие вот минуты,

веря: откровенья – в красоте.

 

Мир хочу познать я без утайки;

а над бухтой два часа подряд

ангелы летают, словно чайки,

чайки, словно ангелы, парят.

 

И мне жаль, что я не живописец,

я б на холст сменил свою тетрадь,

ведь заката розоватый ситец

словом ни за что не передать.

 

Эти акварельность и размытость,

горный склон, Эвксинский водоём

создают пейзажную элитность –

чем прославлен этот окоём.

 

Узнаваем он, любим, лелеем,

виден, где б ни шёл, округе всей:

в тёмной кипарисовой аллее

мы гуляли с девушкой моей.

 

И стою я, пальцы сжав до хруста,

я стою почти что не дыша –

церковь Иоанна Златоуста

в розовом закате хороша!

 

ВЕСЕННИЕ ТОКИ

 

                                                 Христос Воскресе!

 

У нас наконец потеплело, как ждали, на Пасху,

 и море затихло, и двинулась рыба с Азова,

 и всем небесам возвратили небесную краску

 всевышние силы, и небо опять бирюзово.

 

 Апрельских каштанов ликует листва молодая,

 их создал Творец изощрённее даже кленовых,

 и без сожалений уже вспоминаю года я

 ушедшие вдаль, и с надеждой мечтаю о новых.

 

 Весна есть весна! Да и май в двух шагах-то, за сквером.

 Влюблённый скворец зазывает подруг симпатичных.

 И если повысятся пенсии пенсионерам,

 то, честное слово, деньков дождались мы отличных.

 

 О, как же давно не писались мажорные строки!

 О, как сторонились, переча желаньям, активно!

 Но сердца коснулись живые весенние токи,

 но жизнь потеплела, и это уже – неизбывно…

 

 Пасхальный кулич покрошу голубям и синицам.

 Как радостно жить и с надеждою новой, и с верой!

 За доброе дело, я знаю, воздастся сторицей,

 хоть, впрочем, за злое – такою же платится мерой.

 

 Ведь только вчера нам грозились нацисты с майдана

 лишить русской речи, не слыша все наши резоны,

 да Боженька с нами и, словно небесная манна

 просыпалась свыше, – Крым вышел из бешеной зоны.

 

 И как скорпионы, что жалят самих себя жалом,

 та хунта лютует, как смерч на поверженной ниве,

 да мудрость народная в бедах опять возмужала

 и грозно восстала на нелюдей в гневном порыве…

 

 У нас же листва веселится апрельских каштанов.

 Пасхальные звоны приятны и людям, и Богу.

 И даже скелеты застывших строительных кранов

 моё настроенье испортить сегодня не могут…

 

 Я выйду к причалам. К собору пойду не спеша я.

 Я снова считаю себя не последним поэтом.

 При всей быстротечности жизнь у нас всё же большая,

 и всё, что мешало нам в жизни, – не главное это…

 

ПАСХА 

 

 Весна!  Кипение апреля!

 Качанье чаек на волне.

 С небесной спорят акварелью

 твои глаза, что светят мне.

 Весна в Крыму в разгаре самом

 и каждый ей душевно рад.

 не дали разразиться драмам

 Святые наши год назад.

 Уже цвести готовы вишни,

 цветёт всё то, что может цвесть;

 так каждый год  Господь  Всевышний

 шлёт людям Благостную Весть.

 Звонят колокола на Пасху,

 вся гавань, словно в серебре,

 все вновь и вновь Господню Ласку

 почувствовали на себе.

 Кулич и крашенки готовы,

 нам все невзгоды по плечу,

 и ты меня целуешь снова,

 и я взаимностью плачу.

 Христос Воскресе!.. В чистой сини

 мелькают ласточки небес

 и, словно песня, по России

 летит: «Воистину  Воскрес!..».

 И дале, дале… Православный

 народ целуется в уста.

 Нам Пасха – Праздник  Самый  Главный

 после Рождения Христа!!!






По Боткинской тропе


                                                           С.Е.

 

По Боткинской тропе  подняться на яйлу,

почувствовать себя на крыше мирозданья;

тяжёлый гриф, паря, спустился на скалу,

встряхнулся и застыл, как изваянье.

А там, внизу, где мгла, клокочет Учан-Су,

несётся водопад, как годы, как мгновенья,

я счастье горных троп с собою унесу –

в стихи оно войдёт, как откровенье.

И не прельстит шоссе, мелькнувшее на миг,

опять идти тропой, что прихотливо кружит,

меж сосен под скалой, как бог, олень возник,

секунду постоял и  испарился тут же.

Июньское плато – ковёр цветущих трав,

идти по пояс в них, хмелея понемногу,

и убедиться вновь, что был когда-то прав,

сказав, что на яйле – мы явно ближе к Богу.

Идти, забыть тебя, не думать о былом,

о мелочных друзьях, о славе, о почёте.

О, вечная борьба между добром и злом,

о, вечная ничья, в конечном самом счёте!..

Смотреть, как самолёт сшивает облака,

и неба синь меж них убийственно контрастна,

и понимать, что всё, чего достиг, пока

не стоит ничего, хотя и не напрасно.

Нет, не напрасны все труды, старанья, дни,

(сомненья хоть рукой, хоть мыслью отодвинь те!).

Вернуться на тропу, которая сродни

вся нити Ариадны в лабиринте.

Вдыхать бальзам из хвой, пить эликсир чудес,

мечтать, что передам весь этот шарм стиху я,

и видеть в снах потом неповторимый лес,

которым я иду, иду, душой ликуя...

По Боткинской тропе спуститься вниз, домой,

пройдя Ставри-Каю, где были мы с тобою,

и видеть теплоход и чаек над кормой,

и Ялту возле белого прибоя…



 

ШАЛЫЙ    ВЕЧЕР    -

                                               

                                                    С.Е.

 

Вот так  же было тихо всё вокруг,

закат пылал, и позабуду я ли,

как ты, в сопровождении подруг,

гуляла возле моря. Вы смеялись.

Я подошёл.… И вот уже с тобой

полжизни вместе. Накрепко мы спелись.

И шторм гремел, и тихим был прибой,

всего за это время насмотрелись.

Да, да, всего!.. Строй рухнул и страна.

Ползуче зло,  везде оно кочует.

Но так же светит полная луна

и так же тихая волна чарует.

И так же очертания Ай-Петри

волнуют нас, и строен кипарис;

утихли злонамеренные ветры

и бухточку ласкает лёгкий бриз.

У этой бухты лучшие года

прошли, а жизнь не делится на части:

оно ведь незаметно, счастье, да,

коль нет беды иль горя – вот и счастье.

А то, что с веком нам не повезло,

что бродят по планете войны тенью,

то общее на всех большое зло

народ привык одолевать терпеньем..

И я ни разу в жизни не жалел,

что повстречал тебя в тот вечер шалый.

Ах, как тогда закат в горах алел!

Как после бухта при луне дышала!..






И вот тогда


И матереть, тем паче, материть
легко нам в этой жизни удаётся:
любой судьбы закрученная нить
когда-нибудь возьмёт и оборвётся.

И вот тогда, - хотя откуда знать? -
но всё ж оттуда, как из-за забора,
мы будем, сожалея, вспоминать
свои ошибки глупые и ссоры...

Припомним, как дружить умели мы,
припомним дев и наши одиссеи,
луна в ночи, как спелый плод хурмы
всё так же будет нас манить, надеюсь.

Но мы, от чар её защищены,
внимая звёзд симфониям и трелям,
мы будем видеть радужные сны,
которые тогда  не досмотрели...


Гнев божий нами создан

 

Гнев божий нами создан,  как «Жерминаль» – Золя.

Ракеты «воздух-воздух», а корчится земля.       

И гибнут водоёмы, деревья, комары,

и наши окоёмы летят в тартарары.

Огонь леса съедает, гнобит из года в год,

и чибис всё рыдает над гибелью болот.

 

Уходит лирик в заумь, здесь с логикой не лезь,

здесь новый нужен Даун, чтоб описать болезнь.

Мы впитываем всуе яд западных идей.

Как шулер, жизнь тасует колоду наших дней.

Краплёная колода, благ эфемерных даль:

такая нынче мода, такая марцефаль!

 

Гнев божий нами создан  внутри, снаружи; не

мы ль улетаем к звёздам по собственной вине?

Апокалипсис  где-то бредёт, как ни крути,

и нынче  за  советом нам не к кому идти.         

То войны, то цунами, то пьяный бред и смех,

гнев божий создан нами самими, как на грех…

 

 

ШУЛЕР –  ЖИЗНЬ

 

                                               Долику З.

                                           

Шулер-жизнь  колоду дней

передёрнет – вот и стар ты! –

да и друг мой – прохиндей! –

крапом с ходу метит карты.

 

Прячет козыри в рукав,

ас он и иных уловок,

я-то знал, что он лукав,

но не думал, что так ловок.

 

Но и я отнюдь не лох,

осторожен я, как пума:

клюнул, клюнул на подвох

друг, что лох я, как  задумал.

 

Жаль, что на кону меляк,

кинул я его на оный,

и ко званию  «дурак» –

две шестёрки – на погоны!

 

А ему всё шулер-жизнь

шепчет: – Брось! Совсем не стар ты!

Для надежд твоих – держись! –

впереди ещё все старты…

 

-J)))

 






Ты послана судьбой


                                                   Л.П.

 

Я снова на коне!

Фортуна?

                Небо?

                          Милость?

Опять любовь ко мне

пришла, вошла, вломилась!

Я ждать давно устал!

Я стал тупицей – каюсь!

Вновь говорить: уста

и очи – не стесняюсь.

Опять пришла любовь!

За все грехи – прощенье!

Ты мне вернула новь

и жизни ощущенье!

Ты послана судьбой!

О, эта мысль окрепла.

Готов я за тобой,

с тобой,

            хоть в огнь,

                              хоть в пекло!

Ну как среди зимы,

где и мечты карались,

вдруг повстречались мы,

чтоб впредь не расставались?

Небесной и земной

была с тобой услада,

всё принималось мной

легко, светло, как надо.

Снежинок лёгких рой

порхал, вода светилась;

я был не твой герой

и вдруг всё изменилось.

Всё стало на свои

места:  в тепле  мансарды

я губы пил твои

хмельнее вин Массандры.

Цвёл наш миндаль в окне

(иль за окном?). Не хило!

Я снова на коне!

Лишь ты б не разлюбила!..

 






Безграничная дышит вода


                                        Приедается всё.

                                        Лишь тебе не дано примелькаться…

                                                                                  Б. Пастернак

 

Бьются волны о мол, о причал,

то рычанье, то грохот, то стон.

С морем Чёрным все дни я встречал,

я  у Чёрного моря рождён.

И я знаю повадки его,

и поведать о них я готов,

но, увы, не расскажешь всего

даже целою книгой стихов.

Многолико. Вдали корабли

исчезают. Порой – навсегда.

От земли и до новой земли

безграничная дышит вода.

Небосвод отражается в ней,

ей  достойной не знаем цены.

Сколько книжек, стихов и статей

морю вечному посвящены!

Вот прозрачно оно, как стакан

с ключевою водой, – нежит пляж,

вот бухое уже вдрабадан

и безумно, как буйный алкаш.

Рушит с рёвом  гранитный причал,

пляж сметает в мгновенье,  дебил,

и об этом я не прочитал,

сам свидетелем этому был.

Утром выйдешь – всё гладь в нём да тишь,

чайки реют, нрав буйный – таим,

и с душой восхищённой стоишь

поражённый покоем таким.

Это жизнь! И не ей вопреки

ходит счастье в обнимку с бедой;

то дельфинов мелькнут плавники,

то лобан вдруг взлетит над водой,

То я сам к ним ныряю, лихой,

я подводный охотник – не лгу! –

и о море, поддав, за ухой

говорить бесконечно могу…

 








"Колдуны"


Серебряный гонг луны.

Зыбь выгнулась к Аю-Дагу.

Портовые «колдуны»*

предсказывают штормягу.

Недаром с утра знобило

и кот на кровать всё лез.

Тучи летят нехило, –

несутся, что твой экспресс.

Звёзды кольнут и канут

в тучах, под стать репью:

можно бы по стакану,

да я-то один не пью…

 

Завтра из дому выйду.

Стонет сад, как в бреду.

Не подавая виду,

мимо тебя пройду.

К вечеру шторм крепчает –

фон для душевных драм;

 может, за «рюмкой чая»

встретиться стоит нам?

Врут всё твои подруги,

тьфу ты! – мои враги,

 им бы под буги-вуги
в баре чесать языки.

 

Долго ль играть нам в жмурки?

Долго ль терзать сердца?

Это мои окурки

у твоего крыльца.

Милая, не на ринге,

хватит финтить уже.

Я не цеплялся к Инге,

лишь угостил драже.

Хочешь, костьми я лягу!

Хочешь, свалюсь с луны!

Тем более, вновь  штормягу

предсказывают «колдуны».

 

*  «Колдуны» - так моряки называют  навигационные знаки в виде чёрных треугольников и дисков, которые вывешиваются перед штормовой погодой на высоком шесте возле маяка.

 






Моя звезда


                                                      Стукну по карману – не звенит.

                                                      Стукну по другому – не слыхать.

                                                       Если только буду знаменит,

                                                       То поеду в Ялту отдыхать…

                                                                                                        Н. Рубцов

 

Яйла. Ай-Петри. Рыжики. Костёр.

Под шашлычок мы пьём отнюдь не воду.

Высотный ветер тучу в небе стёр,

не дав ей расползтись по небосводу.

 

Свободу обретая, наконец,

мы в разнотравье скрылись с головою.

Как гениален всё же был Творец,

когда придумал горы с их яйлою!

 

Прошил иглою с нитью самолёт

небесный шёлк, – гул глуше всё и глуше.

В глубоких карстах даже летом лёд

мерцает и тревожит тайной души.

 

Дыши полынью, чабрецом, смолой

сосновою и смейся, недотрога;

с тобою мы обвенчаны яйлой

ай-петринской, а это, право, много!

 

Дорога, как змея, струится вниз,

принёс морской привет полдневный бриз нам:

я выполню сейчас любой каприз,

любимая, хоть ты и не капризна..

 

Смотри, какой ковёр из трав кругом,

какой грибной настой в лесопосадках,

здесь говорить о самом дорогом

легко, да и дышать легко и сладко.

 

Когда вернёмся в Ялту, я  сложу

стихи о нас, об этом дне, о ветре,

и звёздочку мою я покажу,

которая сияет над Ай-Петри.

 

Она видна лишь в полночь, но зато

я знаю, чем горжусь, поверь, до боли, –

моя Звезда над Ялтинским плато

сестра Звезды полей Рубцова Коли.






За зрелость строк я жизнью заплатил


Придумывать стихи, нет, не по мне,

мне сочинять стихи совсем не мило,

всё, что ко мне является во сне,

когда-то наяву со мною было.

Давно воспоминаньями живу,

о будущем я ничего не знаю,

пронзает лайнер неба синеву –

так небо памяти и я пронзаю.

Мысль, словно лайнер, в прошлые года

несётся: то в декабрь свернёт, то к маю,

когда же возвращается, тогда

стихи, как след,  на небе всё витают

и тают постепенно, и потом

ложатся в звукоряд, чураясь догмы,

поэтому стихов мой первый том

я раньше ну никак создать не мог бы.

За зрелость строк я жизнью заплатил –

а как иначе? – но при всём при этом

влюблялся, ошибался, клялся, пил –

как понимаю, был всегда поэтом…

 






Помолюсь


Жизнь прекрасна всё же, что там ни говори,

да, горька бывала, занудиста, замысловата:

помолюсь на розовый цвет зари,

помолюсь на бежевый цвет заката.

Поднимусь на горку, с неё видней,

как садится солнце за мысом ало.

А, пожалуй, больше было хороших дней,

хоть  плохих, конечно, тоже было немало.

Мне родиться выпало перед Большой войной,

перед Великой Отечественной, – во хлебнул аномалий!

То, что было пережито после войны страной

с детством несовместимо, да многие ли понимали?

Пленных румын и немцев гнали в  карьер на заре,

лица их были серы, с вечной мечтой о пище,

а у нас росли сливы с шелковицами во дворе,

мы обносили их, полузрелых,  соек и воробьишек чище.

С полуразбитых причалов бычков ловили в порту,

до посиненья купались, несмотря на простуду,

всё не забуду оскомину от мушмулы во рту,

надранную для щей крапиву всё  не забуду.

Безотцовщина,  голод, чиновничий произвол,

вся страна так маялась,  строилась, бедовала,

я  учился  честно в самой трудной из школ –

где выживать науку жизнь нам преподавала.

Ладно, зачем о грустном?.. Вырос. Переболел.

Много работал, женился, жил себе, пел – нормально.

А в дневнике записано:  белый-то свет – не бел,

сер или даже чёрен, – это индивидуально.

Разное было в жизни, что там ни говори,

да уж и наговорено, маму их, немаловато:

помолюсь на бежевый цвет зари,

помолюсь на розовый цвет заката…

 






Иронические стансы "Про это"


              Инициатору  литературного  конкурса ЭРПО в Прусе

                                                Саше Шведову

                         

1.

Ах, мне до́роги и дороги́

наши встречи под кущами сада.

Я люблю твои судороги,

но царапать мне спину не надо!

 

2.

Кто бы спорил: любовь – есть основа

жизни!  Мнение это едино!

Я люблю тебя снова и снова,

но не надо царапать мне спину!

 

3.

Как брильянтами, россыпью страз

одарю тебя, милая лада.

Я люблю твой внезапный оргазм,

но царапать мне спину не надо!

 

4.

Снова рушится в ночь мироздание,

снова Зину меняю на Нину.

Я люблю твой экстаз, подвывания,

но не надо царапать мне спину!

 

5.

Бродят в комнате лунные блики,

смолкла Летняя в парке эстрада.

Я люблю твои стоны и крики,

но царапать мне спину не надо!

 

6.

Извини, что не снял я кальсоны,

извини, что не вовремя вынул.

Я люблю твои крики и стоны,

но не надо царапать мне спину!

 

7.

С обмиранием жду новой ночи,

ждёт вино и набор шоколада.

Я люблю тебя очень и очень,

но царапать мне спину не надо!

 

16-03-2019

 

 






Весло


 

                                                                        О.И.

Я ещё научусь!  Научусь говорить и писать,

и премудрости этой всё сердце отдам, словно дань, я,

чтоб в стихах между строчек ты тихо смеялась опять,

и в зелёный наш сад прибегала ко мне на свиданье…

 

А синица в листве журавля обзовёт дураком,

в чистом небе и ей обломился счастливый кусочек;

я хочу так писать, будто вовсе пишу ни о ком,

но себя и меня всё равно б ты узнала из строчек.

 

Я давно догадался, что ритм этот, рифмы и слог

мне даны во спасение, как бы я впредь ни смущался,

но легко я смогу то, что в жизни я сделать не смог,

и сказать я решусь то, что раньше сказать не решался.

 

А синица в листве, дураком обозвав журавля,

скачет с ветки на ветку, поёт, вот счастливая птица:

ты ведь тоже когда-то, с юдолью наивно шаля,

улетала в иные края, чтоб в слезах возвратиться.

 

Как-то так получается, что ничего не ушло,

и бессмысленно память словесной замазывать сажей,

так прибитое к пляжу волной говорливой весло

о просторе морском больше этой болтуньи расскажет.

 

И повеет загадкой трагической в мыслях моих:

кто весло потерял?  почему его к пляжу прибило?

Если сможешь душою прочесть этот маленький стих,

то узнаешь о том, что сказать невозможно мне было.

 

Да, я буду опять вспоминать, вспоминать, вспоминать,

я припомню, как ты можешь быть и смешной, и влюблённой,

и в стихах между строчек ты будешь смеяться опять,

и опять прибежишь на свидание в сад наш зелёный.

 






Я романтик по натуре


В стройной кроне кипариса клипсою луна,
я романтик по натуре, но не до луны;
у дебила с подбородка тянется слюна,
да свои глотает слюнки ветеран войны.

Он в грохочущем содоме шёл через войну,
да теперь-то власть другая, в ней на тате тать;
выйдет нянька, у дебила подотрёт слюну,
ветерану свои слюнки до конца глотать.

Звёзды бродят, дуют ветры, ветви шелестят,
к «демократии» привыкли мы уже вполне.
Кто  войну насквозь  протопал – знал при жизни ад,
что же он, вздохнув, роняет: «Легче на войне!»?

Он стоит перед витриной – и чего там нет! –
есть омары, есть лососи, там лишь нет стыда:
я романтик по натуре, да к тому ж – поэт,
мне чужие боль и беды, как свои всегда.

Нет, не пафос! Нет, не поза! Просто я такой.
Так нас родина взрастила сызмала, не лгу;
если не смогу деньгами, я воздам строкой,
я пред каждым ветераном (да и все!) в долгу.

В стройной кроне кипариса нет уже луны,
побрела по крышам, скрылась, вновь бредёт. Куда?
Всё свои глотает слюнки ветеран войны.
Всё свои глотает слюнки ветеран труда.

На родной язык, на русский, возведён запрет,
всё смелей неонацисты, нет их лишь в Крыму,
я романтик по натуре, да к тому ж – поэт,
эту дикость понимая, всё же – не приму.

Вот стоит старуха сгорбясь – лодочкой ладонь,
ветер треплет одежонку, угол всё темней,
ты её судьбу не знаешь, потому не тронь
взглядом скорбного презренья, мелочь сунув ей.

Мимо мчатся лимузины – нувориши в них,
всё дворцы «элита» строит, вышла из совков.
Я хотел луне и звёздам посвятить мой стих,
да затмила небо тема нищих стариков.

Что-то в жизни нашей всё же сделано не так,
люди, что могли, отдали, войн хлебнув, разрух:
если это государство ветеранам враг,
значит, это государство никому не друг.

13 сентября 2013 г.
Украина.

 







Лунные валуны


                                     

 Морские валуны

 мерцают в пене слепо,

 восходит вал луны

 из горизонта в небо.

 И хочется забыть                                                                             

 ложь быта, склоки, горе,

 дорожки лунной нить

 связала небо с морем.

 Всё выше вал луны,

 с ним рядом звёзды меркнут;

 морские валуны

 то под водой, то сверху.

 Морская  дышит  гладь

 насыщенная светом,

 и кипарисов стать

 стройна, как минаретов.

 Вдоль бухточки дельфин

 несётся (что, не ждали?),

 сверкают слитки спин

 взлетающих кефалей.

И пеною шуршит

прибой, покой внушает,

сверчков таит самшит,

их трели приглушает

 А с мыса Ай-Тодор

 зелёный свет маячный

 летит легко в простор

 и на посёлок дачный.

 Недаром здесь брожу,

 как бедуин в пустыне,

 понятно и ежу –

 мне есть,

 что вспомнить ныне.

 Ещё жива скамья

 где мы с тобой сидели,

 ещё ни ты, ни я

 пока не поседели.

 Здесь я любил с тобой

 таким гулять  манерцем,

 и тот глухой прибой

 всё не смолкает в сердце.

 Он так же от луны

 казался тише, глаже,

 морские валуны

 мерцали в пене так же…

Как я тебя любил!

И валунов тех  груду!

Я это не забыл

и вряд ли уж забуду…

 

 








В январе


Смеющееся море сверкает сотней бликов.

Январь стоит. По Ялте троллейбусы спешат.

В том сквере бродит лето, почти под боком, близко.

Сегодня нашей встрече никто не помешал.

Сегодня в нашем сквере миндаль раскрыл бутоны,

ещё чуть-чуть, робея, воспрянул ото сна,

а это верный признак, не только для влюблённых,

что в город незаметно уже вошла весна.

И значит, будут снова тревожить ночью рифмы,

и звёздочками с неба в стих упадут слова:

не любим слов бездушных, такие, как тариф, мы,

душа их отвергает, и, кажется, права.

Люблю я этот город за зимние контрасты,

за горный снег, за чаек, сидящих у реки,

за то, что между нами установилась ясность,

за сейнеры у мола и лайнеров гудки.

Канатная дорога – уютные кабинки,

качаемся, как боги,  спускаемся с небес,

и мальчики под нами свои кидают битки,

и девочки к нам явно имеют интерес.

И этот город детства, как змей на тонкой нитке,

летел за мной,

                          куда бы ни занесло меня.

Таким его запомнил, как будто на открытке,

таким он и останется, – хотел бы верить я!

Ничто не вечно в жизни! – так говорит философ.

Но этот город вечен, как неба синева!

Я не нашёл ответов на вечные вопросы,

но чувством сокровенным наполнились слова.

 

18-01-1986

 

 

 






Скажи, ты скучала? Скажи...


 

Шампанское, Фрукты. Цветы.

Веранда под лунною сенью.

И взглядами нежными ты

моё усмиряешь смущенье.

 

Не виделись больше трех лет,

а это для любящих – мука!

Я стал, говорят мне, поэт!

Да, творчеству допинг – разлука.

 

Скажи, ты скучала?  Скажи,

мне наше свиданье не снится?

Ты слышишь, там, где гаражи,

стенает полночная птица?

 

Целуешь в ответ, и сама

снимаешь ненужное платье,

и снова схожу я с ума

в твоих ненасытных объятьях…

 

Светает. В саду голоса.

Качнулась тень ветки от ветра.

И в жизни опять полоса

из тёмной становится светлой.

 

Ах, грудь твоя манит опять!

Как снять наваждение это?

И снова, как шхуна, кровать

качается в волнах рассвета…

 

 

БЕЗ  НАЗВАНИЯ

 

                                                              Р.Ф.

 

Ах, брутальность любишь ты!

Чтоб трусы не снять – сорвать!

Все сбываются мечты,

всё скрипит в ночи кровать.

 

Мухи тоже с нами бесятся,

вся липучка в их телах.

Вот уже 4 месяца –

счастье у тебя в глазах!

 

То танцуют, то сутулятся

за окошком фонари,

переулочки и улицы

слышат выкрики твои...

 

Ночи бурные в угаре все,

рассказать кому – так срам,

но ты шепчешь: «Вот состаримся

будет хоть, что вспомнить нам…».

 

Мы не знаем, мы не ведаем:

(знай – вставай, и знай – ложись!)

что разлуками и бедами

отрезвит нас грубо жизнь.

 


 И  Я,  ПОВЕРЬ,  СОВСЕМ  НЕ  ВИНОВАТ

 

Уже цветут подснежники в лесу

и в воздухе сыром витает нега,

и голос водопада Учан-Су

крепчает от, всё тающего, снега.

 

Ещё не март, Но кошки и коты

с ума сошли, орут, унять их нечем,

и даже, сногсшибательная, ты

вдруг стала мягче и звонишь под вечер.

 

Люблю твой голос звонкий, И люблю

тебя всю-всю. Стремлюсь к тебе, неблизкой,

как чайки вслед стремятся кораблю,

как корабли стремятся в порт приписки...

 

В бутонах розоватых весь миндаль,

вот-вот цветы вспорхнут с безлистных веток,

и с каждым днём яснеет моря даль,

тем прибавляя в мире этом света…

 

Когда приедешь?..  Веер твой храню,

что подарили некогда японцы…

Ты помнишь, как лежали на краю

скалы над морем, отдаваясь солнцу?

 

 Мы плыли к пляжу. Солнце на закат

уже спускалось.… Где теперь всё это?

И я, поверь, совсем не виноват,

что не могу забыть  то наше лето…

 

 А помнишь, тот шалаш на берегу,

ну, наш: стихи, мадера, сигареты?..

Я каждый вздох твой в сердце берегу,

хоть, говорят, несовременно это…



P.S.

Стихи из прошедшего (ЭРПО) конкурса с учётом некоторых замечаний конкурсантов.

 

 

 

 

 

 








Так хочется весны!



           
В ущелье шум реки. Подснежники. Откосы.
Звучит под сводом крон торжественный хорал.
Мне задавала жизнь коварные вопросы,
ответов не найдя, я просто хохотал.

Поэтому я здесь блуждаю между сосен,
не заблужусь – о, нет! – я от хандры лечусь:
конец зимы всегда особенно несносен,
так хочется весны и обновленья чувств.

Здесь дышится легко. И талая поляна,
вся в примулах, – пленит неброскою красой;
сюда ещё ползут с вершин клочки тумана,
но тут же, поредев, становятся росой.

И водопада гул всё явственнее слышен.
Он летом пропадёт, сейчас буянит, крут.
Я белок не встречал, но вот лесные мыши
под рухнувшей сосной шныряли там и тут.

И прелостью уже пропитан воздух леса,
и прелестью его легко дышать душе
и хочется забыть всё то, что пишет пресса,
и хочется стихи припомнить Беранже.

Здесь можно отдохнуть от безобразий века,
от алчности его, от бед, обид, забот:
природа лучший друг и лекарь человека,
да человек-то ей как раз наоборот.

Как мало уголков уже таких осталось.
Как манят нас они! Как нам волнуют грудь!
Здесь отпускает нас душевная усталость,
и дышится легко. "Здесь можно отдохнуть"*…

  * Строка Николая  Рубцова



Всё хорошо!


Всё хорошо – и денёчки-деньки прибавляются,

чайки над сейнером вьются и вьются в порту,

кот завывает на крыше сарая и лает всё

сука соседей, старательно вторя коту.

 

В парках, в садах всё миндаль с алычою цветут, цветут

и абрикос уж бутоны раскрыл над рекой.

Это февраль, он бывает, неверный, и груб, и лют,

так говорят, но у нас он весенний такой.

 

И уже в подлость людскую не очень-то верится,

и уже больше и больше приветливых глаз,

снова я вижу в уютном и маленьком скверике

пару влюблённых, похожую чем-то на нас.

 

Что он ей шепчет на ушко, целуя украдкою?

Что мне вдруг вспомнился запах фиалок лесных?

Я не потешу толпу, на эротику сладкую  падкую,

я загляжусь на другие приметы весны.

 

Март в полушаге и легче от этого дышится,

всё хорошо в мироздании нашем, но вот

воет и воет котяра матёрый на крыше всё,

хоть, если честно, для кошек –  он песни поёт.

 

Всё хорошо. И деньки с каждым днём удлиняются,

ночи короче и меньше всё тучек-бродяг,

хочется верить, что чаянья наши сбываются,

судя по этим денькам, жизнь устроена так.

 

Судя по этим денькам, впереди только лучшее,

судя по этим денькам, ждут нас классные дни,

мог бы стихи эти вам закрутить и покруче я,

только зачем? Не нуждаются в этом они…

 

28-02-2019

 

 






А ещё ведь у нас подрастают любимые дети


В маргиналы себя зачислять я не стану, не стоит,

есть жена и собака, две кошки, к тому ж – брошу пить.

Медный таз с шелковицей поставлю в саду я на столик

да схожу в гастроном, для варенья,  чтоб сахар купить.

 

Море глухо шумит, я живу от него в двух кварталах,

звёздной ночью глухой даже можно услышать и плеск.

Перестройка, конечно, и нас, как ни бьёмся, достала,

но нам легче, чем всем, ведь природа в Крыму – это блеск!

 

На Ай-Петри взгляну, лес взметнулся к ней тёмной волною,

солнце пышет в зубцах, как в короне, – ну чем не стихи!

Если б наша земля не болела так часто войною,

был бы рай на земле, да виною всё наши грехи.

 

Я подкину бомжам пару гривен на курево с пивом,

я пойду, как всегда,  посмотреть на лазоревый Понт:

облаков каравеллы над Ялтой проходят красиво,

курс, держа на Босфор иль, верней, – на морской горизонт.

 

Я здесь рос и мужал, потому моя нищая муза

любит эти места, где я каждый клочок обошёл.

А «империя зла», как на гальке горячей медуза,

расползлась и исчезла, и это – «не есть хорошо».

 

Потому что вдруг Крым стал для многих разменной монетой

и политиков игры подчас я никак не пойму,

потому что за русский язык стало страшно поэту,

так вдруг стали его искажать и коверкать в Крыму.

 

Заставляют на мове писать и читать документы,

все лекарства – на мове, обязан которую знать,

и когда ни хапуга, ни алчный стяжатель, ни мент ты,

на тебя снисходительно смотрит провластная знать.

 

Нувориши и бонзы все земли скупают, всё море,

строят виллы и замки, явив  оккупантскую суть,

и для местных уже не осталось почти территорий,

где бы можно, как прежде, в укромных местах отдохнуть.

 

Да уж ладно, себя маргиналом считать я не буду,

всё же свет завсегда и сильней и правдивее тьмы.

Попрошу я Христа, и Аллаха, и мудрого Будду,

чтоб возвысили души нам и просветили умы.

 

На Ай-Петри взгляну, выйду к морю, послушаю ветер

и пойму, что лишь здесь мне подвластен лирический стих, –

а ещё ведь у нас подрастают любимые дети

и не распри нужны нам, а мирное небо для них.

 

13-07-2009

 






Гром гремел еле слышно


 

Золотое  яичко луны тучи-мыши в нору закатили,

в их жилище светло, но луне-то нора их – тюрьма,

мы бы тучам-мышам баловство их, наверно, простили,

да на город упала тяжелая серая тьма.

 

И в домах горожан засветились окошки тревожно,

в парках тёмных и скверах стих шёпот влюблённых и смех,

разве можно яичко луны умыкать в небесах, разве можно

посягать в одночасье на то, что сияло для всех?

 

Но не все понимают простые, казалось бы, вещи,

каждый сам за себя, каждый мнит себя смелым, лихим;

и порою разжать зла сдавившие горло нам клещи

никому не по силам –  ни нам, ни героям  каким.

 

Тучи-мыши сбивались в могучие серые стаи,

всё, казалось, смирилось пред массой бездушной и злой,

далеко-далеко, изнурённой зарницей блистая,

гром гремел еле слышно, и пахло щемяще грозой.

 

Но не очень надёжны  и тюрьмы, и подлые норы,

и под утро разнёс ветер  весть торопливым гонцом:

золотым колобком укатилась луна, да и скрылась за горы,

потому что все русские сказки всегда со счастливым концом…

 






Первое стихотворение


Мне было 18 лет,

в душе страстей кипела лава,

и, что живёт во мне поэт,

я не догадывался, право.

 

А по утрам – весны солист! –

пел скворушка  в конце дороги;

в то время  rock and roll и twist,

разумность затмевали  многим.

 

Уже нас пас военкомат,

повестки слал, сулил медали,

но, сдерживая смех и мат,

мы увильнуть вовсю пытались.

 

Мне было 18 лет,

я был наивный, смелый, хваткий,

и я на мысе Фиолент

с девчонкой месяц жил в палатке.

 

Охотился на разных рыб,

на резвых сингилей у кромки,

и, мне казалось, я погиб

от ненасытных ласк девчонки.

 

Но всё равно, но всё равно

попал в СА, в штат мотовзвода;

девчонка замужем давно,

не стала ждать меня 3 года.

 

Отчаянно я психовал,

хотел сбежать порой ночною,

во мне страстей любовных вал

затмил на время всё иное.

 

Но обошлось, стерпелось, стих

шок болевой, а что поделать,

и у меня родился стих

впервые, робкий, неумелый.

 

Явился, будто новый свет

возник в душе,  быт зла лишая:

с тех пор живёт во мне поэт,

словами боли утишая…

 

16-02-2019

 

 






Копошится звёздный муравейник


За кварталом дышит море тихо,

вспомнилась его дневная гладь,

и сверчки, что заливались лихо

в кронах, стали, вроде, затихать.

 

На кровать легли Селены тени,

Заворчал во сне дворовый пёс,

и с яйлы, с её крутой ступени,

запахи полыни бриз принёс.

 

Копошится звёздный муравейник

да мерцает млечная река.

Тополя вершина, словно веник,

выметает к югу облака.


И пока, не мудрствуя лукаво,

над строкой тружусь, как скарабей,

под окном вздыхает чья-то слава,

что могла быть некогда моей.

 

  И скорей от грусти, чем от злости,

где-то перед полночью и за –

ухает неясыть на погосте,

прикрывая лунные глаза.

 

А гроза на западе всё ближе,

ближе всё – смятение ль, беда ль? –

то зарницей небосвод оближет,

то, чуть слышно, громыхает даль.

 

Мне не жаль ночное время тратить

ради строк, где нет почти меня,

потому что на листках тетради

остаются знаки бытия…

 

 







Карнавальное лето распалось, прошло


Горы смотрят угрюмо в туманную даль,

пряча в памяти сотни туристских историй,

и, жирок нагулявшая летом, кефаль

потянулась к зимовью в Азовское море.

Пиленгасы – туда же, туда же – хамса,

заштормило, и вот затужил подшофе я,

что подводной охоты, её чудеса,

побледнеют с утратой достойных трофеев.

Карнавальное  лето  распалось, прошло,

осень тоже скукожилась, холодно стало,

и на пляж опустевший шторм вынес весло,

как трагедии тайной вещдок запоздалый.

Надо эту идею обдумать, и я

в бар иду, чтоб поддать, коль взгрустнулось, на славу:

облаками укуталась  Кизил-Кая,

что с яйлы наползают холодною лавой….

Не люблю я кичливых, неумных людей,

опасаюсь я их, словно порчи иль сглаза;

почему-то рожденьем стихов и идей

я всегда непогоде и грусти обязан.

Словно что-то родное утеряно мной,

что терять было жалко по многим приметам,

потому и пишу я запоем зимой,

вспоминая, как жил я поэтом всё лето…

Облака над плато ветер в кучу согнал,

власти «гонят пургу» о жилищных тарифах,

и уже я томлюсь, словно свыше сигнал

получил, что пора мне подумать о рифмах.

Я пойду на развилку, поймаю такси,

и к тебе понесусь через мрак мирозданья:

если веруешь в Бога, его попроси,

чтобы чад вразумил в неразумных блужданьях.

Потому что дожди, снег и слякоть, ветра,

не сейчас, так попозже, навалятся сдуру,

и пора доставать и носить свитера

и пальто, что удобно, но портит фигуру…

 

 






Море я боготворил


Прямо под причалом свайным

мидии, медузья слизь,

лобаны здесь не случайно

каждый день в камнях паслись.

 

Зная их повадки чётко,

я нырял сюда, как в стих,

даже ржавая лебёдка

привлекала чем-то их.

 

Повторялось это действо

нашей встречи каждый день:

горбылей ещё семейство

обитало на гряде.

 

Я, в подводном снаряженье,

с ружьецом туда нырял,

беспардонное вторженье

хитро я маскировал.

 

Плавно-плавно, тихо-тихо

опускался за валун

и, бывало, лобаниха

выплывала на гарпун.

 

Был я ас в охоте этой,

Ихтиандр – мой идеал,

рыбинспекции запретов

я почти не нарушал.

 

И с куканом рыбой полным,

впечатлений новых полн,

я подныривал под волны

или выходил из волн.

 

Молод, весел,  сил избыток,

море я боготворил,

и рапан – морских улиток –

с крабом девушкам дарил…

 

21-11-2018

 






Кто придумал такие мгновенья?


Я повадился к озеру в гости,

что ни ночь я спешу к нему, где

крупных звёзд переспелые грозди

отражаются в чёрной воде.

 

Ни души в мирозданьи, ни звука,

лишь мороз пробежит по спине

да истома и сладкая мука,

если рыба плеснёт в тишине.

 

Трель сверчков в камышах, в тёрне, в кущах,

 в неподвластной понятию мгле;

 кто-то всё-таки есть Всемогущий,

 кто устроил так мир на земле.

 

Кто-то всё-таки в мире умеет,

сотворить это диво для нас;

почему так сознание млеет

в этот летний полуночный час?

 

Тихо квакнет лягушка и смолкнет,

лунных пятен колышется свет,

почему-то все сплетни и толки,

все обиды здесь сходят на нет.

 

И опять  мне легко и привольно,

и простить всех готов я уже,

от  сомнений тревожных  крамольных

и следа не осталось в душе.

 

Кто придумал такие мгновенья?

Чем себе этот зов объясним?

Почему, как  никто, целый день я

ожидаю свидания с ним?

 

Может, гены такие от предков

у меня?  Тут серчай не серчай:

низко свесилась звёздная ветка

и коснулась лица невзначай…

 

Одиночество здесь не пугает,

все предчувствия бед – здесь тихи,

и душа в одночасье слагает

россыпь слов одиноких в стихи…

 

 

 






Уходят лучшие


Уходят лучшие – подруги, друзья, враги,

старуха Смерть  своё дело отменно знает;

в тумане солнце подобием кураги

желтеет, морщится, форму и цвет теряет.

 

Туман рассеется, море откроет даль,

мы знаем точно, что есть и другие дали;

грустим о близких и всё-таки (вот деталь!)

в душе завидуем,  – отмучились, отстрадали.

 

Зачем, прощаясь, грустим, будто рухнул мир?

Любой поток, зародившись, стремится к устью:

и речки Крыма – Бельбек или, там, Салгир

своим журчанием нам добавляют грусти.

 

Уходят лучшие – нет справедливости здесь,

и светлый мир нам всё чаще видится мглистым,

печаль в душе оседает, как, скажем, взвесь

в стакане с водой из ручья, что казался чистым.

 

Шопен, Бетховен, Мусоргский, Мендельсон –

кто им внушил эти звуки? – они от Бога? –

и ор вороний из тополиных крон

вселяет в души привычно опять тревогу.

 

Уходят лучшие – кто-то ведёт отбор,

причастна к этому добрая ль воля?  злая? –

мы, как ведётся, небу свой шлём укор,

«Царствие небесное!» тут же вослед желая.

 

Мы затеваем свадьбы, растим детей,

спорту  тела вверяем, диете, моде,

столько витает славных и умных идей,

их постигают лучшие и… уходят.

 

Смерть где-то рядом, забыть о ней –  не дано,

от идеала далёк, увы,  миропорядок,

горчит Массандры прославленное вино

на тризне по близким, и виноград – не сладок.

 

Людей счастливых на этом свете, наверное, нет,

иначе откуда все войны, убийства, путчи,

я это знаю, как знает любой поэт,

да и живу уже долго – видать, не лучший.

 






Ялта лежит у предгорий в долине


Ялта лежит у предгорий в долине

и потому  в ней  нет снега в помине.

Снег на вершинах холмов, снег в горах,

нет ни снежинки в приморских дворах.

Скучно.  Дождит.  В мишуре городская

ель возле порта.  Круизный визит.

Может быть, выпить бокальчик токая?

Нет, лучше водки, она веселит!

Лайнер швартуется тихо к причалу.

Пусто на площади. Дождь. Всё сначала:

снег на вершинах холмов, снег в горах,

нет ни снежинки в приморских дворах…

Чу!.. Наконец-то заходит снег с моря,

город изменится, знаю я, вскоре.

Хлопья закружатся белые густо.

Где же вы шлялись под Новый-то Год?

Детские крики повиснут стоусто

и заспешит оживлённый народ…

Жаль только,  праздник недолго продлится!

Тает зима,  превращаясь в водицу,

в лужи и в слякоть, но всё же была

в Ялте зима, как везде, да ушла…

Снег на вершинах холмов, снег в горах,

нет ни снежинки в приморских дворах…

 

25-01-2019 –  Татьянин День – а у нас ни в одном глазу!






Андрюха Савельев


Хорош был Андрюха Савельев,

мы клёво по-пьяни совели,

но всё ж мы не часто бухали,

там праздник какой ли, уха ли

из, нами подстреленной, рыбы,

хоть, честно, и чаще могли бы.

 

Но нас увлекала охота

подводная. Эта работа,

скажу я вам, не для пьяноты,

расписано в ней, как по нотам

всё, вплоть до задержки дыхания,

ей отдал достаточно дани я.

 

Повадки рыбёх изучая,

уже не стрелял  сгоряча я,

а только привычным приёмом,

годами проверенным. Ломом

не выбьешь из нас эти знания,

«Удача!» - наш символ на знамени!

 

Хорош был Савельев Андрюха!

Проверено то! Не по слухам

сдружились мы, в дружбу поверив

до гроба. И множество серий

мелькнули, как будто одна.

Мы счастливы были сполна!

 

Но всё в мире этом так зыбко.

Срывается счастье, как рыбка

с крючка, с гарпуна, с жизни этой – 

Андрюшка стал песней пропетой!

Ушёл он в иные моря,

о чём и поведал вам я.

 






Улица Нагорная


Там, под инжиром,

на краю Нагорной

навес в тени

и шторы из сетей.

Ах, сколько было споров самых вздорных

и самых удивительных идей!

Там вялилась ставридка.

Пахло морем.

Цвела айва.

И ветер горный чах.

И местный дурачок, слюнявый Боря,

носил ушанку летом, всю в значках.

Колодой карт разбросаны домишки.

Кто тасовал?..

На счастье?..

На беду?..

И девочка моя с хорошей книжкой

под шелковицей греческой в саду.

Мыс Ай-Тодор кренился левым галсом,

когда тянулись к зреющей хурме.

Нам стартовой площадкою казался

пустырь на Поликуровском холме.

А в феврале, когда так сиротливо

душе бывает

и в ущельях – мгла,

вдруг расцветала белым  цветом слива

и горько так, и сладко так

цвела.

Стремилась ввысь ракета колокольни

на фоне пролетавших облаков.

Ещё не знали мы путей окольных

и не терпели трусов и лжецов.

А на рассвете к окнам

робкой веткой

сирень тянулась в мокром серебре…

Исчез наивный мальчик незаметно,

как листья жёлтые под снегом

в декабре.

Смывал прибой пустые створки мидий,

гремел гранит, когда в него он бил.

Я научился мстить и ненавидеть,

а раньше

только верил и любил.

Я спорт любил.

Был в неудачах стоек.

И верил, что на всё мне хватит сил.

Я заблудился в дебрях новостроек,

но улицы Нагорной

не забыл.

Там нет удобств.

Там дворики – с мизинец.

Но почему? – попробуй,  разберись! –

бегу от фешенебельных гостиниц,

чтоб по Нагорной улице пройтись.

Бегу, бегу…

Какую справедливость

я там оставил в череде забот?..

Ах, юность, юность,

ты цвела, как слива,

на улице Нагорной у ворот…

 






Я заделаю бреши в душе


Я заделаю бреши в душе,

чтоб не радовать помыслы вражьи.

Я уже на таком вираже,

что бояться бессмысленно даже.

Крут Ай-Петри лихой серпантин,

сложен, путан, что к Богу дорога.

Я привык разбираться один

со своими проблемами строго.

На плато зеленеют холмы,

тонут в мареве дальние горы,

если жизнью затурканы вы,

надо вырваться в эти просторы.

Просто  надо сменить окоём,

чтоб рассеялись склоки, обманы…

На рассвете стекают в проём

этот горный  степные туманы.

Здесь ромашки – по грудь; на кустах

паутина, как шёлк парашюта;

сколько раз уже в этих местах

отступала житейская смута.


Надышусь я лавандою горной,

отыщу потаённый родник,

что с того, что невзгоды упорны,

если знаю – конечны они.

Что с того, что сегодня мне плохо,

что обиды теснятся в душе,

если пахнет грибами жарёха

и заварен шиповник уже.

А в распадке под буковой тенью,

над водой небольшого ключа,

вдруг  увижу семейку оленью

под эгидой самца-рогача.

Если в небо смотреть до упора,

а его, кстати, много в Крыму,

ощутишь себя частью простора

и поймёшь, что ты нужен ему…

 

 






С Новым - 2019 - Годом!!!


          (триптих)

1.

2019 – Год Жёлтой Свиньи (Кабана)

                а к р о с т и х и

 

Гонораров – нет и, значит,

Очень быт нам скудный дан.

Дай писателям удачи,

Жёлтый (Золотой!) Кабан!

Ё-моё, стихотворенье

Льётся в Свет,  вершит круги.

Технологией везенья

Овладеть нам помоги!

Горе пусть пройдёт сторонкой,

Обойдёт пусть злой зоил.

Как люблю я строчкой звонкой

Акцентировать посыл!

Белый снег  легко кружится,

Атлас звёзд искрит, как лёд…

Нами Муза пусть гордится,

А признание – придёт!!!

 

Поздравляю редколлегию и администрацию сайта «ПОЭЗИЯ.РУ»

и всех насельников сайта с Новым – 2019 – Годом!

Пусть в этом году реанимируется гонорарная оплата

писательского труда. Всякий труд должен быть оплачен.

Пусть к писателям приходит вдохновение и благополучие.

Пусть увидят свет наши новые гениальные произведения.

Пусть будет Мир и Дружба на планете Земля!

С Новым Годом Вас, дорогие!!!

 

Вячеслав Егиазаров,

Председатель КРО  СРП – Москва-Ялта.

 

2.

С  НОВЫМ – 2019 – ГОДОМ! –  ГОДОМ  ЖЁЛТОГО  КАБАНА (СВИНЬИ)

                                                 

Год Свиньи  сменил Собаку,

Обещая дни «на ять»!

Доброты такому знаку

Жизненной не занимать!

Ёрничать нам не пристало.

Лучше, чем браниться, петь!

Творожком заменим сало,

Опасаясь растолстеть.

Говорю Вам: «С Новым Годом!»  –

Одержим одной мечтой:

Каждый пусть со всем народом

Акростих похвалит мой!

Блага всем я в нём желаю!

Астры с розами дарю!

Надо будет, я полаю,

А сегодня: «Хрю-хрю-хрю!».

 

-J)))

 

3.

С  НОВЫМ – 2019 – ГОДОМ!

         

Горы в снежных облаках.

Отпусти грехи нам Боже!

Дай синичек – чтоб в руках!

Журавлей дай в небе тоже!

Ёлку, в блёстках всю, зажги!

Лаской одари нас сверху!

Там, где не видать ни зги,

Ослепи всех фейерверком!

Господи, все ждут чудес,

Обмирая от картинки:

Кружат, падают с небес –

Ах! – ажурные снежинки!

Будет всё!  Смотри, летит

Ангел Божий! Добрый  гений!

Новогодье нас пьянит

Атмосферою свершений!

 

 

Поздравляю всех с Новым – 2019 – Годом и

с наступающим Годом Жёлтого Кабана!

Пусть во всём мире будет МИР!

И пусть сбудутся наши самые светлые

чаяния!!! Быть добру!!!

-J)))

Вячеслав Егиазаров,

Председатель КРО  СРП – Москва-Ялта.

 

 

 










Сон


Опять проблемы?  зависть?  злость?  конфликты?

Не зря идёшь ты в угол – к образам.

И не скрывай улыбкой жалкий всхлип ты,

я всё равно всё вижу по глазам.

 

Предательство друзей?  подруг неверность?

С иконы грустно смотрит Божья Мать.

Тебе сегодня очень-очень скверно.

Ты не готова это понимать.

 

Пойдём на волю: к морю, в храм природы –

я на себе проверил раза три:

чтоб снять изжогу – выпей горстку соды,

чтоб снять обиду – плюнь и разотри.

 

О мудром Соломоне притчу вспомни.

«Проходит всё!».  Мир создан из проблем.

И самому сегодня нелегко мне,

да, впрочем, нелегко сегодня всем.

 

Опять дилеммы!  Выбрать как  решенье?

Как обуздать душевный свой бедлам?

Одно я знаю: жизнь сама леченье

(она мудра!), сама предложит нам.

 

Так за ненастьем день приходит ясный.

Так за дурной  идёт благая весть.

Ты душу не трави себе напрасно,

а принимай спокойно всё, как есть.

 

Недаром сон сегодня мне приснился,

что мы вдвоём под солнцем, под луной,

и глаз твоих роскошные ресницы,

как бабочки, порхают надо мной.

 

Из глаз твоих в  глаза мои нисходят

тепло, лучи, любви небесной вал,

мир справедлив, приветлив, благороден

и никогда другим он не бывал.

 

Проснулся и не знаю, сон ли это,

рассвет ли за окном, сиянье дня,

но то, что это добрая примета,

сомнений не возникло у меня…

 

 








Быть молодым!


Быть молодым!  Душой и телом!

Играть в Jazz Band(е) на трубе!

Судьба не многого хотела,

да жизнь перечила судьбе.

 

И в рваных ритмах рок-н-ролла

промчалась юность.  Что за связь?

Но поселяется крамола

в душе и в мыслях, не спросясь.

 

Неверие – всему основа.

Иной не стала бы стезя,

когда ты ясно видишь снова,

что верить никому нельзя.

 

Что комсомольский заводила

стал олигархом. Вот дела!..

Судьба и так, и этак била –

приспособленкой не была.

 

И "у матросов нет вопросов" -

воскликнешь, выйдя на крыльцо:

а демократы и партбоссы

по сути – на одно лицо.

 

И все воспитывали: школа,

ВУЗ, армия, семья, партком.

А всё же к ритмам рок-н-ролла

слух памяти всегда влеком.

 

Обманам жизни нет предела,

да что с неё теперь возьмёшь!

Быть молодым! Душой и телом!

И знать, что это тоже ложь!






Мне жизнь поддавалась, как стих!


Мне жизнь  поддавалась, как стих, что строптив и упрям,

зигзаги мои не поправить годам и рейсшинам,

мне кланялись волны, коль кланялся я их морям,

мне кланялись горы, коль кланялся я их вершинам.

Клубок анаконд – вот что значит сплетенье ветвей

средь скал земляничника в возрасте древнем, библейском;

друзья становились врагами, и жёг суховей

обид и предательств, и прочих исчадий плебейских.

Но я уяснил: справедливость – не выдумка, нет,

в скрижалях нездешних всё врезано чёткой резьбою,

и если судьбою задуман я был как поэт,

то им я и стал, как ни спорил с упрямой судьбою.

Я боксом владел, я стрелял, словно снайпер, как бог,

нырял я в морские глубины, исследовал реки,

но этот гипноз, эта магия пушкинских строк,

они незаметно в полон забирают, навеки.

Я крымскую тему от них, словно дар, получил

и ясно я понял, что с ней неразлучен я буду…

…Оранжевым крокусом солнце роняет лучи

на травы яйлы и на скалы с названьем – Верблюды.

На степи Селены свет слабый стекает в ночи,

холмы Тарханкута бредут в нём, как будто слепые:

сарматы и скифы, и готы, как тьмы саранчи,

прошли и исчезли во времени, да и другие.

Фиорд Балаклавы всё помнит тела субмарин

стальные  и планы политиков амбициозных;

его,  за Гомером вослед, воспевали Куприн

и сам Паустовский – такой здесь для творчества воздух.

А город мой белый у моря лежит на  холмах,

он Чехова помнит,  в нём Горький бывал и Набоков,

кто только о нём не писал, восторгаясь, в  стихах,

сам Бродский ему посвятил знаменитые строки.

Трезубец Ай-Петри, как в рыбу, вонзился в закат,

тот яростно бьётся, трепещет, но всё же слабеет,

и, если по-честному, я лишь в одном виноват,

что крымскую тему закрыть никогда не сумею…

 








Потому что, подлую, люблю!


Закружились звёзды, заспешили,

месяц, что каноэ без весла,

сам себя спрошу: поэт я или

стихотворец, коим несть числа?

Думаю, поэт.  Не очень громкий.

Как валторна, скажем, иль гобой.

Целый день шумит у самой кромки

ялтинского берега прибой.

Если сильно грешен – слёзно каюсь,

если жизнь подла – зачем скрывать:

я глагольной рифмы не чураюсь,

чтобы миг летящий передать.

И на скальный мыс, придя с рассветом,

поплавок, пуская по волне,

я себя считаю не поэтом,

а самой природою вполне…

Воздух песнопения вдыхаю,

то лелею строки, то гублю:

жизнь как жизнь – и я её не хаю,

потому что, подлую, люблю.

Потому что в этот миг в аорте

бешено пульсируют стихи,

и меня, пожалуйста, увольте

от прикрас и прочей чепухи.

Потому что мне, как перед ломкой

наркоману, хоть стони, хоть вой…

Волны разбиваются о кромку

ялтинской черты береговой…

 






Армянская Апостольская церковь Святой Рипсиме в Ялте


                                 (л и р и ч е с к и й       о б з о р)

 

Кипарисам, платанам, хурме

не впервой утопать в птичьем гвалте.

Под покровом Святой Рипсиме

нас армянская церковь ждёт в Ялте.

 

Дева чистая, Божья невеста,

рок нелёгкий ей небом был дан.

Храм украсил суровое место

Ялты,  ставшей приютом  армян.

 

Сто ступеней, сто взлётов души

удивляют и множат вопросы:

так узоры резьбы хороши,

так изысканны каменотёсы!

 

Хачкары * – христианства кресты –

украшают пилоны красиво,

их эскизов священны листы,

что хранятся в музейных архивах.

 

Храм, покой, гималайские кедры

на холме достославном Дарсан!

Здесь учений апостольских недра

открываются душам христиан**.

 

Суренянц***  внёс Армении дух –

свет её и Христа в человеке.

Этот свет ни на миг не потух

и уже не потухнет вовеки.

 

Взгляд алтарь беломраморный тянет

просветленьем в сердцах и в уме,

поклониться идут прихожане

Деве чистой Святой Рипсиме.

 

Крым на чудные дива богат

и гордится  отпущенной ролью,

церковь, словно  божественный сад,

утопает в зелёном раздолье.

 

Генуэзские тени плывут

то потоками  жизни, то смерти!

Мифов столько встречается тут,

как нигде в целом свете, поверьте****..

 

Путь Армении – горя и странствий! –

многих стран и сложней, и славней,

но религией стало христианство

государственной –  именно в ней*****.

 

От древнейших времён и поныне

не померкнул магизм красоты:

облик церкви в Эчмиадзине******

носит с ялтинской те же черты.

 

Мир – един?  Столько в мире диаспор!

Мир мозаичен – как ты ни кинь! –

И  Сурб  Хач******* –  монастырь – да хоть на спор! –

мусульманских древнее святынь.

 

Что считаться? По-всякому было!

Всё не раз начиналось с нуля!

И Ковчег к Арарату прибило,

чтоб цвела этой жизнью Земля.

 

Мастерами, умельцами славен

мир людской! И увидите вы:

Храм Апостольский в Ялте в оправе

неба, гор и морской синевы.

 

Живописцы, певцы, хлебопёки,

рыбаки, камнерезы,  врачи,

даже строк этих плавные токи

кровь армян мне диктует в ночи.


Нынче горы в декабрьской сурьме,

облака тают в сини, как стерхи,

под эгидой Святой Рипсиме

в Ялте ждёт вас Армянская церковь.


 

*    Хачка́р (арм.  дословно «крест-камень») — вид армянских архитектурных памятников, представляющий собой каменную стелу с резным изображением креста.

**  По преданию христианство в Армению принесли два апостола, последователи учения Иисуса – Фаддей и Варфоломей.

*** Суренянц – Вардгес Суренянц,  известный армянский художник, до конца жизни работавший над фресками и украшениями храма.

****Крым — это место, где нет недостатка в достопримечательностях. Он интересен именно своим мультикультурализмом, тем, что в нём можно увидеть памятники истории и культуры десятков народов: скифов, греков, римлян, итальянцев, армян, крымских татар, русских, турок, украинцев, евреев, караимов и др.

***** Армения стала самым первым государством во всем мире, которое официально стало христианским.

****** Армянская церковь была построена в Ялте в 1909-1917 гг.  Эта церковь считается лучшим армянским  архитектурным памятником Крыма.

 Автором проекта является архитектор Габриэль Тер-Микелян. Важным источником для его вдохновения послужила церковь Святой Рипсиме в Эчмиадзине 618 года постройки.

*******  Сурб  Хач ( в переводе монастырь Святого Креста) — монастырь Армянской апостольской  церкви, основанный в XIV веке и расположенный  в 3,5 км к юго-западу от города Старый Крым.






Дождь. Ноябрь. Размолвка с другом.


Дождь. Ноябрь. Размолвка с другом.

Тупо всё смотрю в окно.

Объяснить не может Гугл,

почему в душе темно.

 

Да и Яндекс – взятки гладки! –

объяснить не в силах. Чмо!

То ли мир весь нынче гадкий,

то ли я в миру дерьмо?

 

Дождь. Ноябрь. Предзимье, значит.

Журавлей окончен лёт.

Что-то всё не так. Тем паче

раздражение растёт.

 

Комп, и тот, неинтересен,

надоел до потрохов!

И уже мне не до песен,

и уже не до стихов.

 

Дождь. Ноябрь. С дружком размолвка.

Время грусти и потерь.

Не было большого толка

раньше в мире, и теперь…

 

18-11-2018






Грустный алгоритм


Осень жизни. Предзимье. Тревоги.

Сонм сомнений. Не лучшая стать.

Не смогли всемогущие боги

алгоритм позитивный создать.

 

Не хотели?..  Ошиблись?..  Спешили?..

И весь день за окном на виду

листья ветром сбиваются или

тихо падают сами в саду.

 

Мысли тоже поблёкли, увяли,

так, шуршат, словно смяли фольгу,

а совсем ведь недавно не я ли

рифмовал их почти на бегу.

 

И не я ли носил тебе розы,

по весне, обещая не пить?

Ты простилась без грусти, без позы,

без пустых обещаний любить.

 

Я не пью, да кому это надо,

всё равно я томлюсь, как больной;

словно Летняя наша эстрада

без  столичной попсы заводной.

 

Через голые ветви аллеи

брезжит море, безрадостно в нём,

и закат над горой не алеет,

и темнеет быстрей с каждым днём.

 

Утром встанешь, летят вереницей

утки ль, гуси ль – поди, угадай,

и по телику  что-то Капица

всё бубнит про Сибирь и Валдай.

 

Всё канючит, канючит Тимоха,

просит в долг, мол, сочтёмся потом,

не хватало нам палочек Коха –

так заходится в кашле глухом.

 

Похмелить его, что ли, не знаю,

не отстанет ведь, льнёт, как пришит,

винограда листва вырезная

хоть пожухла,  упасть не спешит.

 

Осень жизни.  Предзимье.  Преддверье

неизвестности. Скука клише.

Неуютно садовым деревьям,

неуютно  остывшей душе.

 

Сразу гор потемнели отроги,

всплыли в памяти тексты молитв,

не смогли всемогущие боги

позитивный создать алгоритм…

 






Самонадеянна юность


Самонадеянна юность – подайте весь мир! –

драк не боится – пусть в ринге Кличко или Тайсон!

Путь на Парнас не труднее, чем путь на Памир,

только тоскливо там жить: покорил – и спускайся.

 

Пусть там пасётся крылатый коняга – Пегас,

нас же питают совсем не кастальские токи.

Век ХХI-ый не то, чтоб противник прикрас,

век ХХI-ый –  век жёсткий, вернее –  жестокий.

 

Стольких  иуд этот век породил неспроста!

Столько талантов (будь, проклят!) лежит по могилам!

Их единицы, кто дожил сегодня до ста,

даже империи возраст такой не по силам.

 

Рухнула! Тут же фашизм, словно плесень, возник,

ловко скрывавший до часа свою мимикрию:

у власть имущих Украйны навязчивый бзик,

проворовавшись,  валить всю вину на Россию.

 

Век  ХХI-ый – фантасты попали впросак,

негров на улицах  копы  гнобят и шмаляют,

в сквере студенты пустили по кругу косяк

дури кашкарской и феней блатной щеголяют.

 

Каин и Авель – не наших ли дней этот бред?

Вновь брат на брата идут, кровью всё пропиталось.

Ах, как мечталось: –  Я буду лиричный поэт! –

да для лирических строк тем почти не осталось.

 

Самонадеянна юность – всё рвётся вперёд,

верит в удачу – удачи все люди достойны.

Век ХХI-ый народы берёт в оборот!

Антинародны: политики, кризисы, войны.

 

Путь на Парнас не труднее, чем путь на Памир.

Был. Уцелел. Хоть сорвался с закрученных гаек!

Вот и случился я автором едких сатир,

век ХХI-ый лиричность мою отторгает.

 

А в небесах всё плывут корабли облаков,

звёзды гуляют, то вёдро стоит, то ненастье:

много Пегас потерял драгоценных подков,

да ни одной не нашёл я пока что на счастье…

 

 

 






И всё-таки он смог!


                                                Памяти С.Н.

 

Был Словом одержим,

слыл гением, поэтом,

тот презирал режим,

душой отверг и этот.

 

Кто небом одарён,

тот обречён на горе,

когда со всех сторон

неодарённых море.

 

Почил «народный» строй,

строй алчный был разбужен.

Он, с честною строкой,

как раньше, был не нужен.

 

Зато нужны шуты,
кривляки, скоморохи,
чтоб в гаме суеты
не всплыл трагизм эпохи.

 

О, графоманский бред,

который, впрочем, вечен!

Лирический поэт

не каждым был замечен.

 

Не каждому и он

суть открывал тетрадок.

Был, как в грозу озон,

стих чист его и сладок.

 

Он вовсе не пророк,

он выглядел так юно:

такой достался рок,

судьба, юдоль, фортуна.

 

Всегда во время смут,

как в шторм девятибалльный,

не откровений ждут,

а наглости брутальной.

 

 И всё-таки он смог,

средь завываний диких,

оставить пару строк

воистину великих.

 








Под раскидистой оливой


Под раскидистой оливой – и ночлег и ресторан,

пьяный бред закат услышал, а рассвет услышал стих;

и душевных, и сердечных накопилось столько ран,

что одной сплошною болью затопило боли их.

 

Подлый век сменил жестокий, – кто кого сменил? – врубись!

Счастье очень мимолётно, даже облик позабыт.

Повторяются лишь беды, словно кто-то их «на бис!»

всё зовёт, зовёт на сцену, в судьбы, в устремленья, в быт.

 

Без зазренья! Без закуски! Под оливой! Из горла!

Так и водится по-русски! За погибших здесь ребят!

Толку-то, что двухголов он, если тяма у орла

не фурычет, да и бошки друг на друга не глядят?

 

О, совковая Россия замутила окоём,

«Кукурузник» лысоглавый ловко Крыму дал под дых:

под трезубцем Украины, как на вилах, мы живём,

вся надежда, что сорвёмся, да останемся в живых.

 

Крым подарен кровным братьям! За единство! За семью!

Кто же яблоком раздора раскрутил нас, нагл и крут?

Надо стих кончать быстрее, а не то я затемню

ещё больше эту темень, что политикой зовут.

 

Дует ветер с горных высей от зари и дотемна,

то полыни дух приносит, то уносит хмель и сор.

Под раскидистой маслиной вот собраться бы с тем нам,

чтоб не пить, а просто слушать ветра с нею разговор.

 

Мусульманский месяц в небе, в нём же – православный крест,

небо чистое всё чаще, небу не к лицу раздор,

и куда я взгляд ни кину, всё мне видятся окрест

виноградники под солнцем, горы, лес, морской простор.

 

Что ещё для счастья надо? Чем ещё украсить мир?

Неужели не хватает нам ни воли, ни ума?

За Российский флот аренду Киев поднял, как вампир,

всё он кровушки российской не напьется задарма.

 

Под раскидистой оливой круглый стол в тени двора,

в полночь средь листвы чеканной вьются звёздные штрихи…

Ах, какие здесь когда-то мы встречали вечера!

Ах, какие здесь звучали тосты, здравицы, стихи!

 

14-07-2011



У    ВОРОНЬЕЙ    СКАЛЫ


У Вороньей скалы лобаны над водою взлетают,

в кромку берега бьёт за волною шуршащей волна,

все намеренья добрые, так повелось уж, в зле тают

или тают во зле, как хотите, но суть-то одна.

 

На откосах крутых тёрн колючий цветёт в Ай-Даниле,

громыхает бульдозер на склонах, когда-то живых,

здесь от дачных построек вдруг оползни ожили или

оттого, что погиб виноградник, он сдерживал их.

 

Я с подводным ружьём в мутнячок заплываю прибрежный,

слышу стук чешуи – это рыбины носятся в нём,

не узнать побережья, да, к слову,  и сам я не прежний,

не щадит ничего это время, в котором живём.

 

У Вороньей скалы пляж уютный природой был создан,

галька чистой была, искупался, лежи, загорай;

жаль былой красоты, только сетовать, думаю, поздно,

ничего не вернётся: ни юность, ни канувший рай.

 

Самосвалы пылят, лют строительный бум в Ай-Даниле,

мыс ползёт и ползёт, словно зэк, обдуривший конвой,

косяки лобанов до сих пор этот мыс не забыли,

по весне их сюда  властно тянет  инстинкт вековой.

 

У Вороньей скалы позабуду ли нашу палатку,

позабуду ль, как в ней написал я свой первый стишок:

всё подначивал Толик влюблённый в смешливую Татку,

всё гитарные струны рвал истово Тюрин Сашок.

 

А теперь всё в бетоне, всё  частное, всё под запретом,

здесь элита страны: тот банкир, тот политик, там –  тать:

лобаны, лобаны, как моя, ваша песенка спета

и не надо взлетать над водою, не надо взлетать…

 

Президент незалежной здесь строит хатынку над морем,

или строят ему, как ни скажешь, а всё не с руки;

я когда-то нырял здесь,  изучен рельеф акваторий,

а сейчас здесь кордон, в камуфляже  грозят мужики.

 

Над Вороньей скалой чайки с криками носятся нервно,

то к воде упадут,  то опять затевают свой круг,

слышал, местных уже не пускают сюда и, наверно,

это вовсе не трёп, потому что пустынно вокруг.

 

Вон мелькает буёк – это сети по дну натянули,

что им тут  рыбинспектор, у боссов и слуги под стать,

пусть приснится мне рай у Вороньей скалы, но засну ли

я сегодня спокойно, не знаю, но надо поспать…

 

13-09-2012

 

 







Скоро сад опустеет


Скоро сад опустеет, листвою забьются канавы,

осень тихо крадётся к природе, к душе и судьбе.

Скромность ценим весьма, только жаждем признанья и славы,

правда, в этом признаться стесняемся даже себе.

 

Бабье лето прошло, все туманы легли на отроги

Крымских гор и сползают, бывает, к подножьям подчас;

если я хроникёр, то, пожалуй, не очень-то  строгий,

потому что всегда южный климат капризен у нас.

 

Потому что всегда обмануться легко нам в погоде,

и частенько за это себя приходилось корить:

собирались на море, вчера было солнечно вроде,

а с утра задождило,  и начало к полдню штормить.

 

И уже мы с тобой от поэзии тянемся к прозе,

и забот полон рот, и успеть надо, в общем, везде.

Как Саади сказал: соловей не тоскует о розе,

если есть у него соловьята в укромном гнезде.

 

Дружно ласточки вдруг без хлопот собрались, улетели,

есть у них  и вожак свой, и лоцман, не нам ли укор,

ведь, подумайте сами,  а нами командуют те ли,

если что ни вождишка, то лгун, или плут, или вор.

 

Как-то так получилось, что их большинство в общей массе,

рьяно лезут во власть,  на приличья и честность – плюют…

А соседи с грибами пришли, собирали в Мелласе,

я не очень-то верю, грибные места не сдают.

 

И уже, слышал я, журавли собираются в стаи,

и уже, вижу я, всё грустнее становится сад,

скоро он опустеет, не сможешь, пожалуй, до ста и

сосчитать, как начнётся в саду и в судьбе листопад…

 






У последней пристани


Облака кисейные,         

 в них луна, как брошь,

 да судьба шоссейная –

 на колёсах сплошь.

 

 Помотали чудика

 запад, юг, восток:

 седина да пузико,

 да ума чуток.

 

Есть, что вспомнить, кажется,

не скобарь – поэт:

маслом хлеб намажется,

да икорки нет.

 

 У последней пристани,

 не попомня зла,

 посмотреть бы пристально

 на свои дела.

 

 Сын, книжонок дюжина,

 да базар-вокзал,

 да портвейна к ужину

 крымского бокал.

 

На погосте множится

ряд родных могил,

с горечью итожится

всё, чем раньше жил.

 

 Не скопил наличности,

 даже нечем крыть,

 на моей на личности

 не учитесь жить.

 

 Всё судьба шоссейная,

 на колёсах сплошь,

 облака кисейные,

 да луна, как брошь…

 

Было, было всякое,

вот и хлопочу:

рифмами позвякаю,

строчки всё кручу...

 








Опять на море шторм


Опять на море шторм,

гул мутный у мыска,

и колыханье штор,

и о тебе тоска.

 

Ты как в своей дали?

А волны шварк да шварк!

И Сальвадор Дали.

И на софе –  Ремарк.

 

И хочется туда,

где резок чаек крик,

где мог я без труда

к тебе зайти на миг.

 

Встречать с тобой рассвет

и провожать закат,
где жил я, как  поэт,

не зная боль утрат.

 

Зачем глядит в упор

с укором твой портрет?

Опять на море шторм,

опять покоя нет…

 

Качает корабли

в порту. Вороний карк.

А над софой – Дали.

А на софе – Ремарк.

 

Я знал, что мир жесток,

но был он и велик,

где без труда я мог

зайти к тебе на миг…

 

17-11-2018

 

ОБЕЩАЛА  ЖИЗНЬ  РАЗДОЛЬЕ


Затуманилась дорога,

как парное молоко:

далеко от нас до Бога,

мы от Бога далеко.

 

Я ли, ты ли, мы ли вместе,

не сподобимся никак:

дует ветер из предместий,

тянет из столиц сквозняк.

 

Вот и жизнь! И что нам делать?

Всё – не в масть. А масти –  жаль.

Озабоченность приспела,

перезрела грусть-печаль.

 

И уже опять, и снова,

чем живём – пошло на слом,

Всё надеемся на Слово,

да его всё не найдём.

 

Затуманилась дорога,

скоро, знать, пойдут дожди,

подожди ещё немного,

хоть немного подожди…

 

В небе – серо, в небе – скучно,

зябко, кофточку накинь! –

да, как в песне, однозвучно

колокольчик динь-динь-динь.

 

То ли в поле, то ль не в поле,

то ль в безлюдье, то ль в час пик,

обещала жизнь раздолье,

да судьба зашла в тупик…

 

18-11-2018

 






Сова


Ветер.  Разлетаются слова.

Веса, видно, так и не имеют.

Ухает за городом сова

в стороне, где кладбище темнеет.

 

Летние деньки уж не вернуть,

не вернуть елен и их парисов,

тяжело мерцает, словно ртуть,

море за аллеей кипарисов.

 

Звёзды в тучах прячутся, они

в ночь иную помогают думать.

«Мысли невесёлые гони!» -

сам себе советую угрюмо.

 

Я почти не помню летних дней,

что с того: пусть длится  жизнь и длится;

Боженьке, наверное, видней,

как моей судьбой распорядиться.

 

И в строку мне не собрать слова,

ветер сносит их, в ночи порхают.

Что же так за городом сова

ухает?  о чём она вздыхает?

 

А в саду гуляют тени, их

не унять в бессмысленной работе;

ветер подвывает, словно псих

с перепоя, что живёт напротив.

 

И не собираются слова

в стих, он не внушает им доверья:

ухает за городом сова

да в саду качаются деревья…

 






Я говорю вам


Здесь в лоции вошла приметой,

вблизи мемориальных плит,

та колокольня,

что ракетой

взметнулась в небо –

и летит!..

Подует с моря ветер плавный

и заревом, у самых гор,

собор сверкает православный –

святого Невского! – собор.

А краны грузового порта

кивают солнцу.

Бьёт прибой.

Над морем теннисные корты.

Ай-Петри замок родовой.   

Здесь есть весь мир. И нету риска.

Здесь на рожон не надо лезть!

И чтобы снять буран Норильска,

его, конечно, снимут здесь.

В калейдоскопе дней весёлых,

пусть и на вечный став прикол,

плывёт куда-то «Эспаньола»

на фоне движущихся волн.

Здесь Горький бронзовый над пляжем

в людском потоке.

И сосна.

В бездонном небе звёзды пляшут,

когда влюблённым не до сна.

А синь небес вокруг такая!

Сравнить?

Но с чем? –

(продолжим ряд!) –

как знаменитого «Токая»

неповторимый аромат.

А тот дворец! – в магнольном воске!

Ведь это здесь стихи как есть

читал крестьянам Маяковский

и шёл по Набережной здесь.

И это здесь средь молний блицев,

сверкавших в кружевах ворот,

шла конференция Великих,

что Ялтинской весь мир зовёт…

Татарской сливы ствол упрямый

растёт в стене, как на лугу.

Кизил-Кая буддийским храмом

стоит над городом в снегу.

А ниже – стройные  высотки

и виден чуть автовокзал.

Мне не вложиться  в стих короткий,

а сколько б я ещё сказал!

Здесь столько музами навеяно

в тех переулках, что тихи…

И домик Надсона с Бассейной…

И Заболоцкого стихи…

А Белой дачи сад изысканный,

где чеховской харизмы флёр..

Здесь до сих пор ставридку  низками,

как греки, вялят  до сих пор.

И я здесь рос. Бродил здесь в парке.

И, словно вспышка, в летнем дне,

шла женщина по мокрой гальке,

по звёздам словно, шла ко мне.

Над речкой по аллее  Чехов

к Синани шёл.…  Журчит вода… 

Кто в Ялту раз всего приехал,

стремиться будет вновь сюда!

О город песен, встреч, историй!..

Вам будут сниться вдалеке:

платан раскидистый над морем

и чайка в бухте на буйке.

Я говорю вам:  – Этот город

слова бессильны описать,

как волн прозрачных

плеск и шорох,

как неба

эту благодать!..

 








Я - крымчанин! - родился в России!


Я крымчанин, в России родился,

да подарен был нэньке мой Крым;

где родился, там я и сгодился,

хоть и нэнькою был нелюбим.

 

Всё смотрела она с подозреньем

на крымчан, что-то грезилось ей,

и ложилось гнетущею тенью

подозренье на судьбы людей.

 

Заставляла балакать на мове,

от корней отказавшись своих…

Приезжали на отдых панове,

дав понять, что холопы мы их.

 

То Хрущёв нас подставил, то Ельцин,

присмотреться – одна у них суть…

Ах, какие во власти умельцы!

Как умеют народ обмануть!

 

Дважды предан был Крым, я считаю.

У политиков общая масть.

И сбивались бандеровцы в стаю,

то есть банду, подмявшую власть.

 

Время шло. Стали мы нацменьшинством.

Стал герой тот, кто враг был вчера.

Но крепчало в народе единство

и решили крымчане – пора!

 

Референдум наш – ой, не по духу

тем панам!  Но скажу наперёд:

Им не дали поднять заваруху,

несгибаем в единстве народ.

 

Севастополь недаром Российский

Флот лелеял структурою всей!

А элита у нэньки – расисты

и предатели всяких мастей.

 

Сколько б черти меня не носили

по судьбе,  предрекая суму,

я – крымчанин! – родился в России

и я счастлив, что в ней и умру!

 






Симферопольская сага


Шатёр-гора – по-тюркски Чатырдаг.

Неаполь-Скифский. Керменчик… Топоним

почти забыт. И, ускоряя шаг,

навряд ли мы его уже догоним.

Вот Ак-Мечеть – понятней.… Всё ж тот мир

Давно в былом, Сейчас юдоль иная.

Долиною торопится Салгир,

среди садов и тополей петляя.

Весь Симферополь, проходя насквозь,

у набережных бег придержит малость,

Салгир, наверное, и есть та ось,

вокруг которой жизнь всегда вращалась.

Недаром мы брели к нему с тобой,

прости, я нашу тайну приоткрою,

и мелодично что-то пел прибой

на море Симферопольском весною.

В дыму акаций, в мареве катальп

из слов простых слагается вдруг сага.

Ведь даже склоны знаменитых Альп

весной беднее склонов Чатырдага.

Растут дома – в долине, вдоль шоссе.

Вот минарет, а там вон – пара сразу.

Уже сегодня понимают все,

что родину не зачеркнуть указом.

Проплыл троллейбус. Начал дождь идти.

Ах, если б можно жизнь прожить сначала!..

Расходятся, чтоб не сойтись, пути

у железнодорожного вокзала.

Опять, прошу прощенья, я о нас

сказать хочу, хотя нет-нет, не надо…

По Пушкинской взбежала на Парнас

поэтов симферопольских плеяда.

Да жалко, что чуть-чуть познаменитей

и, глядь, уже в иные мчат края.

Связало нас с Москвою столько нитей,

где, кстати, не последняя твоя.

Но это так, лишь к слову, я и сам

побегал по земле, где ветер дул всё,

но только  к милым крымским небесам

уже совсем – не сглазить бы! – вернулся.

Вновь в лабиринтах переулков я

подошвы бью, забыв о всякой лени.

Представь, в том сквере всё стоит скамья,

ну, помнишь, – наша! – у кустов сирени.

Спешат девчонки в университет,

смотрю вослед, вот так же ты спешила,

у юности грехов, пожалуй, нет,

которых бы нам память не простила.

Лишь сожаленья… Дождь идёт иль снег,

Стрельца созвездья, Девы или Рака,

нам подлый и жестокий выпал век,

не смогший нас ожесточить, однако.

Я вспоминаю, как сухим вином

глушил разлуку и как сердце ныло,

всё это было, кажется, давно

и, кажется, совсем недавно было…

А город хорошеет.  И притом

он выглядит свежо и колоритно,

стихов о нём написан целый том,

а всё равно конца стихам не видно…

 






Осень судьбы


Осень судьбы догорает неярко,

дни облетают,  им не помочь.

Сникли салюты, лишь электросварка

не затухает на стройке всю ночь.

 

Полночь, не полночь, заходятся дрели

визгом коротким, истошным до слёз.

Тихо предзимье скребётся у двери,

словно дворовый простуженный пёс.

 

Утром пойду на бульвар, где каштаны

буду на клумбах с детьми собирать.

Поздно, наверное, строить мне планы

и о любви небывалой мечтать.

 

Осень судьбы догорает неспешно,

дни облетают, раздеты сады.

И рассмотрел на макушке я плешь, но –

это пока между нами.  Лады?

 

08-11-2018






Какой же ты поэт?


        (штришок к портрету)

                                                          И.Ч.

 

Подмял инет, рунет,

трещишь на сайтах, в чате…

Какой же ты поэт,

коль нет стихов в печати?

 

Язвишь, гнобя  других,

пиаришься до дрожи,

а задушевный стих

создать не можешь всё же.

 

Не можешь, говорю,

бьёшь клавиши сторуко,

на раннюю зарю

брюзжишь, что та старуха.

 

Стал пародистом вдруг!

Пародии, как сплетни:

в них самый близкий друг

звучит, как враг последний.

 

Завидуешь, кляня

удачливых в ютубе,

и даже на меня

кривишь ехидно губы.

 

Моих книжонок пять –

твой гнев, твоя  забота:

умолкнешь и опять

шипишь сквозь зубы что-то…

 

Не меркнет неба свет,

и пыл твой зря растрачен:

какой же ты поэт,

коль нет стихов в печати?..

 

 

КАКОЙ  ЖЕ  ТЫ    ПОЭТ? - 2

                                              В.М.

 

 

Я заново прочёл

твой стих витиеватый,

в нём, с прилежаньем пчёл,

зарифмовал слова ты.

Усердью твоему

воздал, да и таланту;

ты много лет тому

назад

был дилетантом.

А ныне – всё путём,

всё так, как надо, спето,

но, извини, притом

так и не стал поэтом.

Что этому виной?

Ритм ровный, слог напевный.

Но строчки ни одной

не встретить задушевной.

Какой же ты поэт,

в чём смысл твоих творений,

коль состраданья нет

и горестных прозрений?..

 

 

 

 

 

 












На цабловку!


Виноградники убраны, но ещё винограда полно.

По пакету маслят мы набрали на скосе в Форосе.

Дикий пляж Симеиза омывается тёплой волной

и нудисты его покидать не спешат, хоть и осень.

 

Просто летний ноябрь –  так  случается часто в Крыму,

не желтеет листва, заросли ежевикой сараи.

Я стаканчик портвейна под вечер привычно приму,

я не пьяница вовсе, но кровь молодая играет.

 

А девчата в футболках и шортах куда-то бегут

и, в бездонности неба, что ангелы, чайки всё реют,

но паук-крестовик обустроил свой хитрый батут

между веток шиповника, или гамак, что вернее.

 

А в России огромной давно не в диковинку снег,

он растает, да вдруг сыпанёт иль дождём, или градом…

Голубиные стаи вершат ежедневный набег

на шпалеры с подвяленым солнцем уже виноградом.

 

Даль морская, как зеркало, даже парит горизонт,

на мели серебрится чуларка, снующая шустро,

и порхающих бабочек наш привлекает газон,

на котором цветут хризантемы бордюрные густо…

 

Виноградники убраны, но остался висеть нестандарт.

«На цабловку* пойдёшь? – вопрошает лукавая Зина…

Вновь у местных умельцев проснулся дремавший азарт –

собирать все остатки и делать домашние вина.

 

«Ну, а как же!» – смеюсь, доставая походный рюкзак.

С Зиной я пошутить обожаю, чего уж там, каюсь,

и Петро Зинаидин огромный нам кажет кулак,

он не может пойти, на дежурство своё собираясь…

 

*    На цабловку! – (цабловать!) – собирать остатки винограда на, уже убранных и не охраняемых, виноградниках.  (местное)

 

 








Авантюрист


Не надо мне мигать, мигалка,

сирена – не сирень:

менты, как беркуты за галкой,

за мной гоняются весь день.

На серпантинах поджидают,

в засадах стерегут мой путь,

как будто я чечен Дудаев

иль террорист какой-нибудь.

На трассу и не суйся даже,

готовят перехват уже,

мне надоело жить в мандраже

и в мандраже!

А что я сделал? Ну, промчался,

не сбавив скорость, где их пост,

но я же Крымом любовался,

а Крым – непрост!

Крым – это божии красоты! –

вязь горных рек.

Отстань же, мент, отстань, ну что ты

за человек?

То кипарисы, то миндали,

то моря гладь…

И вот-те на! Жму на педали,

срываясь, … блин,

от их сирен, от их мигалок,

от алчи их;

я сам себе немного жалок,

но я – не псих.

Я  оторвусь от них, вот крест, ну

вираж и – фью!

Я, если разобьюсь, – воскресну! –

но их ушью!

Я с детства знаю эти взлёты,

паденья вниз,

не нарушитель я, ну, что ты? –

авантюрист.

Не первый раз судьбой играю,

судьбу кляня,

а близок аду или раю –

решу  не я…

 

 






Мы не готовы


20-ый год, XX-ый век,

боль прошлых дней, строка, на кой мне?

На человека человек

пошёл в гражданской  дикой бойне.

 

И до сих пор я не пойму,

зачем тянусь всё к этой теме:

могилы братские в Крыму

то здесь, то там  находит Время.

 

Град простучит, что той картечью,

по крышам, заклубится смог,

а мой отец погиб под Керчью,

их батальон там весь полёг.

 

И брат его в разведке сгинул,

выл ветер nord, была зима,

я тьму тех дней строкой раздвину,

а там стоит другая  тьма.

 

Считай, что весь XX-ый век

запачкал кровью честь и имя:

на человека человек

шёл под знамёнами лихими.

 

Паучью свастику звезда

советская смела, – в отвал вся! –

я тоже думал – навсегда,

я, оказалось, –  ошибался!

 

Век XXI-ый – кровь свежа!

Зачем нам войны?  Что итожить?

То ль дьяволу – для куража!

То ль Богу – чтоб святых умножить!

 

Зачем средь лета валит снег?

Зачем кончаем праздник рвотой?

На человека человек

идёт, чтобы убить за что-то.

 

Нас бьёт судьба не в глаз, так в бровь!

На гребне бешеном прогресса

нацизм, как плесень, вылез вновь:

в крови – майдан, в огне – Одесса.

 

Взрастили нелюдей вожди,

взведя, как часовую мину,

и слёз лишаются дожди,

их выплакав над Украиной.

 

А в звёздном небе – благодать.

А воздух сладкий – лишь в Отчизне.

Мы все готовы воевать

и не готовы, значит,  к  жизни…

 

 








Но пушкинским огнём горишь ты


Я трижды был на грани смерти,

но грани той не преступил.

Хотите  верьте иль не верьте –

на грани смерти трижды был.

 

Не на войне – там все на грани! –

не в добывании деньги:

под сердце пулею был ранен

ментовской в мирные деньки.

 

Тонул, с ножа сорвался в драке,

смог в камнепаде устоять;

пусть кто-то скажет –  это враки! –

да жизнь прошла – к чему мне врать?

 

Зачем-то всё ж судьба хранила

на, видно,  нужные дела:

друзей по ходу хоронила –

хороших! –  не уберегла.

 

Зачем пишу сейчас об этом,

не трогая достойных тем?

Стал узнаваем средь поэтов,

ужели  берегла затем?

 

Но Крым  мой я воспел, восславил,

вписался в авторский оркестр,

о Ялте пел, о Балаклаве,

о милом каждом уголке.

 

Крым не был обойдён вниманьем

поэтов, Музою самой,

но тешусь всё же пониманьем,

что нужен был и голос мой!

 

Гремят поэзии потоки,

как реки  по весне с плато.

О Крыме пушкинские строки

ещё не превзошёл никто!

 

Но пушкинским огнём горишь ты,

не рвётся всё судьбины нить.

На грани смерти был я трижды,

чтоб чудо жизни оценить!..

 

 

 






Увы, нам и ах!


Бравурная музыка смолкла

и ясно так стало уже,

что вой одинокого волка

понятен и близок душе.

 

И ритмы лихих рок-н-роллов

уже – в чём признаюсь, скорбя, –

для особей разного пола

 намного моложе тебя.

 

Увы, нам и ах!  Что поделать?

Безжалостен времени лёт!

И всё же душа не напелась,

хоть реже и реже поёт…








Вновь осень гуляет в Крыму

 

    

                                э л е г и я                                               

     

                                                    Наш адрес – Советский Союз

 

Каберне и мускат, каталон и шасла, бычий глаз,

изабелла по краю: не знаю, что может быть краше.

Виноградные лозы – вот летней беседки каркас,

виноградные грозди – осеннее пиршество наше.

 

А в беседке той – мы: Таня, Толя, Светланка и я;

жизнь ещё нас не била, и мы веселимся беспечно,

черноморского бриза ласкает нам лица струя,

и струится беседа, под тосты и смех, бесконечно.

 

Жизнь не может быть светлой в, хлебнувшей кровищи, стране.

Вот и юность прошла, есть, что вспомнить с улыбкой устало.

О, разрушился мир в беловежской хмельной стороне,

и теперь мы в стране, только родины вроде не стало.

 

За границей осталися внучка, невестка, сынок,

и такое в  душе, словно глянул нечаянно в бездну,

и уже президент незалежной – ну, чем не кино? –

привечает бандеровцев, как патриотов любезных.

 

Но не будем о грустном.…  Вновь осень гуляет в Крыму:

вместе с палой листвой поброжу по аллеям я с нею;

я любые потери от жизни пойму и приму,

но потерю любимых понять не могу, не умею.

 

Нашей старой беседки уже не найти и следа.

Каталон  и шасла, их растила ещё моя мама.

Налетев саранчой, нувориши везде без стыда

понастроили вилл, ресторанов и прочего хлама.

 

Даже Сад Городской захватили стройбанды на треть:

магазин вместо роз, вместо пальм – элитарная  хаза;

и уже, чтоб на море без разных помех посмотреть,

надо в горы идти иль на пляж, что забит до отказа.

 

Тьфу, опять я о грустном!..  Ставридку  несут рыбаки,

и над гаванью ялтинской радует взор панорама:

мне на холм Поликуровский нравится из-под руки

посмотреть, где воскрес облик  светлый престольного храма.

 

Иоанн Златоуст. Знаменитый наш Невский собор.

Кипарис потемнел, тополь сбросил лимонные листья.

А вокруг – прихотливою линией – контуры гор,

по которым прошлась уже осень прощальною кистью…

 

13-10-1994

 






Неискренность


Неискренность обыденна, привычна;

знакомый мой неуважаем мной:

он говорит, а я беру в кавычки

слова его, и смысл уже иной.

 

В кавычках плюс – уже как будто минус;

завистник мой совсем лицом стал жёлт:

он призывает – с места я не двинусь,

он обещает – знаю, что солжёт.

 

А всё равно ведь часто попадаюсь

в те сети, да и сам я в них плыву:

в своей неискренности я, бывает,  каюсь,

но чаще безотчётно с ней живу.

 

Политика – неискренности мама,

святое в ней  всё смешано с дерьмом,

а мы ей голоса свои упрямо

на выборах, как зомби, отдаём.

 

Святая ложь! – неискренности  знамя,

мы ей и подлость (вдумайтесь!) простим:

и правда, распинаемая нами,

давно смешна уже и нам самим.

 

Неискренность обычна, повсеместна,

порой лечебна, а порой – как яд:

мне слушать лесть в мой адрес, право, лестно,

обидно, если долго мне не льстят.

 

А кто из нас на лесть не попадался?

Кто ей давал отпор, да и когда?

Я сам уже настолько изолгался,

что сам себе не верю иногда…






Причал на сваях


Джазмены смолкли, слышен говор волн,

вернее – шёпот; краб сидит на свае;

любая власть – насилье, произвол,

хорошей власти нет, ну не бывает!

А власть любви? Власть нежности?..

Окстись!

Слова несовместимы! Я-то знаю…

Я собирался к полночи  пройтись

над морем, и, как видите, гуляю.

Власть – это власть! Любовь – любовь и есть!

(Они на разных грядках в огороде!).

А к власть имущим редко слово честь

и честность (мы не дети уж!) подходят.

Любовь к вождям – не у меня в крови,

к элегиям я склонен, а не к одам.

Я знаю цену дружбе и любви –

не раз я ими предан был и продан.

Что заслужил, то, знать, и получал,

себя достойны мы, – я не заною;

спит под луной на сваях мой причал

и серебрится море под луною.

Я что, не прав?  Да оглянись назад!

Так иль иначе все знакомы с темой:

у каждого ведь был по жизни ад

политиками созданный, системой.

Все войны от политиков, увы,
вот асы по обману и притворству,
недаром же, чтоб выжить, у травы
весенней обучаемся упорству.
Всегда ведь – от тюрьмы и от сумы
не зарекайся! – поговорка рядом,
и в мире даже лучшие умы
губили власти, если было надо.

Чиновники борзеют всех мастей,

что в Киеве дерут, что в Армавире,

и от демократических идей

 всё больше  шовинизмом пахнет в мире.

 

13-07-2012

 

 








Чеховская гимназия


Чеховская гимназия,

светоч в моей судьбе,

в жизни ни в коем разе я

не изменял тебе.

 

Учителей забуду ли

тех незабвенных лет:

дни бесшабашной удали,

знаний высокий свет.

 

Все не припомню даты,

школьная жизнь – как песнь!

Хаживал Чехов когда-то

по коридорам здесь.

 

Гуманитарный вирус

сеяла тень сия:

вот и пошёл по миру

с музой в душе и я.

 

Столько трудов и пота!

Школа – подумай сам! –   

нашим большим полётам –

взлётная полоса!

 

Чеховская гимназия,

школа моя  №  5* ,

памятью (вот оказия!)

в юность спешу опять.

 

Школьный спортзал, гимнастика,

мудрость учителей,

староста класса – Настенька

с небом бездонных очей.

 

Здравствуйте, Марьиванна!

(строг директрисы взор!)

помнится, как ни странно,

 голос ваш до сих пор.

 

Катеты, теоремы,

суффиксы, час труда,–

ах, далеко не все мы

с ними дружили тогда.

 

Голубь с электролинии

видел мои грехи,

как на уроках химии

я сочинял стихи.

 

В самой душевной фразе я

школьных почту друзей,

Чеховская гимназия,

светоч судьбы моей.

 

* Ялтинская гимназия им. А. П. Чехова одно время называлась школой № 5.

 






Тяга к морю


Тяга к морю других увлечений сильней – это факт;

тайны манят глубин, восхищают морские просторы;

только шторм настоящий мог сделать нам краткий антракт,

чтоб мы вспомнили в нём вдруг про лес корабельный и горы

 

Это крымской природы божественный триумвират,

он открыт для души, и почти не бывает он в гриме,

а кто видел росу на рассвете под тыщу карат,

тот плохого уже никогда не напишет о Крыме.

 

Я бродил по яйле,  я облазил все горы почти,

воду пил я, прошедшую фильтры могучие карста,

восходящего солнца к вершинам касались лучи

и приветствовал с них  восходящее солнце я часто.

 

Тяга к морю сильней – это факт! – увлечений других,

поражения знал, но и праздновал часто победы:

на подводной охоте мы столько чудес дорогих

повидали, что жизни не хватит о них всё поведать.

 

Чайки плавно парят над зеркальною бухтой моей;

мы ныряем ко дну, и стараемся делать всё  плавно;

много в мире других,  удивительных тоже, морей,

но у Чёрного моря бледнеет харизма их явно.

 

Балаклава и Керчь, Севастополь и Ялта, Форос;

дельтаплан мой под солнце взлетал современным Икаром;

и недаром в Крыму я родился поэтом и рос,

черноморские ветры меня обласкали недаром.

 

Увлечений других – это факт! – тяга к морю сильней,

вдаль смотрю по утрам я из рощи античных фисташек:

много синих морей, да у Крыма-то море синей,

потому что родное, и, значит, любимое, наше…

 

 








Тучи разгонит ветер


Тучи разгонит ветер!

В солнечных мир лучах!

Думайте о поэте

и о его стихах!

 

Может, он зря тоскует,

жизни ловя штрихи?

Не поминайте всуе

плохо его стихи!

 

Веру в него вселите

в нужность его труда!

Мало кто долгожитель

в сонме поэтов. Да!

 

Мало кто мог осилить

злой произвол властей.

Думайте о России

и о поэте в ней!

 

Тучи разгонит ветер,

так повелось в Крыму!

Думайте о поэте,

Веру даря ему!


01-10-2018


 О   СЕБЕ

(скромненько)


Мог врезать правой

промежду глаз,

недаром Славой

слыву у вас!

 

К тому ж поэт –

ас асов лирный!

Я был – валет,

стал – туз козырный!

 

Я славлю Крым –

рать мест родимых,

неуязвим

средь уязвимых.

 

Морской простор,

гор профиль классный

и чаек ор –

мне всё подвластно!

 

Своим врагам –

козлам и мопсам,

дам по рогам,

владея боксом!

 

А на плато,

где путь мой ясен,

спою про то,

как мир прекрасен!

 

Как редкий сплав,

как дар икаров,

я – Вячеслав

Егиазаров!


01-10-2018

 



 

 

 

 







Монеты


(из цикла «Подводная охота»)


Под Ай-Тодором тишина,

проходят волны вскользь с шипеньем,

а в бухточке, почти у дна,

парят медузы с тихим пеньем.

Иль показалось мне? Да нет,

я сам ныряю тут с рассвета;

да и какой же я поэт,

чтоб не расслышать пенье это?

Пронизан солнцем каждый метр,

бегущих волн подвижны складки,

давно я в этом деле мэтр,

и «крыша» у меня в порядке.

И потому я попрошу

мне верить на слово беспечно,

ведь знаете, что моря шум

хранится в раковинах вечно.

И я, как раковина, я

запомнил всё и вся – вот крест вам! –

когда подводная струя

несёт меня над рыбным местом.

А я парю, я невесом,

я у судьбы самой в фаворе,

тень на песке моя, как сом,

колышется, хоть нет их в море.

С ружьём гарпунным под водой

скольжу над водорослью длинной,

наткнусь на ската, – боже мой! –

любуюсь этой образиной.

А краб бочком, бочком, бочком –

и в щель – на ретираду скорый! –

над зеленухой и бычком

горбыль колышется матёрый.

Блестит кефаль среди камней

и к ней подкрасться очень надо,

когда плывёт она ко мне,

не шевельнусь я даже взглядом.

Что взгляд?  И мыслью не моги

коснуться – всё читает кожей,

у рыбы тоже есть мозги,

но, к счастью, маленькие всё же.

Зато инстинкты!  Миг – и нет!

Блеснула мгла жемчужным светом!

Креветок лишь кордебалет

у дна, взмутнённом в  месте этом.

И я выныриваю за

скалой, волна, плеснувши, всхлипнет,

и солнце мне слепит глаза

и, как монеты, блики сыплет…

 






Очки


(шутливый экспромт)

Смотрю на вас и плохо вижу Вас
И в профиль, и, к чему скрывать, в анфас,
Но вот я взял,  на нос надел очки –
И все проблемочки!

 

Ах, вновь тебя из вида потерял,

Портвейна, что ли, вновь перекирял?

Ехидно шепчешь ты: поправь очки,

Слова, как пьявочки.

 

Хожу в толпе – все на одно лицо!

Не проскочить бы нужное крыльцо!
Но вот я взял, и нос одел в очки –

Приветик,  девочки!..

 

-J)))






Звони и приезжай!


                                      О.И.

 

Я пережду,  пока спадёт жара,

с веранды выйду в сад, люблю там тень я.

У персиков такая кожура

румяная, что просто обалденье!

Ты помнишь сад наш? столик? две скамьи?

Там бриза с гор стихали все потоки.

Под вечер запевали соловьи

и буйствовали в гуще крон высоких.

Бывало песен Танича слова

тянуться заставляли к сигарете,

сквозь листья небосвода синева

казалась самой синею на свете…

На Пушкинском бульваре гам и смех,

народу там, как грязи, то бишь – пыли.

Инжир, айва, и грецкий мой орех

тебя, надеюсь, тоже не забыли.

Звони и приезжай! Характер твой

люблю, он, как напев молдавской дойны;

вблизи шумит накат береговой

ритмичный и, как голос твой, спокойный.

Ты вспомни нашу битву за доской

за шахматною – в маминой квартире.

Я и сейчас, борюсь когда с тоской,

хожу всегда с е2 на е4.

А я живу от моря в двух шагах,

чем, изъясняясь чуть витиевато,

тебе и объявляю снова «шах!»

и вряд ли сможешь ты избегнуть «мата!».

Не каламбурь! Я до сих пор люблю

в мечтах себя представить графом, лордом,

и чайки вслед несутся кораблю,

чтобы на вантах прокатиться гордо.

Ты приезжай! У нас уже жара

не жарче, вспомни, маминого плова,

а персиков румяных кожура

такая, что балдею, право слово…

 

 





 

 

 








Этой поре не противник нисколько я


 

Жар не сдаётся, но день всё короче и

быстро сгущается тень,

на паутине повис озабоченный

в центре паук, как  мишень.

 

И сентябрём уже дали повеяли,

стал  потемней небосвод;

гляну вперёд ли, левее, правее ли –

осени вижу приход.

 

Этой поре не противник нисколько я,

рыжики, дичка, фундук,

жаль только,  время, как квакушка скользкая,

всё ускользает из рук…

 

12.09.2018

 

 

ДОЖДЬ  ПРОШЁЛ


Дождь    прошёл – листья ожили, посвежели.

Потянувшись, пёс вывалился из конуры.

И дышать легко, и легко забывать недели

изнуряющей нас жары.

 

В море мутном вода постепенно светлеет,

солнце в тучах белеет навроде груздя,

и с тобою встретились мы в аллее,

как было условлено, – после дождя.

 

Мир самоочищается, как задумано Богом,

паучок распускает, латая тенёта, парчовую нить,

и общаться с тобою мне хочется высоким слогом,

то есть думать стихами  и говорить…

 

08. 09. 2018

 






Однолюб

МНЕ ЖИЗНЬ   ПОДДАВАЛАСЬ,   КАК СТИХ!


Мне жизнь поддавалась, как стих, что строптив и упрям,

зигзаги мои не поправить годам и рейсшинам,

мне кланялись волны, коль кланялся я их морям,

мне кланялись горы, коль кланялся я их вершинам.

Клубок анаконд – вот что значит сплетенье ветвей

средь скал земляничника в возрасте древнем, библейском;

друзья становились врагами, и жёг суховей

обид и предательств, и прочих исчадий плебейских.

Но я уяснил: справедливость – не выдумка, нет,

в скрижалях нездешних всё врезано чёткой резьбою,

и если судьбою задуман я был как поэт,

то им я и стал, как ни спорил с упрямой судьбою.

Я боксом владел, я стрелял, словно снайпер, как бог,

нырял я в морские глубины, исследовал реки,

но этот гипноз, эта магия пушкинских строк,

они незаметно в полон забирают, навеки.

Я крымскую тему от них, словно дар, получил

и ясно я понял, что с ней неразлучен я буду…

…Оранжевым крокусом солнце роняет лучи

на травы яйлы и на скалы с названьем – Верблюды.

На степи Селены свет слабый стекает в ночи,

холмы Тарханкута бредут в нём, как будто слепые:

сарматы и скифы, и готы, как тьмы саранчи,

прошли и исчезли во времени, да и другие.

Фиорд Балаклавы всё помнит тела субмарин

стальные, и планы политиков амбициозных,

его, за Гомером вослед, воспевали Куприн

и сам Паустовский – такой здесь для творчества воздух.

А город мой белый у моря лежит на холмах,

он Чехова помнит, в нём Горький бывал и Набоков,

кто только о нём не писал, восторгаясь, в стихах,

сам Бродский ему посвятил знаменитые строки.

Трезубец Ай-Петри, как в рыбу, вонзился в закат,

тот яростно бьётся, трепещет, но всё же слабеет,

и, если по-честному, я, лишь в одном виноват,

что крымскую тему закрыть никогда не сумею…


. ОДНОЛЮБ

 

Повторяться, знаю, плохо,

суд зоилов в этом крут:

повторяется эпоха

склок, предательств, распрей, смут.

Круг  замкнётся, снизим бред свой,

 доверяя вещим снам,

даже, мне сказали, детство

в старости приходит к нам.

Повторяться плохо, всё же

 есть нюансы у всего:

друг на друга мы похожи

внешне. Что же из того?   

И любовь к родному краю

повторяется – так что ж? –

я словами не играю,

я гоню от правды ложь.

И меня в самоповторах

уличаешь ты, а зря:

нет поэтов, у которых

этот грех найти нельзя.

Жизнь несётся то спиралью,

то кружит, то рай, то ад,

грезишь невозвратной далью,

но всегда спешишь назад.

Дом зовёт и город детства,

крепок их магизм и хмель,

никуда от них не деться

хоть за тридевять земель.

Возвращаясь к старой теме,

так шепчу, совсем не груб:

я всегда любуюсь теми,

кто, по сути, однолюб.

Чтоб глазищами сиял ты,

вновь узнав её штрихи,

я опять проулкам Ялты

посвящу свои стихи…

 

 

 

 

 







Стихи проходят через сердце Новая ссылка

https://yandex.ru/video/search?filmId=5632383512557537518&text=%D1%81%D1%82%D0%B8%D1%85%D0%B8%20...


Этот видеофильм  получил в Киеве Гран-при "Хрустальный венок".






Лето кончается


Лето кончается, лето кончается,

падает с дерева плод,

даже москиты меньше кусаются,

чувствуя лета уход.

 

Скоро листва порыжеет, скукожится,

всякий ведь с этим знаком;

грусть и печаль почему-то всё множатся

с каждым ушедшим деньком.

 

Весь виноград уже собран и голуби

бродят вальяжно везде,

в бухте луна, как отверстие проруби,

в льдистой мерцает воде.

 

Август уходит, печалиться нечего,

славен сентябрь на земле,

но почему-то опять этим вечером

вспомнилось мне о зиме.

 

Снова подумалось о быстротечности

жизни. Мгновенья лови!

Ах, как мечталось о славе, о вечности,

о настоящей любви!

 

Но повзрослев, поумнев, стали строже мы.

Глядя на завязь хурмы,

перед прощаньем с деньками погожими,

стали посдерженней мы.

 

Лето кончается, лето кончается,

вечера близится тень,

и паучок в центре сетки качается,

словно бы в тире мишень…


30. 08. 2018

 

 









Августовская ночь


Луна в заснувший сад прокралась незаметно,

в сплетении ветвей то гаснет, то блестит,

и тополь в серебре следит уж не за ветром,

не  может от луны свой взгляд он отвести.

 

Счастливые сверчки в кустарниках ликуют,

роняют фонари к оградам  бликов медь,

мрак полночи в саду забился тупо в тую

и в кипарис, чтоб в них луну пересидеть.

 

Я жду приход стихов к окну подсев поближе,

я не включаю свет, мне этот кайф не нов,

я, как сова в ночи, всё слышу и всё вижу,

я жду приход стихов, я к встрече их готов.

 

А город чутко спит, кварталы спят, лишь где-то

то шёпот прозвучит, то вздохи, то смешок,

наверно, для души Всевышний создал лето,

поэтому душе легко и хорошо.

 

Поэтому она  весь мир простить готова,

на желчность мыслей злых она ввела запрет,

дневную суету в квартале припортовом

сменила тишина, которой равных нет.

 

И в этой тишине парят слова и рифмы,

и лёгкий их полёт вдруг ощущаю я;

душе нужны стихи, недаром любим их мы,

как чудо, как вино, как трели соловья.

 

В открытое окно вплывает их дыханье?

Я так легко сейчас их постигаю  суть!

Уже земная жизнь осталась там, за гранью,

где мира суета, и можно отдохнуть.

 

За сквером городским мятежно дышит море,

колышутся над ним то лунный свет, то тьма,

на звёздную пургу пора бы мораторий

вводить – такая в небе кутерьма!

 

Когда метеорит вдруг падает оттуда,

коснувшись моря так,  что там шипит вода,

душа  замрёт, полна предощущеньем чуда,

как перед вдохновением всегда…

 

 

 

 






Nord - west


Как ненадёжно всё, как переменчив мир,

я так бы не сказал, когда б не эта малость:

казалось бы, надёжным был ориентир,

да в дебри он завёл, как позже оказалось.

Опять погнал волну на скальный мыс nord-west,

с шипением бегут барашки вперевалку:

политикам иметь народ не надоест,

поскольку мы, народ, – надёжная давалка.

Поскольку нас иметь – почти уже не труд,

поскольку мы уже не видим в этом горя…

Когда-нибудь валы мыс всё же перетрут,

а может, пересохнет даже море.

Но всё-таки – когда?  Ах, это не вопрос!..

Там, где мерцала гладь ещё недавно  ртутью,

беснуются валы, и медный купорос

морской живой воды уже сменился мутью.

Надёжный скальный мыс уменьшился на треть,

пляж смытый не создать песком из полимеров,

и там, где бьётся жизнь, гуляет рядом смерть,

и этому везде достаточно примеров.

Вновь гонит шквальный шторм на скальный мыс nord-west,

задумчив астроном - на солнце много пятен,

и рать скорбящих вдов сменяет рать невест,

и сей круговорот естествен и понятен.

Как переменчив мир, как ненадёжен он,

как постепенно в нём берёт своё усталость:

нам кажется, что мы живём с ним в унисон,

окажется, что это лишь казалось…

 

 






Свет


                                    Аз есмь  свет

 

Под утро стих борей и воцарился штиль,

скорей пойдём гулять, а то ещё вернётся;

не надо о судьбе писать неправду – иль

ложь надоест судьбе, и счастье отвернётся.

 

Не надо на себя примеривать всю боль,

которую хлебнул твой век в твоей отчизне,

и если повезло, и снизошла любовь,

к тебе, то вот и ключ к великим тайнам жизни.

 

На искренности наш замешан весь лиризм,

и ложь всегда видна, как фальшь в нестройном хоре.

Январский солнца шар, пылая, всходит из

эвксинских стылых вод, а попросту – из моря.

 

И первые лучи, скользнув по кромке гор,

коснулись куполов Собора, и в мгновенье,

как солнце на земле, наш засиял Собор,

и свет вошёл в моё стихотворенье.

 

И если б я сейчас не рассказал об этом

иль что-то исказил, не уловил штрихи,

я б строки написал, и не было б в них света,

а это, согласитесь, не стихи…

 

Парила надо мной, как белый ангел, чайка,

как чёрный ангел зла, сел ворон на трубу.

Постичь рожденье строк – так даже не мечтай-ка,

но тайный код души введён уже в судьбу.

 

Но ты уже и сам зависишь от наплыва

лиричных  строк и чувств, уйдя от суеты,

и облако летит, как тот Пегас, чья грива

мотается средь звёзд, и свет их ловишь ты…

 






Люблю эту пору


Ни денег, ни мудрости – надо ли было стареть? –

и что сожалеть? – доводилось едать и малину:

потухший закат продолжает на западе тлеть,

и с тёмных отрогов спускается темень в долину.

 

Люблю эту пору, – вот первые звёзды зажглись,

вот вышла луна и висит над спокойной волною,

и если мой путь не нацелен на новую высь,

то значит, пора оглянуться, – а что за спиною?

 

А там понамешано всякого, – есть и любовь,

есть милая женщина, да умыкнул её лётчик.

Не хочешь о грустном? – тогда побыстрей приготовь

рассказ или повесть, где ты и герой, и молодчик.

 

По-всякому было…  Я сам уводил королев,

гулял в городах, куролесил с девчатами в сёлах,

вот только зачем сочиняю стихи, постарев,

поэзия – это удел молодых и весёлых!

 

Неужто ещё не сказал, что хотел,  до сих пор?

(Чего только я не писал, не найдёте лишь басен.).

Темнеет над Ялтою контур полуночных гор,

и звёздная россыпь над нею мерцает  и гаснет.

 

В кварталах огни, как причудливый калейдоскоп,
то вспыхнут одни, то другие исчезнут куда-то,
и, в тучах собравшихся, словно Всевышнего лоб,
мерцает луна, или лысина, скажем, Сократа.

Я знаю, что буду всегда осторожнее впредь;

по воду пойду, а получится, что за водою:

ни денег, ни мудрости – надо ли было стареть? –

но всё-таки душу сумел сохранить молодою…


Август

   

Во сне ли, наяву, земные смыв заботы,

над гротами плыву,  заглядывая в гроты.

Во тьме стоит горбыль, за ним другие плотно,

порой в такую быль сам  верю неохотно.

 

Но было. Лгать к чему? Я вообще везучий!

В прославленном Крыму чудес полно и круче.

А стайная кефаль плывёт навстречу слепо,

и море (вот деталь!) прозрачнее, чем небо.

 

Чад ресторанный нас не манит. Взятки – гладки!

Дарсан, что твой Парнас! Пегас – полёт «канатки»*

Стихи. Друзья. Вино. Встреч задушевных счастье.

И это всё дано нам в Ялте, в одночасье…

 

Мартьян в плену цикад, орут – мороз по коже! –

сказал бы: сущий ад, да в кущах райских всё же.

Здесь правила просты: будь начеку – не в парке!

Как ящерки шустры! Как изумрудны, ярки!

 

Трав  под ногами  хруст,  охранники госдач,

ах, август ныне густ – пик лета, пик удач!

И нашей встречи миг всё ближе, я-то знаю,

и всё, что не постиг, ещё я постигаю.

 

Я молод. Я слыву зря ль королём охоты?!

Над гротами плыву, заныриваю в гроты.

А солнца апельсин загары шлёт наядам,

и гулевой дельфин, ныряет резво рядом.

 

Он молод, молод я, и, молодости вторя,

нам тыщи благ суля, нас обожает море!

А  розовый закат, что на яйле, как в ложе,

я выношу за кадр, чтоб  стих закончить всё же…

 

* «канатка» - канатная дорога на холм Дарсан в центре Ялты.

 

 






Матч ветеранов


Стадион – вулкан оживший!

За стремительным мячом

мчится форвард – хоть и бывший! –

позабывший обо всём.

Пас! Удар! Голкипер! Штанга!

На трибунах – ураган!

Я и сам такого ранга,

я – болельщик ветеран.

Нынче зрителей до чёрта!

Это гордость всей страны,

если ветераны спорта

у неё, а не войны.

Тем, военным, честь и слава,

уваженье и почёт…

Вот несётся крайний правый,

левый крайний мяч ведёт.

Боже! Зрелища и хлеба!

И вовсю, во весь опор:

«Г-о-о - л!» – несётся ор до неба

и – «Судью на мыло!» – ор!

«Ваши-наши» – не до счёта!

Жизнь мелькнула?

Или дни?

Коли в рай ведут ворота,

то футбольные они!

Крики. Свист.

Дрожит аорта.

Век, пусть будет так всегда:

только ветераны спорта!

Только спорта и труда!

Хватит бойни! Хватит мути!

Иль урок идёт не впрок?

Ветераны войн, по сути –

жизни горестный упрёк.

Нет, не выдумка поэта:

седовласы и стройны,

ветераны спорта – это

высший рейтинг

у страны!

Матч окончен…

В наступившей

тишине

вдруг обомрём –

всё несётся форвард бывший,

позабывший обо всём…

 








Наверное, ты всё-таки поэт


                                                                        Р.В.

 

Пробор безукоризнен, выбрит, свеж,

ты спец большой по части рифм и блуда;

ах, как мечтал уехать за рубеж,

зачем же возвратился ты оттуда?

 

Ты говоришь, там нету лопухов,

сам лопухом там станешь, может статься,

а русских неприкаянных стихов

и здесь полно, так стоило ль мотаться?

 

Ты говоришь, там нет родной земли,

на солнце даже там иные пятна,

и что тебя там чуть не замели

то ль копы, то ль бандиты, – непонятно.

 

Ещё ты говоришь, что осознал

ошибки, их запомнил наизусть и,

и прежний в твоём голосе металл

сменила мягкость задушевной грусти.

 

Ты говоришь, что всё равно ты рад,

ничто не зря в юдоли ежедневной,

и если возвратился ты назад,

ты возвратился с ясностью душевной.

 

Я рад тебе. А за себя я горд,

что не делил сомнения с тобою.

Я этот город, эти горы, порт

считаю от рождения судьбою.

 

И потому я говорю в ответ

под вечной тенью нашей старой смоквы:

– Наверное, ты всё-таки поэт,

коль связь с родной землёй порвать не смог ты.

 








Бульдозер прёт, как танк!


Далёкая гроза.

Мерцанье звёзд.  Зарницы.

Возьму, сомкну глаза,

а всё равно не спится.

И чайки гомонят,

летают, хоть и полночь.

На стройке слышен мат.

Заткнитесь, суки!  Сволочь!

Электросварки дым

заносит ветер в окна.

Вот, блин, и Южный Крым!

Качает ветви смоква.

Кувалды – бух! да бух! –

кричит ночная птица.

Опять одно из двух –

не пишется, не спится!

Высотки, как грибы,

растут, как те обабки,

и пашут, как рабы,

строители за бабки.

Июнь спешит в июль,

стройкраны, словно цапли,

такое бы и Жюль-

Верн выдумал навряд ли. 

Во всех кварталах так!

Под скрежеты стройкрана

бульдозер прёт, как танк,

по днищу котлована.

Мэр обещал прикрыть

на лето.

Ясно – лажа!

Вот проявить где прыть,

а не старушек с пляжа*

гонять, ментов спустив:

«Сан. зона!», « Глухи, что ли?..».

Народ наш терпелив,

а всё-таки – доколе?..


*маленький пляжик возле речки Учан-Су, где купаются, в основном,  местные люди, живущие рядом.






Облако


Надоело смотреть мне на то, как

гибнут дни от тоски и труда:

унесусь, словно листик в потоках

дождевых, неизвестно куда.

В небесах те потоки гуляли

да и с ними же встретятся впредь,

лёгким облаком снова, не я ли

проплыву, чтоб на вас посмотреть?

И не я ли зависну над портом,

перед тем, как отправиться вдаль,

где в пальтишке худом и потёртом

я ловил прямо с пирса кефаль.

Будут стройно стоять кипарисы,

будет смята наутро кровать,

и, Елен соблазняя, Парисы

будут родиной вновь рисковать.

Вновь  прильнёт с поцелуем Иуда,

вновь Учителя ёкнет душа,

и влюблённость мы снова от блуда

отличить не сумеем, спеша.

Но нахлынет любовь в искупленье

всех грехов, коих тёмная рать:

сфер космических чистое пенье

будет душу и сердце ласкать.

И с упорством сизифовым буду

бремя жизни толкать на подъём,

оговоров людских барракуду

загарпунив подводным ружьём.

В мире всё повторяется этом

и порядок такой не избыть:

если был на земле я поэтом,

то смогу я и облаком быть.

Буду долго смотреть я на то, как

в даль морскую уходят суда

и несётся в бурлящих потоках

некий листик, не зная куда…






Ещё штришок к портрету Вани - ОБГ

                                                          https://poezia.ru/works/135796

 

Назойлив, что комар голодный,

Докучлив, как волу ярмо,

Он бедный, горький, он безродный,

Обойденное славой чмо.

 

Завистлив, желчью весь пропитан,

Смердит и телом, и строкой,

Всем говорит, что так острит он,

Мол, юмор у него такой.

 

В своём глазу бревна не видит,

В чужом – соринку усечёт,

Всех, кто успешней – ненавидит,

Талантливей кто – оболжёт.

 

Его недаром в «Чёрном списке»

Мурыжат те, кто поумней.

Ему бы в морду дать, редиске,

Да гадко прикасаться к ней!


Штрихи к портрету Вани ОБГ

О. БЕДНЫЙ – ГОРЬКИЙ

    (портрет с натуры)

С ехидцей по строфе скользя
глазами рыхлыми, как пиццы,
поэзии понять нельзя
козлу с душонкою лисицы.

Но с графоманской наглецой
не чтит он божии скрижали
таких Высоцкий, да и Цой,
нам в назидание, лажали...

Ему ж всё по фигу, он вновь
возникнет там иль тут, иль с краю;
такому в глаз заедешь, в бровь,
всё лезет, сопли вытирая...

 

Навязчив, цепок, как репей,

знакомых много, нет лишь друга,

он думает, что от затей

его кайфует вся округа.

 

Мою он кровушку как клоп

соснул, блюдя клопов обычай,

но получил, с оттяжкой, в лоб

и всё ж не изменил привычек.

 

Его за двери, он – в окно,

(навряд ли тут поможет палка!)

плывуч, как всякое г…дерьмо,

не тонет, а вот воздух – жалко.

 

За умника себя он чтит,

гордится забугорной тачкой,

а сам, по сути – паразит,

пиарящийся на подначках.


ШТРИХИ  К  ПОРТРЕТУ ВАНИ  ОБГ


Лживый  Ваня ОБГ

С норовом развратной гейши,

Как в солдатском сапоге

В нём ума, и даже меньше.

 

От амбиций он опух,

Опупел от поз совковых,

Он завистливый лопух,

Лох среди цветов садовых.

 

В самомненье он – король! –

Ярлыки всем клеит с дури,

Но его ничтожна роль

В жизни, и в литературе.

 

Зависть скрыть не чая, он

Под прикрытием бахвальства,

Подпевает в унисон

Всяким прихотям начальства.

 

Льстит, им кажется своим,

Тьму цитаток знает модных

И порой незаменим

В низкой травле неугодных.

 

Пародистом он слывёт,

Борзо так рифмует вроде,

Только лжёт и лжёт, и лжёт

В каждой строчке тех пародий.

 

Потому что ни бум-бум

Он в стихах, и тем типичен.

Как сказал я выше: ум

Слишком Ванин ограничен.

 

-:е)))

 

 

 


 







Безветрие


Облака. Безветрие. Не плывут.

На дворе июль. Строг его устав.

Крестовик развесил меж рам батут,

отдыхает, качаться на нём устав.

 

Разве можно о горе в такой момент

говорить? Да хоть в душу, хоть в сердце жаль!

Вот убили Пашку, а был он мент,

хоронили двором всем,  и было жаль.

 

От смородины чёрной красны кусты,

не дозрела, знать. Воробьиный гам.

Научились строить у нас мосты.

«Крымский мост» на зависть возник врагам.

 

Облака стоят. Ветра нет давно.

А одно из них – точно кашалот.

Продал я «жигуль» и купил «рено»,

да его угнали с концами. Вот.

 

И дружок мой спился. Большой поэт.

Ах, какие с ним помню я вечера!

На эстраде летней кордебалет

из Японии тешил народ вчера.

 

Снова пляжи наши забиты сплошь.

Иностранцы едут. Вражде – хана.

Говорят, в полях колосится рожь.

Хорошо! Будет с хлебом большим страна!

 

Облака. Безветрие. Не летят.

За аллеей море, верней, залив.

В палисаднике мать качает дитя,

отдыхает, глаза, словно дремлет, прикрыв…

      22-07-2018








Чтоб уже не терять

                                                                                             

                                                                              С.

 

Настигали меня меркантильные ветры разлуки,

первобытных ошибок хлебнул я вот так – ё-моё!

Почему мы несчастны? – об этом спроси у науки.

Почему невезучи? – опять же спроси у неё.

 

Я, конечно, шучу.  Что наука в раскладе житейском?

Кто б сказал, что придётся шагать босиком по стерне?

Мы с тобою расстались совсем не случайно под  Ейском,

мы с тобою не встретились в Ялте по той же херне.

 

На эзоповой фене болтать нас учили не музы,

а солдатские будни, целинные ветры, аврал;

за границей я не был, зато обмотал полСоюза

и какую-то правду о жизни я всё же собрал.

 

И крутила позёмка, и мокрые вьюги хлестали,

и колючие звёзды пронзали навылет друзей;

это  только в стихах врут поэты, что люди – из стали,

что, мол, гвозди из них были б лучшими  в мире гвоздей.

 

Прокатилась война по родимой сторонке, по детству,

сколько судеб смела, сколько чаяний  кануло в прах;

мы мечтаем о счастье, а горе живет по соседству

и заходит к нам запросто в гости на этих правах.

 

Мы-то знаем с тобой, что есть высшая горняя сила,

что она верховодит всем сонмом бесчисленных сил,

потому без меня ты полжизни, считай,  колесила,

потому без тебя я полжизни, считай, колесил.

 

Но когда перестали, смирившись,  бороться мы с нею

и с презреньем взглянули на ей подчинённую рать,

эта мглистая даль сразу стала нам ближе, яснее

и нашли мы друг друга, вовек чтоб уже не терять…


Мой талант


Он негромок, талант мой, неярок,

в книгах – море, предгория, Крым,

бывшим ялтинцам шлют их в подарок,

чтоб напомнить о родине им.

Говорят, тех до слёз прошибает,

а ведь думали – слёз уже нет, –

всё им видится: плещет и тает

за Мартьяном над морем рассвет.

Всё им видится: город у моря,

пик Ай-Петри, весёлые дни…

Всем и счастья хватает и горя,

но на родине слаще они.

Говорят, что во сны к ним тревожно

дом родимый является, сад;

и, читая стихи мои, можно

вдруг увидеть над  Крымом закат.

Или можно представить позёмку

облетавших цветов алычи,

и уютного  пляжика кромку

за Ливадией где-то в ночи?

Могаби предвещает нам дождик,

если туча на ней, словно страж;

говорят, я пишу, как художник,

что ни образ, то крымский пейзаж.

Крымским флёром отмечены строчки.

Бриз с яйлы, чабрецом их овей!

Даже мода навыпуск сорочки

у меня чисто крымских кровей.

Гаснет солнце за Батилиманом,

волны стихшие блещут, как лёд,

и над памятью лёгким туманом

ностальгия, как чайка,  плывёт…

Где-то в Мурманске, Хайфе,  Казани

помнят Ялту, Ай-Петри, Дарсан,

он негромок, талант мой, но я не

претендую на громкость и сам.

 

 






Крымчане - гости Санкт-Петербурга

«НЕВСКИЙ  АЛЬМАНАХ»  № 3 (101) 2018 г.

 Журнал писателей России



http://www.nev-almanah.spb.ru/2004/3_2018/magazine/#page/140

 

ГУРЗУФСКАЯ  НОЧЬ 

 

           «Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря, —                                и заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество».

А.С.Пушкин

 

Золотым арбалетом луна молодая висит,
 метеорные стрелы пускает с небес не спеша,
 полуночному морю нанёс я сегодня визит,
 потому что грустить начинает без моря душа.


 Знаю: Пушкин стоял у  жемчужной  журчащей воды,
 он любил её слушать, как можно лишь в Южном Крыму;
 облака наплывали с далёкой гористой гряды,
 исчезали  над морем, чтоб звёзды не застить ему.

 

 Молодой кипарис возле дома – поэту был друг,
 а  луна  в кронах сада блистала яйцом Фаберже,
 если в сакле татарской свет за полночь вспыхивал вдруг,
 сколько чистых фантазий будил он в мятежной душе!..

 

Я в гурзуфские ночи за шарм и магизм их влюблён,

и когда вдалеке, их впускаю в цветистые сны:

так и вижу, как в полночь выходит задумчиво он,

чтоб послушать прибоя гекзаметры в свете луны.


 Потому и сегодня блуждаю в  гурзуфскую ночь,
 я по знаку – Стрелец, это значит – из клана бродяг.
 если чувствую, что мне никто не сумеет помочь,
 приезжаю сюда, где молчанье хранит Аю-Даг.


 Потому и сегодня, отбросив вериги обид,
 одиноко  брожу я, хулителей в мыслях круша:
 золотым арбалетом луна молодая висит,
 метеорные стрелы пускает с небес не спеша.


 А когда на востоке затеплится только рассвет
 и проявится контур горы в бледном небе слегка,
 то в ближайшей аллее курчавый мелькнёт силуэт,
 удивляться не надо – дух Пушкина здесь на века.

 

 

АУТКА

 

В Ялте гам и сверкание,

и блистанье витрин.

Лезут новые здания

из холмов и низин.

Пахнет краской и битумом,

красотой, новизной.

Только память магнитом

повлекла за собой…

Здесь квартал тихо дремлющих

старомодных дворов,

плющ, карнизами реющий,

и поленницы дров.

Доктор Чехов здесь хаживал

по Аутке пешком,

всё осталось здесь, кажется,

как при нём,

 как при нём…

Только знаешь, окраина,

я прошу – сохранись! –

виноград над сараями,

сквозь миндаль – кипарис.

Помнит речка ли горная,

что быстра, как гюрза,

Светку –  девочку гордую,

озорные глаза?

Где скворечники бережно

держит грецкий орех,

над извилистым берегом

пролетал её смех.

Те ограды ажурные

ковки старой ручной

помнят речи сумбурные,

поцелуй под сосной?..

А в беседке запущенной

(ах, как было давно!)

поднимали – за Пушкина! –

молодое вино.

Тупичками, сквозь дворики,

много хожено тут,

никакие историки

тех следов не найдут.

Философствовать нечего –

чем живу, то пою.

Под платанами вечером

в тишине постою.

Эти улочки узкие

будут мне ворожить,

словно сладкая музыка,

без которой не жить.

 

ПОД    НЕБОМ    ЯЛТЫ

 

Гениальные звёзды всё знают о судьбах людских,

гороскопы веков сохраняются ими во мгле:

киммериец, алан, тавр могучий, безжалостный скиф –

все ушли в небеса, след оставив на крымской земле.

 

Я живу возле моря, под верной защитою гор,

слышен зов муэдзина в той части, где был Дерекой.

Купола золотые вознёс в поднебесье Собор

в центре Ялты, и благовест в души вселяет покой.

 

В Ялте в мире живут люди разных религий и вер,

в этом климате гибнут бациллы раздоров и свар.

Я с любимой пойду погулять в Александровский сквер,

и на Пушкинский мы выйдем с ней после сквера бульвар.

 

Вековые платаны качают листвой вырезной,

кипарисная крона остра, как стрелы остриё,

даже в августе в Ялте не страшен полуденный зной,

так тенисты аллеи и парки под небом её.

 

Гениальные звёзды всё знают о судьбах людских,

и когда я на них засмотрюсь, то плывёт голова,

звёздный свет освещает и этот нечаянный стих,

потому так легко собираются в строчки слова.

 

 

 









В фонарном свете


Звёзд на небе – раз, два, три! –

уйма! – к вёдру по примете.

Носятся нетопыри

за окном в фонарном свете.

 

Комаров и мошкары

тоже уйма – это вредно;

их до утренней поры

ловят летуны усердно.

 

Шастают, шныряют, вьются,

кружат, мельтешат, снуют…

Как же мне не улыбнуться

на такой полезный труд.

 

Носятся в фонарном свете

виртуозы виражей,

на рассвете канут в нети

поприветствовав стрижей.

 

Справедливо мир устроен,

много всяких в нём зверей:

мошкара клубится роем,

радуя нетопырей…

 

Лето. Сплю я.  Настежь окна.

У Морфея мир в сетях.

Лунный свет свои волокна

поразвесил на ветвях…


07-07-2018

 






Бражники


Бражники, фантомы, мотыльки,

что снуёте – дело ли? игра ли?

Были на подъём и мы легки,

свой нектар и мы пособирали.

Бабочки вы?

Птицы ли?

Шмели?

Точно разгадаешь вас едва ли!

Прежде, чем остаться на мели,

тоже мы глубины покоряли.

С одного цветка да на другой!

Так же солнце, помнится, лучилось,

я пройти под радугой-дугой

так хотел, ан нет, не получилось…

Не случилось, не схватил, не смог,

прикоснулся лишь и распрощался:

не помог ваш мотыльковый бог,

бес ваш мотыльковый не вмешался.

Вьётесь, что колибри, над цветком,

вот порхнули и промчались мимо.

Почему же подступает ком

грусти к сердцу так неотвратимо?

Молодость – ау!.. Ау, весна!..

Крылышки позванивают тонко.

Вот один блеснул, что та блесна,

сердце рыбкой бросилось вдогонку.

Да куда там!  Взмыл и упорхнул!

Наше вам от нас, как говорится!..

Только в небе реактивный гул,

только в небе точка серебрится…

 








Стихи проходят через сердце


СТИХИ  ПРОХОДЯТ  ЧЕРЕЗ  СЕРДЦЕ

 

И вот я снова за столом!

О чём поведаю?

Что гложет?

Исповедальность не поможет,

как помогала мне в былом.

Поэзия, – твердят, – полёт!

Враньё!

Больнее всех терзала.

Ведь всё равно душе всё мало,

чего-то всё недостаёт.

Уже другие манят сферы,

иные цели и миры:

былой влюблённости химеры

хоть и нелепы, но мудры.

Но вдруг поймёшь, что мудрость эта

дешевле, чем души тепло.

Ах, как я страстно жаждал лета!..

Ну было! Было и прошло!..

Вот мальчик.

Как он за год вырос!

Талантик мал. Но увлечён.

Сказать ему, что сам я вынес?

Зачем? А вдруг везучий он?

Да и поверит мне едва ли…

Мы тоже к мэтрам стих несли.

Но никому не доверяли

и сами через всё прошли.

И мы о юности не тужим.

Что толку в этом?

Сам большой!

Я видеть стал глазами хуже,

зато я зорче стал душой!..

… Трюкач стихи начнёт вопросом

и, как пристало игроку,

метафорой тугой и броской

закамуфлирует строку.

Но пустота!

Куда ей деться!

И тут душою не криви:

стихи проходят через сердце

и растворяются в крови!

Года и мы – всё стало строже.

Пора за всё держать ответ.

А за окном встаёт рассвет

и жизнь

безжалостно

итожит.

За что, ликуя и кляня,

мне эта горькая отвага,

как совесть, чистая бумага

и вера,

что поймут меня?..

 


НА   АЙ - ПЕТРИ

 

Шоссе петляло и петляло,

мелькали ветви у лица,

и всё же петель не хватало,

чтоб закружиться до конца,

чтоб закружиться и упиться,

и слиться, слиться с высотой,

но только – чур! – чтоб не убиться,

а насладиться красотой.

Внизу был лес, а дадьше – море,

и городок у самых волн,

и теплоход на том просторе

был крошечным, как будто чёлн.

Потом стояли над обрывом

и выходили на яйлу,

и ветер яростным порывом

вдруг разбивался о скалу.

Лечебных трав ковёр бескрайний

кружил нам головы слегка,

и в ярком небе белый лайнер
                                          летел, пронзая облака.

И ты смеялась, и смеялись

цветы и пчёлы, и глаза,

и звонким эхом отзывались

на смех твой звонкий небеса.

Готичные зубцы Ай-Петри

вдали мерцали, словно храм…

И вновь шоссе, и снова петли,

и снова ветви в лица нам.

И это всё переплеталось,

слагалось, двигалось, неслось,

и навсегда в душе осталось,

стихами вдруг отозвалось…

 

ДОМ   ОРГАННОЙ   МУЗЫКИ   В   ЯЛТЕ

 

 

Осень, как Моцарт, – легка и воздушна.

Это какой-то возвышенный год!

Листья платанов по улочкам душным

бродят за нами бесцельно, вразброд.

Вздрогнул орган в элегантном костёле,

словно услышал дыханье души.

Это не райская музыка, что ли, –

звёзды                                                          

            и листья,

                              и волны в тиши?..                  

Если судьбою своей опечален,

если себе самому ты не рад –

Пушкинской улицей выйди к причалу

и поверни потихоньку назад.

Кто объяснит мне, откуда те звуки?

С неба ли?

С моря?

Стой и лови –

эти щемящие песни разлуки,

эти манящие песни любви.

Это гармония мысли и духа –

улица Пушкина!

Где и звучать?..

Тихо коснулась тревожного слуха

фугою Баха осень опять.

Всё получается в жизни как надо.

Беды исчезнут. Рассеется мгла…

С гор опустилась ночная прохлада

и у ограды ажурной легла.

Это немыслимо даже представить,

как бы планете пришлось горячо.

Кто человек?

А имеющий память,

совесть и музыку! Кто же ещё!..

Я в философских вопросах не очень

смыслю. К тому же такая пора:

скрипки сверчков в эти южные ночи

в дворике каждом слышны до утра.

Снова вальсирует осень над Ялтой,

снова плывёт.… И себе говорю:

 – Чтобы всегда и везде понимал ты

души людей и берёг, как свою…

Осень, оставьте!.. К чему этот шорох?..

Лист, как звезду, прямо в небе ловлю.

Что бы мне сделать, чтоб знал этот город,

как я его беспредельно люблю!..

Звёздная пыль на фронтоны костёла

и витражи опустилась уже.

Божьи чертоги, небось, не контора –

там понимают, что надо душе…

Осень, как Моцарт, – легка, гениальна.

Это гипноз!

                      Изливайся, лечи,

свет ты мой горний,

свет мой астральный,

сладкая мука

                          приморской ночи…

 







От породы

      

Я любил, меня любили

и недавно, и давно,

в жизни – или счастлив, или

нет, другого не дано.

 

Ах, как ветер дует сильно!

Все мы (в этом нет вины!)

или связаны мобильно,

или разъ-еди-не-ны.

 

И полощет ветер флаги,

кроны треплет, рвёт осот;

эти мысли на бумаге

ветер прочь не унесёт.

 

Потому пишу стихи я –

то – лихи, а то – тихи,

что душевная стихия

просится сама в стихи!

 

Той стихии не перечь ты,

ни огнём с ней, ни водой:

знаю, может первый встречный

стать и смертью, и судьбой…

 

А когда рассыплет звёзды

в небе ночь.… Да, полно!  Чу!

Ничего ещё не поздно! –

сам себе в стихах шепчу.

 

Что нашепчешь, то и будет,

значит, так тому и быть:

всё на свете могут люди –

и сгубить, и полюбить

 

Утром встану: – Что, забыли?

Это старое кино:

я любил, меня любили,

и недавно, и давно.

 

Ничего, что гнут нас годы

и закат сменил зарю:

мы такие от природы,

от породы, говорю…






Ты говорил


Ты говорил, что нет душе свободы,

что надо лгать, а это всё трудней…

Сквозь гомон птиц бог весть  какой породы

вдруг  грянул песню крымский соловей.

В ней было всё: и нежность, и страданье,

и страсть любви, и плач, и торжество,

и мы застыли в сладком ожиданьи,

томимы вдохновением его.

Журчал в кустах  ручей. Уже смеркалось.

Поодаль мошкары клубился рой.

А  над горой ещё стояла алость

и гасла постепенно за горой.

Ты говорил, что мир жесток и тесен

и потому нельзя с ним быть в родстве.

Но рассыпались фейерверки песен

в пульсирующей на ветвях листве.

И я подумал: ну чего ты мелешь,

ты не поэт, не лирик, хоть убей.

Ты этой жизни ни на грош не веришь,

но почему  ей верит соловей?

Он так поёт во славу жизни этой!

Замри, постой, лишь звуки те лови:

таланты зарождаются от света,

но гении – от Бога и Любви!..

Ночь опускалась медленно на горы,

сползала с них на южный городок,

и было сладко-сладко, было горько,

подул с нагорий теплых  ветерок.

Ну что ж, пора!

Уже мерцают звёзды,

мы согревались их живым  огнём.

Мир  справедливо  всё же  кем-то создан,

и только  мы несовершенны в нём…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 






Тополь в окне

  

                                              Памяти В.К.

                                            

                            1.

 

Осень вся изошлась, шаг всего до зимы,

и не лучшие дни наступают в отчизне;

провожая друзей, постигаем и мы,

что  мы гости всего лишь на празднике жизни.

 

Бедный тополь в окне строен так же, но гол,

небо, что Ахерон, в тучах мрачных вся крона,

и последний листок, как последний обол,

тополь держит в руке, дожидаясь Харона.

 

Мифы древней Эллады понятны в Крыму,

сердце помнит и их, и уплывшее  лето:

но уходят друзья, я  уход их  приму,

но никак не пойму:  справедливо ли это?

 

                            2.

 

Справедливо ли это?..  Ответит ли кто-нибудь мне?..

Тучи все разгоняет, всё крепнущий, ветер с востока.

За окном голый тополь, как некий чертёж, при луне

серебрится, да я в чертежах-то, признаться, не дока.

 

Друг внезапно ушёл, помириться я с ним не успел,

не болел, не скулил, и вдруг –  на тебе, словно и не был!

Кто ведёт между нас беспощадный и точный отстрел,

забирая всех лучших и самых надёжных  на небо?

 

А какие стихи он писал, и для нас, и про нас,

если б жил, он бы стал плодовитее даже Сенеки,

и его не забудет вовеки наш крымский Парнас

да и мы не забудем, хотелось бы верить, вовеки.

 

                              3.

 

Бедный тополь в окне приютил пару жалких ворон,

ветер плачет в саду, да услышит, имеющий уши,

и плывут небеса, как свинцовый  плывёт Ахерон,

уносящий в Аид все надежды, все стоны, все души.

 

А на кладбище мест не осталось свободных, увы;

для страны молодой – это очень плохая примета;

и предзимнее море  лишилось навек синевы,

потому что предзимнее небо всё серого цвета.

 

Дорогие могилы забыть  не способна душа,

где стоит кипарис, вековые склонились маслины,

но в аллее мамаша не может поймать малыша

и немного теплеет на сердце от этой картины…

 

11-02-2010

 






Нетопыри


Фонарь за окном – центр вселенной, –  смотри,

как вьются под ним мошек тучи!

Летучие мыши – нетопыри –

снуют между крошек летучих.

 

Шныряют, зигзагами носятся тут

и мошкино воинство тает,

а чтоб описать тех полётов маршрут,

фантазии мне не хватает.

 

Исчезнут на миг и опять за своё,

предвидеть нельзя их атаки,

то врежутся в гущу, то кружат с краёв,

то вновь  исчезают во мраке.

 

Торопится редкий прохожий домой,

пройдёт, снова тихо, безмерно;

не могут, как птицы, летать по прямой

летучие мыши, наверно.

 

Наскоки, броски, пируэты их мне,

как ребус, угадывать  сложно,

судьбы моей дёрганной график вполне

полётом их выразить можно.

 

За мошками счастья бросался и я,

но шансы, что были, все вышли:

летучим  охотникам я не судья,

такими их создал Всевышний.

 

Фонарь в переулок полночный льёт свет,

облив палисадник и тую;

и чтоб доказать себе, что я поэт,

я это явленье рифмую.

 

17-06-2018

 

 

 








Рок-н-ролл


Дрогнул кипариса ствол.

В бухту шайка звёзд упала.

Зажигают рок-н-ролл

в ресторане Морвокзала

 

Бриза горная струя

хлябь глубинную утюжит.

В мире нашем – ты да я –

и никто другой не нужен.

 

Пляшут звёзды. Пляшет мол.

Пляшет остов пьедестала.

Зажигают рок-н-ролл

в ресторане Морвокзала.

 

Обожаю этот ритм,

этот с миром поединок;

он безжалостнее бритв,

он острее подлых финок.

 

Бодрость он вливает в кровь!

Сколько жизни той осталось?

В этом скверике любовь,

помнишь, наша начиналась?

 

Чу! Забрезжился рассвет

слабо-слабо, вполнакала,

и погашен в окнах свет

ресторана Морвокзала.

 

Не спеша пойдём домой.

Горизонт зарёй раскрашен.

Как люблю я, боже мой,

рок-н-ролл и юность нашу!

 

Элвис Пресли, Берри, Билл

Хейли – и не надо водки!

Сашка, наш комсорг-дебил,

вызывал для проработки.

 

Где тот Сашка?  Ни следа!

За спиною путь огромный.

Помню, помню те года,

ритмы рок-н-роллов  помню!

 

17-06-2018

 

 

https://yandex.ru/video/search?text=%D1%80%D0%BE%D0%BA-%D0%BD%20%D1%80%D0%BE%D0%BB%D0%BB&path=wizard&noreask=1&filmId=797

 

 

 






По убеждениям


Сквозь небо в созвездиях – метеорит,

 его наблюдают и Вена, и Прага,

 и если по внешности я – сибарит,

 то по убеждениям я – работяга.

 

 Талант – это труд, он помножен на труд;

 нет лучшего способа выразить – кто ты? –

 и если стихи мои вам – Very good! –

 то это и есть результат мой работы…

 

 В заливе дорожка из бликов луны,

 курортников здесь, словно дервишей в Мекке,

 а гребни Ай-Петри волной взметены

 и, неба коснувшись, застыли навеки.

 

И это ль не повод облечь их в стихи?

Вон груша –  цвела, а теперь –  плодоносит.

И снова нюансы, подвижки, штрихи

всё  новые жизнь мне всегда преподносит.

 

И значит, конца у поэзии нет,

и поисков путь, словно жизнь эта, вечен:

я, может, совсем никудышный поэт,

но свято шепчу я: «Ещё ведь не вечер!».

 

Я – кепи и бриджи, очки, с дымкой чуть,

зеркальные, клёвый браслет и так далее,

и бухта мерцает в очках, словно ртуть,

когда я гуляю здесь в римских сандалиях.

 

 Огни городские мерцают, бегут,

 в предгорьях сияют, спускаются к морю,

 и всё же талант (повторюсь!) – это труд,

 везде, где искусство, –  трудяги в фаворе.

 

 Вот вывел я строки – бумага искрит,

 наверное, правда – всё стерпит бумага:

 по внешности я, приглядись, – сибарит,

 но по убеждениям я – работяга.

 

 Я это с рождения понял умом,

 всю жизнь постигаю законы природы:

 недаром  судьбы моей весь метроном

 запущен был в Ялте на долгие годы…

 

 






Июнь - 2018


Июнь.  Ежевика цветёт.

Соседка лелеет рассаду.

Порхающих бабочек лёт

и сердцу приятен,  и взгляду.

 

На Набережной – обалдеть! –

такие красотки –  аж душно! –

не смог восхищение деть

своё   никуда  простодушно.

 

А ты не ревнуй! Я с тобой

так счастлив, что мир славословлю!

Мы связаны общей судьбой,

детьми и, конечно,  любовью!

 

Не прост, ох, довольно не прост

путь судеб под божией синью,

но Крымский – вот диво-то! – Мост

возник возвращеньем в Россию.

 

А чайки парят высоко,

а голуби бродят степенно;

вскипевшим шипит молоком

вдоль пляжа прибойная пена.

 

На пляже народу – не счесть! –

те – плещутся, эти – судачат!

Уверенность в будущем есть

опять у страны, не иначе.

 

Июнь. Весь клубникой пропах

квартальный базарчик у арки.

И пахнут магнолией – ах! –

как пахнут магнолией парки!..

 

08-06-2018






Гурзуфские улочки


 

Я снова здесь. Уже года иные.
Причал разбит. Да что причал? – страна!
Но те же, что и прежде, вижу сны я,
и та же, в бликах солнечных, волна.
Брожу с утра с неясной тихой грустью –
о чем? – Бог весть! –  брожу я, как мечтал,
по тихим старым улочкам гурзуфским,
которых я нигде не забывал.


Любить вовек их я не перестану,
не зря родными кажутся они –
все в кружевах акаций и платанов,
те маленькие дворики в тени.
В них теснота, зато тепла в избытке,
трещат цикады, шум глуша морской,
и вялятся, нанизаны на нитку,
янтарные кефали день-деньской.

Ступеньки узких лестниц пооббиты,
несёт в проулок ветер всякий хлам,
но здесь пересекаются орбиты
таких высот, что и не снились нам.
Ведь это здесь, когда волна лавиной
неудержимо к Адаларам шла,
«Курчавый маг!» – промолвила Марина,
и фраза эта сердце забрала.

И это здесь Шаляпин пел над морем,
Коровин слушал, как валы ворчат,
и горнами артековские зори
влекли к себе мальчишек и девчат.
Гагарин здесь дарил свою улыбку,
здесь Чехов жил… Короче говоря,
и мы с причалов здесь таскали  рыбку,
султанкою зовущейся не зря…

 

 

 






Лёд и пламень. СРП. 2017. Москва.

ЛЁД  И  ПЛАМЕНЬ

 

Литературно-художественный альманах. Москва. Союз российских писателей.2017. – 504 с. ил.

Автор-составитель Марина Анашкевич.  Главный редактор Светлана Василенко (Москва)

 

    В номере представлены поэты и прозаики, драматурги, художники, эссеисты и критики из Москвы, Санкт-Петербурга,

Иркутска, Нижнего Новгорода, Тольятти, Орла, Красноярска, Воронежа,  Петрозаводска, Ялты, Кишинёва,  Набережных Челнов, а также авторы, живущие в Бельгии, Японии, Чехословакии. Помимо традиционных и полюбившихся читателю рубрик «Проза», «Поэзия», «Обретение пространства», «Литературные истории», «Наши художники», «Качели», «Семейные архивы», «А кто его знает?», в этом номере мы предложили рубрику «Мастерская» и вновь органично появился раздел «Драматургия».

 

ISBN 978-5-901511-40-4                                                                                                                УДК В21.161.1-3

                                                                                                                                                           ББК 84 (2 Рос=Рус) 6

 

Стр. 186  Вячеслав  Егиазаров (Ялта). Гомер. Стихи

 

ГОМЕР

 

Изменяется город, меняется мир, человек

изменяется с ними, поддавшись и лжи, и прикрасам.

Не об этом ли пел в «Илиаде» сиятельный грек,

что был зренья лишён, но предвидел душою и нас он.

 

Не об этом ли пел, по руинам троянским бродя,

взяв гекзаметры волн в говор буйный, игривый и мирный,

и вином ионийским мерцала из кожи бадья,

наполнявшая амфору щедро рапсоду из Смирны.

 

Это позже её назовут по-турецки Измир,

это позже возникнут у мира другие приметы:

изменяется город, я сам, изменяется мир

и поют от Гомера об этом певцы и поэты.

 

Носит ветер те песни по вольным полям и лесам,

по морям их проносит, их знает небесная сфера:

изменяется мир, изменяется город, я сам

и об этом поэты с певцами поют от Гомера.

 

От Гомера до наших неверных  изменчивых дней

о любви, о войне, о судьбе – что на свете достойней? –

потому что ни небо не сделалось нынче синей,

ни Эвксинские воды не сделались нынче спокойней…

 

БЕЗ  СЮЖЕТА

 

След слизняка на листьях, как слюна

 блестит, узором вьётся по ограде.

 Через фрамугу полная луна

 льёт свет на стол, на книги, на тетради.

 

 И так светло, как днём; задумчив сад,

 к оконной раме льнёт каштан ветвями,

 газон под окнами не то чтоб полосат,

 а заштрихован длинными тенями.

 

Так всё плывёт, колышется, живёт,

поют сверчки, у нас в саду  ночуя,

что и душа моя уйти  в  полёт

уже готова, вдохновенье чуя.

 

 И свет включить не тянется рука,

 боясь разрушить сладостные звенья,

 пока вот эта лунная строка

 не завершит строфу стихотворенья.

 

 Всё зыбко и подвижно, как в судьбе,

 как в переулке, темном и проточном,

 я этой ночью думал о тебе,

 но без былой тоски, уж это точно…

 

Всё в жизни стало  лёгким и простым,

как любит повторять сосед Сан Саныч, 

обида растворилась, точно дым,

от сигаретки, выкуренной на ночь.

 

 Луна ушла. К окну прильнула ночь,

 ничто в сей жизни не стоит на месте,

 и я уже не в силах превозмочь

 отсутствие сюжета в этом тексте.

 

 

НАД  ЗАГАДКОЮ  ЖИЗНИ  МОЕЙ

                                     

                                  О мир, пойми! Певцом – во сне – открыты

                                  Закон звезды и формула цветка.

                                                                                     Марина Цветаева

 

Мир подлунный то ль спит, то ли дремлет,

волны шепчут о чём-то скале,

и какою-то тайною древней

переполнено всё на земле.

 

В такт дыханью созвездий неблизких,

что мерцают в мирах, как пыльца,

начинают цвести тамариски,

птицы петь и влюбляться сердца.

 

Лунный свет. В парке лунные тени.

Стихли шумные материки.

И слова по законам растений

прорастают из почек строки.

 

И становятся кроной шумящей

с трелью птичьей молчанью взамен;

наши души к стихам настоящим

попадают негаданно в плен..

 

Потому мне частенько не спится,

всё я жду, что в одну из ночей

вдруг мелькнёт озаренье зарницей

над загадкою жизни моей...

 

ИЮНЬ

 

Лето в начале. Черешни с клубникой полно.

Время  лихое в июне для Ялты настало.

Пенсионеры играют в саду в домино,

кто помоложе – на море, оно – за кварталом.

 

Через дворы проходные пойду на  причал,

мельком припомню, как здесь обнимал свою Ритку,

как меня в юности грек пожилой привечал

и обучал, как вязать хитроумно крючки на ставридку.

 

О, как шикарно магнолии в парках цветут!

О, как султанка клюёт! Ну не Божия ль милость?..

Полной луны между зданий высотных маршрут

виден в окно, что-то поздно сегодня явилась.

 

День пролетел.  Ах, как ночи сейчас коротки!

Звёздной  прохладою бриз с гор сиреневых дул всё.

Ноет спина, наигрался вчера в городки,

есть ещё силушка, есть, только раз промахнулся.

 

Ты не звонила за сутки ни разу, а я

тоже молчу, но психую (скажу по секрету!);

слышал: в Гурзуфе навалом пошла скумбрия́,*

видимо, трёп,  в  море Чёрном дааавно её  нету.

 

Вот и кумекаю, глядя  во тьму  за окном,

много ли пользы несут наши вечные ссоры?

Ночь затянула селеновым всё полотном,

слышится смех и звучат в глубине разговоры.

 

Завтра пойду на рассвете мириться с тобой,

мама твоя вновь скептически охнет и ахнет.

Полночь, и слышно,

как тихо бормочет прибой

прямо за сквером, откуда магнолией пахнет…

 

* ударение местных рыбаков

 

 

ТОЙ  СТРАНЫ    УЖЕ  НЕТУ  В    ПОМИНЕ

 

 

Вектор времени сдвинут, скукожен

и привинчен к стене бытия.

– Это кто там женой неухожен?

– Это я, –  говорю, – это я!

Выйду утром – рассветная дымка,

облачишек бегучая рать.

Проиграл я финал поединка

с жизнью, если, конечно, не врать.

Ни подруги весёлой, ни друга,

с кем бы душу я мог отвести,

я давно уже вышел из круга,

где корыстность была не в чести.

Той страны уже нету в помине,

те святыни низвергнуты, вот,

но, подобна замедленной мине,

ностальгия о прошлом живёт.

Там писались стихи без надрыва,

там я цепок был на вираже,

там  т а к и е  просторы с обрыва

открывались над морем душе!

Что метафоры? К ним не стремлюсь я,

но, почувствовав прежнюю прыть,

я гимнастом, взлетевшим на брусья,

вновь хотел бы себя ощутить.

Да куда? Вектор времени скомкан.

Неприступно стоит Куш-Кая.

– Это кто там хромает с котомкой?

– Это я, - говорю, - это я!..

 

 

ТРЮИЗМЫ

                                                           

Жизнь без трюизмов была бы просто не жизнь, клянусь,

об этом спорить – конца не дождёшься прениям,

ведь даже то, что считаем святою Русь,

давно привычно, и не подлежит сомнениям.

 

А в небе Ялты летают чайки, тревожа взор,

то мчатся с криками, то тают в сини в своём парении,

и даже контур знакомых с детства рассветных гор

уже становится неким штампом в стихотворении.

 

Жизнь без трюизмов, пойми, утратила б некий шарм,

чем пара штампов в душевном тексте нам помешала б;

мы расширяем свои возможности, свой плацдарм,

мы для экстрима готовы в бездну сорваться шало.

 

Штамп – море синее, штамп – зелены поля,

когда их много в строке и жизни, стих станет пресным,

и даже за окнами эти гибкие тополя

приелись взгляду и, как бы неинтересны.

 

Я тривиальным порой кажусь нашим снобам, пусть,

ущербность их в самомнении ясна до жути,

я их претензии скоро выучу наизусть,

они шаблонны  уже давно по самой сути.

 

А ты сама мне вчера призналась в своей любви,

а я ведь тоже давно люблю тебя,  я ведь тоже,

и, если есть Ты на белом свете, –  благослови

любовь и нежность, Всемилый Боже, Всесильный Боже!

 

Жизнь без трюизмов была бы просто не жизнь, поверь,

их отвергать – не великих удел, а низких:

любимым быть и любить, избежать потерь

друзей и близких, друзей и близких, друзей и близких…

 

 

Я  БЕГУ  ИЗ  ДОМА  К  УТРЕННЕЙ    ВОДЕ

 

Зарекаясь не кривить душой нигде,

как залог, что мне по силам блажь сия,

я сбегал из дома к утренней воде,

глубине и чистоте учился я.

 

Море было безграничным в этот час,

солнце плавно набирало высоту,

я учился обходиться без прикрас,

ими можно лишь унизить красоту.

 

А когда рассвет терялся в свете дня

и, пытаясь удержать строкой его,

становилось вдруг понятным для меня,

что ещё я не умею ничего.

 

Я не знаю даже, как тут ни крути,

получился ль из меня вообще поэт;

мне на вечные вопросы не найти

никогда ответов вечных, их и нет.

 

Сокровенность, лишь она, мой талисман,

сокровенных чувств полно в стихе моём

но ползёт на берег матовый туман

и становится обманным окоём.

 

Искажаются черты предметов, лиц,

все деревья обретают вид иной;

я учусь неповторимости у птиц,

ведь у каждой птицы голос только свой.

 

И всегда, в счастливых днях или в беде,

удивляясь жизни или  жизнь  кляня,

я бегу из дома к утренней воде

и она здесь объясняет мне меня.

 

 

ТАТАРНИК 

                           

 Сквозь клочья тумана сиреневый лик

 мелькает, скрывается, брезжит.

 Откуда он взялся, зачем он возник,

 татарник суровый и нежный?

 

Под ветром порывистым, как маячок,

зачем он мне светит и светит?

Приладил паук  свою сеть на сучок,

кобель мой все кустики метит.

 

Бесснежный январь – мука крымской зимы,

стерпелись, но реже смеёмся,

и рухнувшей родины, кажется, мы

трагизм до конца не поймём всё

 

 Осыпались листья. Пожухла полынь.

 Печалью повеяло древней.

 В стране, где уже не осталось святынь,

 татарник вдруг душу согрел мне.

 

 Нет-нет  да  крупою в лицо сыпанёт

 с вершин, где гуляют метели.

 Ах, этот татарник так долго цветёт,

 что нет ни кровиночки в теле.

 

 Колючие ветви. Сухая трава.

 Пред ликом февральских инфляций,

 за что он имеет святые права

 так долго цвести и держаться?

 

 Имеет!

 А ветер порывистый зол,

 а солнце чадит вполнакала.

 Но если татарник ещё не отцвёл,

 и нам унывать не пристало.

 

 

 

 






Ах, это пресловутое либидо!


                                                                              Адольфу З.

 

Ещё порнушка иногда приснится,
ещё былых чувих навеет ночь,
но вспомню постаревшие их лица
и отгоняю те виденья прочь.

 

Я  на балкон с утра пораньше  выйду,

чтоб подышать и освежить загар.

Ах, это пресловутое либидо! –

при взгляде на девиц  - в груди пожар.


Их каблучки так цокают по плитам,

так грудки будоражат юный пыл;

я поклонялся Светочкам и Ритам,

Валюшек и Наташек я любил.


 Нудистский пляж припомню Коктебеля

иль Симеиза, – сразу бросит в пот:

вот филиал где рая, в самом деле,

вот эротических  фантазий где полёт.

 

К потенции  претензий нет пока что,

ещё я крепок, хоть местами сед,

и сексуально я могу покашлять

ещё вертлявым попочкам вослед…

 

24-05-2018


-:)))




Genius Loci

Я ЗНАЮ,   ЕСТЬ КРАЯ


Патриотизм смешон. Крушение державы

перенесли легко в тот ирреальный год.

И всё-таки люблю я склон вот этот ржавый,

на коем кое-где лишь молочай цветёт.

Люблю я этот пляж, пустынный, дикий, скальный,

шиповник на бугре, чей скос от соли сед,

и чаек кутерьму, их гвалт вдали скандальный,

когда они спешат за сейнером вослед.

Сюда всегда спешу из городских кварталов,

дыхание весны почуя, словно лес:

здесь пахнет, как нигде, в ложбинках снегом талым,

не потоптался здесь ещё как слон прогресс.

Я знаю, есть края, где жить намного легче

и даже есть края, живут где, как в раю,

но всю мою печаль лишь этот склон излечит,

лишь этот дикий пляж смягчит тоску мою.

Люблю, когда с яйлы повеет вдруг полынью,

ромашки пробегут волной из края в край,

и небо захлестнёт такой безбожной синью,

что в ней потонет гриф, как взгляд ни напрягай.

Космополитом я и не был и не буду,

хоть пудрили мозги политики и мне.

Софора по весне собьёт мою простуду

и перелётных птиц накормит по весне.

Летите! Добрый путь!

Я сам по белу свету

побегал-полетал в закрученной судьбе.

Не верьте крикунам, что любят всю планету,

коль отчий край в грязи, разрухе и беде.

И мне до боли жаль, что гибнут наши парки,

что в них высотки прут, закрыв всю неба высь,

недаром к ним летят вороны, чтоб покаркать,

как хорошо на свалках им пастись.

Патриотизм смешон?..

И всё-таки, и всё же

я этих милых мест с рождения поэт:

на свете для души нет ничего дороже,

для сердца ничего желанней в мире нет.


GENIUS      LOCI


От Меганома до Айя –

южнобережный поэт,

не гениален пускай я,

но и не бездарь, о нет!

Вот Алустон, вот Сугдея.

Ялта, Гурзуф, Симеиз.

Церковь Форосская, где я

с неба посматривал вниз.

Всё здесь люблю я до боли,

всем здесь я близок и рад;

запахи, в парках, магнолий,

сосен, в лесах, аромат.

Термы, могильники, фрески;

и, словно вещие сны,

крепости тень генуэзской,

эллинский профиль волны.

А за акацией тополь

в небе, что сини синей;

к бухте сбегает Кастрополь

и отражается в ней.

Сразу всего не расскажешь,

но, презирая уют,

пляжи и горные кряжи

в стих мой вошли и живут.

Помнят не зря Донузлава

рифы берет мой и плед,

и берега Балаклавы,

и голубой Фиолент.

В бухтах родных Тарханкута,
вот где экстрим, так экстрим:

взять лобана – это круто! –

и пиленгаса за ним!

Помнишь, под тенью портала,

в том переулке пустом –

«Genius  loci!» - сказала

и убежала потом.

«Genius  loci!» - и светом

залило лунный портал,

южнобережным поэтом

там я себя осознал.

И с благодарностью  Богу

замер я, счастлив и нем!

Всем нам обещано много,

всё ж воздаётся не всем.

Но вдруг повеет прохладой,

первым наплывом стишат,

строгим размеренным ладом

образы в строки спешат.

Весь отрешён я и значит,

чтоб ни писал бы, и как,

то Ай-Тодор замаячит,

то наплывёт Аю-Даг…

 

GENIUS    LOCI – 2


 Портрет современника смутен, в нём чёткости нет,

 не то чтобы к целому, еле приблизился к трети:

 успел рассмотреть я лишь несколько хилых примет,

 но этого мало, чтоб здесь говорить о портрете.

 

 Зато преуспел я в пейзажах, любимых всегда,

 и в них узнаваемы всё ж современников лица:

 над Ялтой стоит Крымских гор голубая гряда

 и Чёрное море прильнуть к её кряжам стремится.

 

А пляжи шикарные с меленькой галькой у скал,

безлюдные дикие пляжи, что несколько странно:

я рифмы усердно для строк необычных искал,

а тут они сами являлись легко и спонтанно.

 

Откосы крутые, на них можжевельник и тис,

стволы земляничника, красной покрытые кожей,

и я в них влюбился  сильней, чем в Елену Парис,

хоть это сравнение и неуместно, быть может.

 

 Плывут облака над ай-петринским славным плато,

 их дивные виды  лишь радостью можно измерить,

 я даже успел рассказать мимоходом про то,

 какие в лесах наших бродят чудесные звери.

 

 Я старою Ялтой пройду в златокупольный храм,

 где сердце так бьётся тревожно, возвышенно, гулко!

 Я строк не жалел проходным нашим добрым дворам

 и рифм не жалел этим улочкам и переулкам.

 

 И здесь я с любимою встретился, чтобы потом

 быть Небу признательным вечно за это мгновенье.

 О Крыме написан мной целый лирический том,

 а Крыму всё мало, всё дарит меня вдохновеньем.

 

 Взгляну на восток – в Карадаг упирается взгляд,

 на запад взгляну – Айя мыс, как взлетевшая птица.

 Сосновых лесов ниспадающий к морю каскад

 сливается с парками Южнобережной столицы.

 

 И я не стыжусь, что талант мой не очень высок,

 что не покорил мировых и вселенских просторов:

 и если в стихах я прославил здесь каждый мысок, –

 таким был задуман я, видимо, Божьей конторой.


Мерцали звёзды ярко


                                                        О.И.

 

Сентябрьские  сверчки трезвонят до зари,

Селены свет сусальный стоит сплошной стеной.

О, ты меня, как прежде, на танцы позови,

иль погулять у моря под этою луной.

 

Не позовёшь.  А помнишь, на склонах  Могаби

в сад забрели ничейный, румянилась хурма,

и ты меня просила: «Люби меня, люби!»,

я от тебя, пьянея, был просто без ума.

 

Сплетались наши руки, тела – не расплести! –

мы были, как в волшебном, очерченном кругу,

я это не забуду,  и ты меня прости,

я память переделать не в силах, не могу.

 

Мерцали звёзды ярко, кружился небосвод,

качались ветви сада, качалось всё вокруг,

я не забуду в жизни тебя и этот год,

в котором нас любовью жизнь одарила вдруг.

 

Так долго продолжаться, конечно, не могло,

ты  написала вкратце, мол, ты не мой герой,

но прежде, чем потухнуть, мне душу обожгло

лучом прощальным солнце, скрываясь за горой.

 

Тасует жизнь, как шулер, и жизни, и судьбу,

и в этом преферансе я проиграл тебя…

И снова фейерверки устроили пальбу

в честь окончанья  лета, курортников слепя.

 

Опять сверчки трезвонят в своих кустах всю ночь,

в их трелях то ли нежность, то ль тихая мольба,

а то, что мы не вместе,  душе не превозмочь,

душа не понимает, что значит «не судьба»…

 

 

 

 

 

 






Но всё равно


Как чуден Свет! Но мы в нём – гости!

Жизнь тает, словно в марте лёд!

Порою не хватает злости

на то, как быстро жизнь идёт!

 

Кто сотворил всё – жаден очень,

он скуп, старьевщикам сродни:

то укорачивает ночи,

то укорачивает дни.

 

Мы свыклись, примирились с этим,

тоску мы глушим, грусть, печаль,

но всё равно глициний плети,

цветущие, покинуть жаль.

 

Как мир прекрасен!  Мы в нём – гости!

Он никогда не надоест!

Увы, на ялтинском погосте

свободных не отыщешь мест.

 

Друзья там, папа с мамой тоже,

ты грусть мою не обессудь,

уже приходится итожить

и мне, и мне земной мой путь.

 

Но всё равно мы просим Бога

молитвой, песнею, строкой:

«Пусть продолжается дорога!

Пусть не иссякнет род людской!»

 

Как чуден мир! Но мы в нём – гости!

И чтоб смягчить свой «Аз воздам!»,

глициний майских чудо-грозди

свисают прямо с неба к нам…

 

13-05-2018

 

.

 






Я люблю побродить по знакомым местам наугад

  Всё врут календари


Шелковиц генуэзских чернильные сочны плоды,
мы, ватага мальчишек, шныряли в них скрытно, как урки…
Ах, в Аутке при Чехове были такие сады –
в кронах грецких орехов играли созвездия в жмурки.
Да и Чеховский сад рос как чудо на трудной земле,
виноградников чад был на радость «счастливому детству»,
и еврейского кладбища плиты мерцали во мгле,
и мерцали кресты православные с ним по соседству.
Речка бодро журчала, гремел водопад Учан-Су,
облака кучевые с яйлы проплывали над нами.
Хорошо мне на сердце, с собою я не унесу
это всё в неизвестность, о нём я поведал стихами…

Я сегодня порой по Аутке гуляю, как встарь,
я из ранга мальчишек шагнул незаметно в ранг дедов,
тонок жизни моей уже дней отрывной календарь
и совсем он не врёт, как шутил Александр Грибоедов.
Вот по лесенке этой бежали с девчонкой одной
через двор проходной, обнимались с ней возле сарая,
а под этим инжиром, что рядом с алеппской сосной,
целовался с другою девчонкой, что выбрать не зная.
Я смотрю, как сейчас реставрируют Чеховский сад,
розы буйно цветут: Чехов их обожал возле Дома.
Я люблю побродить по знакомым местам наугад
и всегда поражаюсь, как стали они незнакомы.

Снова греческой церкви сияют вблизи купола, –
то спортзалом была, то была она складом. И что же –
эра злых атеистов прошла, словно и не была,
и всех истовей крестятся те атеисты, о Боже.
Не приемлет душа меркантильный и алчный наш век,
что-то в мире не так, объяснить только я не смогу, и
половинка луны, так похожая на чебурек,
из-за новой высотки взошла и ушла за другую.
Рубят всюду деревья, чтоб виллу воткнуть иль гараж,
в заповедных лесах «раздаётся топор дровосеков».
Как бы Чехов сейчас описал этот дьявольский раж?
Впрочем, тут я не прав, уж давно описал его Чехов.


Мадьярская скрипка - 1954

(ресторан "Южный")

                                                                                       

 Памяти венгра Додика, скрипача

 

 …Тот кабачок у порта в старом доме

 так памятен, как будто был вчера.

 Там пьяные, кто в злобе, кто в истоме,

 матросы коротали вечера.

 Их ни «на бога» не возьмёшь, ни криком.

 – Не траться, фраер! Пожалей слюны!..

 Туда попасть считалось высшим шиком

 для слободской заносчивой шпаны.

 Там наливали в долг. И если ссуда

 была нужна, давала всем без слов

 буфетчица Ивановна, паскуда,

 скупавшая «котлы» у шулеров.

 А не вернёшь – ну что ж,

 хлебнёшь как надо! –

 блатные с «пиками» не «мусора», поди…

 Стекала в бухту звёздная прохлада,

 теснилась неприкаянность в груди.

 Ещё в порту не подорвали дзота,

 он бычился с готичной вязью – «ХАЛЬТ!».

 Любой пацан тогда «по фене ботал»

 и цвиркал через зубы на асфальт.

 А к дому возле рухнувшей акации

 за справками народ тянулся, где,

 что ты не скурвился при немцах в оккупации,

 без устали строчил НКВД.

 Из проходных дворов тянуло скукой

 дешёвой, как казённое сукно…

 Тот ресторанчик был шикарной штукой,

 похлеще, чем трофейное кино.

 Играл в оркестре там мадьяр на скрипке

 так нежно, словно знал он тайны птиц.

 Стихали споры. И уже улыбки

 черты смягчали огрубевших лиц.

 В дыму табачном плыли пары в танце,

 дрожал смычок у самого виска.

 Казалось, что владела иностранцем

 какая-то надмирная тоска.

 В глазах цыганских стыл туман далёкий

 и шёл на нас, как на берег волна,

 и понимал я той тоски истоки,

 настолько близкой мне была она.

 И удивлялся я: как в этом теле,

 большом и полном,

 по веленью рук

 такие чувства плакали и пели,

 что плакали и пели все вокруг?

 И просыпались души,

 – (или, что там?) –

 и полнились любовью и виной.

 Рыдала скрипка вовсе не по нотам,

 по судьбам, исковерканным войной.

 Сиротство… плен…

 разлука… гибель близких…

 то умирал смычок, то оживал,

 и, как в кино, руины, обелиски,

 мерцая, плыли через дымный зал.

 И зал смолкал.

 Сходились брови строго.

 – Присядь, танцор! Не надо!

 Не греши!..

 А скрипка разговаривала с Богом

 и с Ангелом Хранителем Души…

 И вот сейчас, пусть даже и солги я,

 что прахом всё,

 что выжег те года,

 щемяще в сердце ноет ностальгия –

 о чём? – бог весть! –

 но вижу, как тогда:

 тоскует скрипка, бредит бас-гитара,

 и Додик-венгр, лоснящийся, большой

 из золотого, с монограммой,

 портсигара

 подносит папироску с анашой…


И новый день врывается на площадь


Базар завален зеленью. Редис

с клубникой первой о престиже спорят.

Вновь Ялта превратилась в Парадиз

и вновь Эвксинским Понтом стало море.

Никто не помнит скуки зимних дней,

дожди забыты, мрак забыт в аллеях,

и небо всё становится синей

день ото дня, и море – всё теплее.

И ломится персидская сирень

из-за ограды шало, одичало;

небрежно сдвинув кепи набекрень,

пойду через горсад к родным причалам.

Из молодых там рыбачков   с утра

набрал бы военком не полк, так роту:

пора клевать султанке, и пора

мне вспомнить про подводную охоту.

Здороваются горлицы. Зимой

я их подкармливал и тех синичек стаю,

и потому характер мой крутой

они крутым, наверно, не считают.

Май взял своё. Над пляжем дельтаплан

трещит опять. Ну и опять, понятно,

приятно глянуть на девичий стан

и в шортах дам осматривать приятно.

На Пушкинском бульваре тень, уют,

и можно помечтать о встрече пылкой,

вот только жаль, что бомжи «достают»,

в кустах ища окурки и бутылки.

Но это мелочь, к ним народ привык,

не замечает их позор и стычки,

и пёс безродный обнажает клык

не злобно, а, скорее, по привычке.

Зато везде глициний синева,

влекут платаны зеленью и тенью,

и самые обычные слова

слагаются в стихи на удивленье.

А ветер флаг  над  мэрией полощет,

цвет неба цвета моря голубей,

и новый день врывается на площадь

в овациях взлетевших голубей…

 

 



Если слов не хватает


Шар бильярдный луны в лузу кроны платана упал;

эта светлая ночь объясниться желает помочь нам;

а в твоём перстеньке драгоценный мерцает опал,

и горит светлячок сигареты в саду полуночном.

 

А сверчки то смолкают, то снова трезвонят в ночи,

уголок наш сейчас – это центр, я уверен, вселенной,

через ветви мерцает оттенками царской парчи

полуночное море всё в бликах и блёстках Селены.

 

Этот крымский сентябрь нам от лета нельзя отличить,

даже можно устать от деньков неизменно хороших,

но уже паучок распустил инфернальную нить

и плетёт свою сеть для беспечных и немощных мошек.

 

Если слов не хватает, – всё может сказать поцелуй,

а любовный язык вечно юн, и придуман не нами,

и летучие мыши скользят над верхушками туй,

и пикируют вдруг, нас почти задевая крылами.

 

Как пьянят эти руки, которых желаннее нет,

как тоскую  без них в ожидании ночи  весь  день я:

перламутровой бухты  чарует серебряный свет,

он беззвучно вздыхает, глубин ощущая волненье.

 

Если слов не хватает, – то, значит, они не нужны,

значит, нам и без слов в мире этом легко и прекрасно –

эти трели сверчков так сегодня безумно нежны,

что слова не нужны, потому что и так нам всё ясно.

 

В лунном свете все звёзды померкли и еле видны,

тени лунные ночь, под копирку, всё множит и множит,

и до сада доносится шёпот и говор волны,

что с волною соседней никак наболтаться не может…

 

 

 

 

 

 

 



Обожаю поэзию жизни!


Начинается день с переклички охрипших ворон,

с просветления окон, которое кличут рассветом;

отговорку найдя, я всегда избегал похорон

мне знакомых людей, сам себя ненавидя за это.

 

Я не мог выносить даже близко понятие – смерть,

я его избегал, словно варвар какой-то, поверьте,

даже в строчки стихов это слово не мог я посметь

занести, потому что боялся присутствия смерти.

 

Всё боялся, что смерть, как зараза, прилипнет ко мне,

избегал похорон, а потом (на упрёки!) – винился,

а ещё я боялся гадюк и хвостатых комет –

суеверья микроб видно с детства во мне поселился.

 

Если снится покойник: «К дождю!» – знатоки говорят,

что ж, проверено, правда, не стоит ловить их на слове:

кипарисы на местном погосте построились в ряд

караулом почётным у самых родных изголовий.

 

Здесь друзья и родные, тут свой, обособленный, мир,

я иду по дорожке, пленённый навязчивым клипом:

вот кумир нашей юности, трижды прошедший Памир,

вот кумир наших мыслей, Парнас покоривший с Олимпом..

 

А вот здесь мой дружок, утонувший нелепо в тот год,

когда стал Чемпионом страны, и поймали белуху,

а вокруг разместился, такой же весёлый народ,

мне почти незнакомый, но, видимо, близкий по духу.

 

Я теперь не боюсь ничего: фатализму судьбы

я поставил предел, – мир един, а не просто моя оболочка,

жизнь даётся нам раз, и даётся она для борьбы,

то есть жизнь ради жизни, и смерть в ней – логичная точка.

 

Эту тему всю жизнь я рассматривал с разных сторон,

ведь она с нами всюду, и в радости с нами, и в горе:

начинается день с переклички охрипших ворон

и с коротких скандалов простуженных чаек над морем.

 

И, проснувшийся с ними, ты знаешь: не близок закат –

будут свадьбы греметь, будут скорбные правиться тризны,

но понятие смерти я всё же стараюсь за кадр

и сейчас выносить, обожая поэзию жизни…

 



Друзей - до чёрта!


Он «Мастер спорта»,

ещё поэт,

друзей – до чёрта,

а счастья – нет.

 

Со всеми дружен,

всё по нему,

а ведь не нужен

он никому.

 

Коль «все!», то, значит, –  

ни одного.

Сполна оплачен,

комфорт его.

 

Заносчив, дерзок,

язвить охоч,

он лют до девок,

коль те не прочь.

 

О превосходстве

своём твердит,

красив по-скотски

надменный вид.

 

Талант, везенье

во всей красе,

а День рожденья

забыли все.

 

Никто поздравить

не возжелал,

а это – да ведь? –

уже скандал!

 

Уже обида,

заноза, клин! –

хотя б для вида,

хотя б один.

 

Он смотрит лордом

на белый свет;

«друзей» – до чёрта,

а друга – нет…

 

 

 



Черешневые облака


ДОЛОЙ, ДОЛОЙ ПЛАЩИ!

                                                       

Долой, долой плащи!

Замешкаться опасно!

И сути не ищи

там, где и так всё ясно.

Представь: мыс Ай-Тодор –

стоит скала в лиловом,

а цвет апрельских гор

ещё не назван словом!

И неба бирюза

все дни на небосклоне,

в ней, словно стрекоза,

тот вертолётик тонет.

 

Цветёт уже сирень,

муската зелен стебель,

и с тучкой набекрень

зубцы Ай-Петри в небе.

А майские стрижи,

внезапные, явились, –

такие виражи

нам даже и не снились.

Снуют, снуют, снуют,

мелькают, словно рой, но

в душе моей – уют

и на сердце спокойно.

 

От солнечных зеркал

в глазах неразбериха,

и полный рыбой трал

вирает сейнер лихо.

А потому плащи

долой! Долой рубаху!

Ты, скука, трепещи,

верней (тьфу-тьфу!) –

мир праху!

На море штиль, и я,

взглянув, опешил: – Сила! –

такого бытия

душа давно просила.

 

 

        ЧЕРЕШНЕВЫЕ   ОБЛАКА   


Апрельских черешен цветут облака по дворам,

плывут облака, как черешни цветущие, славно,

и снова к забытым душа потянулась мирам,

она фантазёрка, душа, а весною – подавно.

 

Мир детства, в котором для счастья мы созданы все,

мир юности шалой, в котором до счастья полшага,

и вот на рассвете мы вышли в луга по росе,

и вот на закате бредём по угрюмым оврагам.

 

Ах, снова метафоры суть затемнили легко,

а быть непонятным талант запрещает, не мне ли?

Мир детства, мир юности, как же они далеко,

как рвётся душа всё равно к ним в цветущем апреле!

 

По ялтинским улочкам снова брожу дотемна,

тебя вспоминаю (вот тут рассмеялась, не ты ли?).

Какие прошли незабвенные здесь времена,

какие миражи случались здесь с нами и были!

 

Апрельских черешен цветут облака по дворам,

в лазоревом небе такие ж весь день хороводят,

и строго строка избегает трагедий и драм,

апрельской тематике явно они не подходят.

 

Но жизнь – это жизнь, и трагедий хватает везде;

Крым вышел без бед из царящего рядом содома;

я шлю мои мысли сияющей в небе звезде:

пусть мирные звёзды над Ялтою светят и домом.

 

Мажорные строки сама мне диктует весна,

грустить не даёт, и за этим следит она зорко,

и снова душе оболочка земная тесна,

миры ей нездешние снятся, – она фантазёрка…

 

ЛЕПОТА


Какая благодать,

 скворец загнул коленце,

 ну, как тут не поддать,

 когда ликует сердце!

 

И как же не запеть,

 когда душе поётся,

всё пьёт гора Медведь

даль моря, не напьётся.

 

И первая сирень

красой затмила зори,

я, кепи набекрень,

гуляю возле моря.

 

Глициний синь сильней

небесной сини самой,

я написал о ней

стих, нет – эпиталаму.

 

Невестою весна

вальсирует, крылата,

и снова не до сна,

как в юности когда-то.

 

Лучист Ай-Петри взор,

 хмельна цветеньем Ялта,

 от мыса Ай-Тодор

 летит, как птица, яхта.

 

Весёлых женщин взор,

парк, скверы под луною,

достигнул кромки гор

лес взвившейся волною.

 

Ну, рай! – ни взять, ни дать.

 Ещё: – бокал токая!

 Какая благодать!

 О, лепота какая!

 

А в парках и садах,

 где вы, конечно, были,

 скворцов рулады – ах! –

 да уж не соловьи ли?!

 

Нет, право, соловьи!

 И, фарту потакая,

 на шутку: се ля ви! –

 да, подтвержу, – такая!

 



Кольцо царя Соломона


Маргинальный синдром от крушенья империи – тяжек,

и банально сейчас тех вождей костерить-материть;

я уже опасаюсь любых заграничных подтяжек:

слишком петли из них научились легко мастерить.

 

Вот плывут облака над яйлой, над Ай-Петри, над морем,

над чертой горизонта, над сотней чужих ойкумен;

вот бы так же уплыли куда-нибудь беды и горе,

да не могут пока подхватить их ветра перемен.

 

Лишь любовь и спасает от мыслей подобных  и муза.

Как душа веселится, довольная точной строкой!

А в июне польстились на сочную мякоть арбуза –

с пестицидной отравой попали в больничный покой.

 

И пошло, как по маслу: таблетки, вливания, рвота,

деньги, деньги и деньги, а нет их, считай, что «писец!»,

и почти целый месяц мне снилась сапёрная рота,

и по минному полю я шёл, как когда-то отец.

 

«Всё пройдёт!» – так гласит на кольце соломоновом надпись.

Всё пройдёт! Как ни грустно, за годом проносится год.

Я найду в инструментах напильник – малюсенький надфиль,

и на перстне моём будет тоже девиз: «Всё пройдёт!».

 

Маргинальный синдром побороть удаётся не сразу,

не рога, чай, отбросить, как могут олень или лось;

ведь не сразу я понял кольца соломонова фразу,

но потом усомниться, ни разу мне в ней не пришлось…

 

Маргинальный синдром от крушенья империи – долог,

всё зелёной тоски с каждым днём нетерпимее гнёт,

и не смог предсказать наших бед ни заезжий астролог,

ни мудрец записной.… Лишь одно на душе: «Всё пройдёт!»…

 

 

 



Через ямб и хорей


Сколько б я ни изведал

экзотичных морей,

все познаю победы

через ямб и хорей.

Ни за что не устану

в этих поисках я:

манят дальние страны –

это суть бытия!

 

Человечность и совесть,

как в душе, так в крови.

Жизнь – великая повесть

о судьбе и любви.

И главенствует Слово,

где бессилен свинец.

Зря ли мудроголово

Слово – Бог и венец?

Я учусь у природы

через ямб и хорей,

пониманью свободы

её, как моей.

 

Кто-то крикнет: «Нелепо!», -

в ответ отмолчусь:

геометрия неба

дружит с алгеброй чувств.

Что мне грех словопрений,

коль со звёздных орбит

свет Селены колени

твои серебрит…



Пауки


 

Как в банке пауки,

перекусались подло;

чесались кулаки

давно на это кодло.

 

Взяла брезгливость верх.

Я плюнул, и растёр.

И счастья гордый стерх

привольно взмыл в простор.

 

Кто вырвался от них,

тот заново родился,

об этом верный стих

вдруг рассказать решился.

 

Паучьих цепких лап

коварна деловитость,

у них там свой сатрап,

свои лакеи, свита.

 

Все ненавидят всех!

Любовь? О чём ты? Что ты?

Соперников успех

доводит до блевоты.

 

Паучья та среда

плетёт удавки, сети,

не ведает стыда,

как я давно заметил.

 

Заманят, завлекут,

польстят, мол, будь, как дома:

их всех терзает зуд

завистникам знакомый.

 

Там паучиха ест

мужей, меняя позы.

Кому не надоест

отвратный симбиоз их?

 

Мне с ними не с руки.

Ушёл! Дул ветер с юга.

Как в банке пауки,

они грызут друг друга…

 

 



Ялтинской весны волна


 

Ялтинской весны волна захлестнула Крым и дали,

бриз гуляет в переулках, пахнет морем, чуть горчит,

полуночная луна наподобие медали

так блестит, что небосвод, словно франт, слегка форсит.

 

Полнолуние. Апрель. Под балконом бродят кошки.

Абрикосы с алычою облетают в тьме густой.

Я кидаю голубям на рассвете хлеба крошки,

воробьи же тут как тут, суетятся меж кустов.

 

Отрыдали журавли, откричали гуси в небе,

перспектива лучшей жизни стала явственно видна;

на озёрах Могаби появился первый лебедь,

через день уже их пара, через два – ещё одна.

 

Вся в листве уже сирень в палисаднике у дома,

как сказал большой поэт: «Надо сарафаны шить!».

Если радостно душе – это каждому знакомо! –

в ней рождаются стихи, их ничем не заглушить.

 

Скоро Пасха! Скоро Май! Скоро сбудутся надежды!

Скоро ласточки вернутся! Опьянит стрижей полёт!

Это здорово приятно, каждый день слоняться между

замечательным прошедшим и меж тем, что завтра ждёт!

 

Грусть  на лицах у девчат появляется всё реже.

Друг звонит из Балаклавы, всё зовёт на Фиолент!

Ялтинской весны волна захлестнула побережье,

через горную гряду ринулась на континент.

 

И уже не удержать звонкий бег её, журчащий,

и о слякотной зиме вспоминать нам недосуг:

вербы веточки несут из облитой солнцем чащи

две девчонки, а Дружок с лаем носится вокруг…

 

01-04-2018

 

КОНДУКТОР,   НЕ   СЕРЧАЙ!


Качаются каштаны,

ввысь рвутся тополя,

отмаялась в туманах

апрельская земля.

 

В конце бульвара – море,

к нему – в заборе лаз,

цинично на заборе

косит ворона глаз.

 

Смотри, в конце квартала

из школьного двора

рыбёшками из трала

несётся детвора.

 

Я забегу в троллейбус

за строчкой в новый стих,

отгадывая ребус

пейзажей дорогих.

 

Я два кольца проеду

(кондуктор, не серчай!),

чтобы с тобой к обеду

столкнуться невзначай.

 

Уже цветут черешни!

Их запахи лови!

Наверно, климат здешний

замешан на любви.

 

Наверно, я с тобою

давно вдвоём в душе,

а небо – голубое –

и майское уже…

 

ТОПОЛИНЫЙ   ПУХ ЛЕТИТ

                                     

Тополиный пух летит, с ним играет лапкой Мурка,

на плечах кариатид трескается штукатурка.

Возраст дома – третий век, он почти дошёл до точки,

очень старый человек за столом сидит в тенёчке.

Ничего уже не ждёт, вспоминает что-то, шепчет,

для него и этот год пуст и тёмен, как прошедший.

Облетает цвет с ветвей

двух акаций по-за школой,

Мурка ловит пух, он ей

снегом кажется весёлым.

Не понять ей, что в саду благолепном, добрым вроде,

просто так вот, на виду, жизнь из жизни прочь уходит.

Время близится к концу, к воробью крадётся кошка,

но пчела несёт пыльцу на животике и ножках,

смех взлетает, кружит крик то ли пляжников, то ль чаек;

за столом сидит старик,

ничего не замечает…

 

 



Нас ещё не долбали ни жизнь, ни элита страны


За Форосом раздолье, – мыс Сарыч, маяк, Куш-Кая,

бухта Ласпи, как зеркало, – с тропки нахоженной верхней;

закипает уха в котелке, а в траве чешуя

золотых лобанов, как роса, то лучится, то меркнет.

 

Нас еще не долбали ни жизнь, ни элита страны,

и ещё Горбачёв яд Иуды лелеял в сторонке,

и полдневных цикад звук звенящей гитарной струны

так в экстаз приводил, что боялись мы за перепонки.

 

А друзей и подруг было много, всех жизнь берегла;

был Господь, видно, в духе в небесной, простите, конторе;

и парила в зените легко, словно ангел, бела,

черноморская чайка над нашей палаткой и морем.

 

Это позже мыс Сарыч займёт президентский дворец,

и наставят охраны, чтоб замыслы «мудрые» зрели,

и державе могучей придёт, уж простите, писец,

но тогда мы об этом ни думать, ни знать не посмели б.

 

Разве можно тогда угадать было нынешний бред,

алчность, глупость вождей, всенародную горечь и драму,

но уже где-то зрели микробы теперешних бед,

и об этом ни Глоба не ведал, ни сам Нострадамус…

 

Мы ныряли у скал, каждый асом был в этих делах,

рыб повадки узнать, оказалось не очень-то сложным,

и с тобою однажды нас жизнь мимолётно свела,

и мы вынесли всё, что казалось иным – невозможным.

 

Столько лет пронеслось. Мы промчались вчера, как стрела,

в «мерсе» старого друга: наш Сарыч бурлил бурунами,

но парила в зените легко, словно ангел, бела,

черноморская чайка над морем, над миром, над нами.

 

На Приморском бульваре людей в это время полно,

Севастополь родной воспевал в своих виршах, не я ли?

Крымских гор подступало зелёной волною панно

на обратном пути и сверкали бескрайние дали.

 

Знаменитый Форос промелькнул, как виденье, как сон,

и Меллас промелькнул, Мухалатка, Кастрополь, Алупка! –

и средь белых барашков, под парусом, словно Ясон,

кто-то вёз Золотое руно нашей юности хрупкой…

 

 



Солнечный март


                                       

Море подснежников, крокусов, примул,

гор фиолетовых в небе гряда,

это ль, ответьте, для сердца не стимул,

чтобы забыть о хандре навсегда?

 

Город внизу в дымке сизой растаял,

льют небеса на весь мир бирюзу,

кружится чаек над соснами стая,

напоминая, что море внизу.

 

Горный кизил, как парчою одетый,

пчёлы затеяли первый свой мёд,

и вдохновение ищет поэтов,

а не, представьте, не наоборот.

 

Кто-то стращает, мол, март ненадёжен,

остерегает, мол, как бы там не

выхватил меч заржавевший из ножен

бледный февраль, да не верится мне.

 

Мартовский лес крымским солнцем обласкан,

мир в переменах, как пел Виктор Цой,

шмель прожужжал, зацепился об лацкан,

метку оставив цветочной пыльцой.

 

С крыльев порхающих бабочек тоже

к пальцам пыльца прилипает – пусти! –

только природа очистить так может

мысли, и чувствуешь счастье в горсти.

 

Дома сидеть – понапрасну рвать душу!

Воли мы, что ли, уже лишены?

Пенье ликующих птиц не нарушу,

свод не затрону лесной тишины.

 

Бабочки пляшут над яркой поляной,

месяц назад здесь всё было в снегу:

и восхищаться, вовек не устану,

не удивляться, вовек не смогу!

 

Просто напьюсь из ручья под сосною,

слушая в небе космический гул;

крокусы в прятки играют со мною,

думаешь, крокус, а он вдруг – вспорхнул…

 



Как Сальвадор Дали


Держись от стай вдали,

от стад – риск максимален!

Как Сальвадор Дали,

будь индивидуален!

 

Беги от всяких школ,

от всяческих союзов,

знай – это не прикол –

они всегда обуза!

 

Союзы, секты – тьфу! –

заметил, никнет стих-то,

ознобом бьёт строфу,

когда она о них-то.

 

Держись, мой стих, держись!

Ведь, что немаловажно,

ты воспеваешь жизнь,

а не деляг сутяжных.

 

От пакостников жди

лишь пакостей. И кстати,

у них свои вожди,

свои рвачи и тати.

 

На прихлебателей

их

зло строку науськай!

Сто пятьдесят налей –

и залпом! без закуски!

 

Не полегчало? Нет?

Как Сальвадор, будь честен!

Беги от стай, поэт!

Беги со мною вместе!

 

Не творчество – а спесь,

амбиций дух базарный,

взрывоопасна смесь

завистников бездарных.

 

Вот сбились в коллектив,

а он: (уйми смятение!)

в интригах – ой, ретив! –

и гений – в самомнении…

 



Смеясь и плача


                                Возвратились только б по весне бы.

                                Только б возвратились по весне…

                                                                  (из ранних стихов)

 

Потянулись птичьи стаи к югу,

ветер стал листву с ветвей срывать,

ничего печальней нет, чем вьюгу

с первою строкой зарифмовать.

Значит, всё! Отпело наше лето!

Счастья флёр и зыбок, и летуч…

Золотой дугою арбалета

месяц выплывает из-за туч.

Почему летящих стай стенанья
в оголённом и пустом саду
мне напоминает расставанье
наше в трижды проклятом году?

Я себя обманывать не стану –

норов крут, но в чём-то слабоват:

если руки тянутся к стакану,

не стакан же в этом виноват.

Вот и пью, смеясь и плача, в небе

зенками блуждая снова, и –

возвратились только б по весне бы,

только б возвратились журавли.

Стоп! Себя цитирую я, что ли?

Тоже классик, блин, – и ой! и ах! –

почему так привкус этой соли

горек на обветренных губах?

Почему в глазах копится влага

и, остынув, море всё синей,

и волна, волна от Аю-Дага

набирает лютость всё сильней?

И уже растёт предчувствий ком всё,

где-то здесь, внутри, и я в тиши

говорю себе: опять знакомься

с неуютом собственной души.

Никого обманывать не буду,

снисхожденья тоже не прошу:

я давно в душе, словно простуду,

птичью неприкаянность ношу…

 



Божья коровка


 

При сумраке вечернем себя корить люблю:

я неуживчив с чернью, плебеев не терплю.

Бомонд я презираю, среди богемы – злюсь,

ни аду я, ни раю, чесслово, не молюсь.

И всё ж люблю людей я, сомнений в сердце нет,

в нём крепнет всё идея, что нужен им поэт.

Что без него им хуже, им без него – беда,

и ни обед, ни ужин им не нужнее, да.

Я не творю кумира, будь Бог он или бес:

мне явен голос мира, мне явен глас небес.

Наверное, об этом не надо б говорить,

поскольку быть поэтом не перестал я быть.

«Ябыть» –  неблагозвучно, ну, как «пурген», «фестал»,

зато собственноручно я это написал.

Моей рукой водило коварное, как тать,

желание дебила свой дебилизм понять.

Я с ходу без помарки запарил вам мозги,

чтоб Мойры или Парки нить жизни берегли.

А как же? Пусть потужат, что я хитёр зело,

на память пусть потуже затянут узелок.

Пусть затоскуют круто – он шут или король?

Стихи легко распутать, коль знать для них пароль…

Они для всех открыты, будь сер ты иль герой,

порой метеориты в их залетают строй.

Средь меркантильных бонз я, презрев похвал уют,

всю жизнь коровкой божьей блуждаю там и тут.

Неяркое созданье, по меркам многих – псих,

но собираю дань я с пороков душ иных.

Взлететь отважно к солнцу я, в общем, не стремлюсь,

невидимы, как стронций, и минус мой, и плюс.

Но я-то дело знаю, и ведаю я суть -

по листику, по краю к добру веду свой путь.

В полях полно ромашек, не меньше, чем жулья,

и тлю душонок ваших уничтожаю я.

Когда по водостокам гремит то дождь, то град,

горит восход Востока и Запада закат…

 

 



Весь мир заполнен гулкой тишиной


А я ещё не понял до конца,

моря проплывший, исходивший сушу,

как с крыльев бабочек цветочная пыльца

нам обновляет и ласкает душу.

Зато уже признать и я готов

и утверждать готов всенепременно,

что завыванья мартовских котов,

для кошек – чары музыки вселенной.

Трубит олень в заснеженном лесу,

на зов рогач идёт, поляна – смята! –

и я не трону выстрелом лису,

когда резвятся рядом с ней лисята.

Что есть любовь? Волнение в крови?

Я парадоксам жизни не обучен.

Когда проходит магия любви,

мир, как душа, и нем, и пуст, и скучен.

Но дело в том, что нет любви конца,

небесной тайны рифмой не нарушу:

как с крыльев бабочек цветочная пыльца,

она  опять одушевляет  душу.

И плещутся рыбёшки на мели,

и громыхают в отдаленье грозы,

жужжащие серьёзные шмели

барахтаются в лепестках мимозы.

Весь мир заполнен гулкой тишиной,

в ней звон росы, в ней зорь рассветных алость,

и жизнь не представляется иной,

и никогда иной не представлялась…

 



К реке


                                                                      Per aspera ad astra!

 

Рассудку вопреки, когда в цветеньи ветви,

кустарник у реки колюч и неприветлив.

С рожденья тёрн коряв, угрюм, самоуверен;

себя поукоряв, крадусь к тропе средь терний.

Нет, я совсем не бог, и, хоть мой быт суровый,

я никогда б не смог носить венец терновый.

Ай, здесь пройти нельзя, тёрн даже спелый – терпкий!

По заводи, скользя, несутся водомерки.

И тянет душу к ним, к воде зеркально-белой,

я божий пилигрим, блуждаю здесь без дела.

Мне небо шлёт стихи и прочь зовёт от прозы

туда, где лопухи, где майские стрекозы,

где речки говорок манит сюжетом новым,

я никогда б не смог носить венец терновый.

Я поищу к реке другой проход, где тальник,

а то бока строке царапает кустарник.

Всё тёрном заросло –  в колючках мирозданье,

и нет достойных слов пока что в оправданье..

Средь майских разных див, Амур, где гладь сверкает,

меня опередив, как бабочка, порхает…

 

 

 

 

 



Хрустальные розы


                                                              Свете

 

Зима вернулась: снег витает, и
мороз такой, ну просто холодина!
Смурные дали тёмны и глухи, –
или темны и глухи? – всё едино.
На батарее кошка жмурит глаз,
герань с окна спихнула. Ну и дрянь же!
А крымский переполненный Парнас
уже не манит так меня, как раньше.

Но тянется рука к карандашу.

сажусь к столу, слегка расслабив спину:

я этот миг, уверен, опишу,

чтоб не пропал он в будущем, не сгинул.

А ты читаешь старый том Дюма,

от куртуазных сцен, я вижу, млеешь;

у нас вся календарная зима

была весны теперешней теплее.
Всё уступает март за пядью пядь
зиме, грустит в горшочке амариллис,
и мы с тобой поссорились опять,
хотя недавно только помирились.
Вспотели окна. Тусклая луна
засела в кроне тополя, как птица,
тень у сараев тенью горбуна
в снегу средь лунных пятен копошится.
Но звёзд не видно. Глухо и темно.
И пива нет. Всухую ем горбушу.
Какою-то печалью неземной
возврат зимы переполняет душу.
И грустно помнить, что ещё вчера
дрозды под солнцем пели, – виртуозы! –
хрустальные выращивает розы
мороз на стёклах, пальмы, веера…

 

 



Первый снег


                                            С.Е.

 

Дождь моросил пять дней уже, и гнили

в кюветах листья – дети летних нег,

но тучи отсыревшие уплыли

и вслед за ними выпал первый снег.

И я, твои следы увидя в сквере,

пошёл по ним, легко смиряя пыл,

в своё везенье и удачу веря,

с которыми давно в разладе был.

А снег всё шёл. Следы покрылись снегом.

Искрился он на клумбах, как слюда.

И мне казалось, что под этим небом

мы не были счастливы никогда.

 

Кружился снег, вальсировал, не таял,

румянил щёки женщин и девчат;

снеговика мальчишки у сараев

слепили и восторженно кричат…

 

Когда сойдёт он, зачернеют кроны,

вновь город обретёт знакомый вид

и золото ай-петринской короны

на зимнем солнце тускло заблестит.

И вот тогда, грустя, как о потере

мечты, что вновь растаяла, маня,

твои следы искать я буду в сквере,

не находя их и, весь мир кляня…

А что весь мир? Ему и дела мало,

не помнит он в своём избытке сил,

как ты меня здесь в сквере обнимала

в те дни, когда и дождь не моросил…

 

 



Парафраз


Покорил я все вершины

Крымских гор, как волк.

Настоящие мужчины

видят в этом толк.      

Знаю, горы есть повыше,

но отвечу в лоб,

что у многих «едет крыша»

и от наших троп.

Я стоял на Роман-Коше,

шёл по Демерджи.

Думаешь, ходил за гроши?

Ха, карман держи!

Я ж сказал, что в одиночку

и под соек щёлк.

(Прочитай вторую строчку,

где пишу – «как волк».).

Выбредал я на Ай-Петри

по Кизил-Кае,

за сосну цеплялись ветры

на крутой скале.

Я и сам цеплялся тоже

за любую щель.

Было – аж мороз по коже! –

Зуб даю!

Поверь!

Для чего?

Ну что ответить?

Что в себе несу?

Там лишь ветер! Чистый ветер!

Скука вся – внизу.

Скука лжи, непостоянства,

скука наглых слуг,

скука смога, скука чванства

торгашей-хапуг.

Пьяных оргий скукотища,

скука анаши,

скука добыванья пищи

и потерь души.

Эта скука, эта сука,

серая как мышь,

в сердце ломится без стука…

Погоди!

Шалишь!

Эту скуку городскую –

к ногтю! –

разорву!

Если чем-то я рискую,

значит, я – живу!

Парафраз явился кстати,

он уместен тут…

А какие на закате

облака плывут!..

 



Встал на скале муфлон


В Большой каньон с плато шоссе ползёт, петляет,

и вдруг нарушен наш бесхитростный транзит:

встал на скале муфлон и, как собака, лает

на «жигулёнок» наш, что спешно тормозит.

Нет, не мираж пленил, не глюк морочил нас всех,

возникнув на скале, над морем буйных крон,

и подняли мы зря тогда водилу на смех

когда он закричал: «Муфлон стоит! Муфлон!»

Мы высыпали все, балдея от восторга,

и винторогий бог исчез вдруг, словно сон;

вдохнув полынный чад, чья глотка не исторгла

тогда победный клич неведомых племён?

В хрустальной синеве носились и кружили,

то, исчезая вмиг, то вновь кружа,

неуловимы, ласточки, стрижи ли

в стремительных и резких виражах.

Лес буковый шумел, звенела высь над нами,

и ликовали мы ватажкой удалой,

и долго горный гриф бесшумными кругами

скользил над островерхою скалой.

И долго не могли в самих себя прийти мы,

но жизнь берёт своё, и всё ж среди забот

той встречи дивный миг, негаданно-интимный,

всё в памяти живёт…



Любая власть - насилие!


                                                              Всякая власть от Бога

 

Любая власть – насилие!  Иначе

она не власть. (Такая вот струя!):

одни имеют виллы, замки, дачи,

другие не имеют ни… ничего.

 

Банкиры, олигархи, депутаты,

советники… (Там те ещё финты!).

Ты не из них? Прости!

Тогда 3,14з даты

и на тебя косятся все менты.

 

Любая власть – насилие! И даже

власть церкви (О, простите  грешный рот!):

недаром и в раю войска и стражи

архангелов небесных у ворот.

 

Власть дьявола стократ, конечно, хуже!

Клубок змеиный носим все в груди.

Взгляни на мир! Он ничего снаружи!

Вглубь загляни! –   Господь ни приведи!

 

Любая власть – насилие!  Бесспорно!

Когда во власть внедряется жульё –

бандиты процветают, взятки, порно,

лишь только бы не трогали её.

 

Ах, как поют до выборов, как вьются,

всем обещают мир и счастье дать:

достигнув цели, тут же отрекутся,

не актуально, скажут, – надо ждать!

 

Любая власть – насилие! Запомни,

ей чхать на всё твоё житьё-бытьё:

от власти я, как ты, далёк, зато мне

и не идти, куда мы шлём её.

 

 



Крамольные мысли


Если верить прогнозам, к нам явно крадётся зима,

облетают каштаны, платаны, инжиры, черешни.

А гламурные мурочки все посходили с ума,

норовят закадрить хоть китайца на саммите здешнем.

 

Облака кучевые над Ялтой плывут и плывут,

лето кануло в Лету, да нету конца фейерверкам.

И опять президент, улыбаясь с экрана, как плут,

призывает всех нас к европейским стандартам и меркам.

 

Через сад Городской я к причалам пойду не спеша,

и в него (в Городской!) магазин влез подобьем параши:

от политики нашей давно неспокойна душа,

значит грош ей цена, этой самой политике вашей.

 

Продувной партбожок, наплевавший на местный запрет,

строит летом дворец в самом центре,

                                                             квартирок на сто так,

ресторан «Белый левъ» стал похож на вокзальный буфет

или избу-читальню на фоне бандитских высоток.

 

Всё ясней понимаю, что город уже не сберечь,

навалились стройбанды, как рой саранчи на колосья,

и монетой разменною стал наш язык, наша речь,

наше русское слово, с которым родился и рос я.

 

И ловлю я себя на крамольной мыслишке в груди,

что командует нами то ль псих, то ль духовный калека.

Море в белых барашках, как барский парик в бигуди,

да простится сравнение  это из прошлого века.

 

И ловлю я себя, что уже перестал я любить

этот город родной, где родился и вырос, в котором

так уродуют парки, леса, даже могут убить

из-за сотки земли, чтоб поставить гараж там с забором.

 

13-07-2012

 



Монолог рыдания


Ответь, откуда эта боль

вошла в ночное время суток?

Как терроризм, твоя любовь

валютчиков и проституток!

Век экстрасенсов,

монстров, ведьм!

Сгинь, бесноватое столетье!

Не в силах ты

ответить ведь,

кому молиться станут

дети?

Беспринципным делягам? Или

богеме звёздных

кинодив?

Стоит в подъезде тёмном

киллер,

к стволу глушитель привинтив.

А «не убий!»?..

– Ну что за слякоть? –

сквозит презренье

из-под век…

Век, разучивший души плакать, –

самоубийца этот век!

То в жар бросает, то знобит

перверсий смрад…

Визжит транзистор.

Любовь страшна, как динамит

в руках

безумного садиста.

Боюсь, вот-вот сорвусь я в крик,

боюсь, снести не хватит духа:

юнец развратен,

как старик,

жеманна пылкая старуха.

Эротика!

Реклама!

Секс!

Век – зек

дебильной шоузоны.

Всё громче грохот дискотек

и визги видеосалонов.

Политика? – сплошной

бедлам!

Куда бежать? В какую стаю?

Твои пророки по углам

шаманствуют и завывают!

Игла, «колёса», анаша –

обыденны.

Ворьё гужует.

Залапана не грудь –

душа! –

и СПИД, как грипп,

уж не волнует.

Куда, скажи, от этих оргий?

Как ни тасуй,

как ни итожь –

и в Тель-Авиве, и в Нью-Йорке –

одно и то ж.

Лафа блатным и торгашам!

И я,

стихи, снижая к прозе,

вдруг чувствую – сама душа

уже какой-то мафиози.

Уже не ставя честь ни в грош,

её влечёт

зловонный гребень.

Колышется луна, как брошь,

на декольтированном небе.

Век меченый!

Бездарный век!

Что завещаешь ты

потомкам?

С толпою нравственных калек

блуждаю я

в твоих потёмках.

И на задворках бытия,

в стране,

бездумьем прокажённой,

«Любовь страшна…» –

рыдаю я,

прозреньем этим

поражённый

 



Ощущаю тебя


Куда ни поеду, куда, второпях, ни пойду

тебя ощущаю, как чувствовал раньше беду,

как раньше предчувствовал счастье, как верил и ждал,

тебя ощущаю, куда бы ни шёл, ни бежал.

О чём я? Бог весть! Улетают скворцы и стрижи.

Что будет? Не знаю. Ты знаешь? Тогда расскажи,

куда мне деваться с моим ощущеньем тебя?

А листья кружатся, уже ни о чём не скорбя.

И в этом кружении,  мнится, мерцает ответ,

которого даже ещё в подсознании нет.

Но листья кружатся, стрижи улетают, скворцы.

Что было? Не помню. Походы, музеи, дворцы.

И в том мельтешении, в том завихрении дней

остались вопросы, ответы, обрывки идей.

Остались, остались, я все их припомнить могу,

найти их не сложно, почти, как иголку в стогу,

но след их потерян, лишь месяц подковкой златой

о днях тех грустит, о поре восхитительной той.

Что есть? Ощущенье. Моё ощущенье тебя:

и листья, и птицы, и мягкий канун октября,

и некуда деться. Куда, второпях, ни пойду

тебя ощущаю, как чувствовал раньше беду,

как раньше предчувствовал счастье, как верил и ждал,

тебя ощущаю, куда бы ни шёл, ни бежал…

А там, далеко, где за мысом сгущается мгла,

где зорька вечерняя мгле помешать не смогла,

звезда засияла, Венера, наверно, бог весть,

и это знамение доброе, кажется, есть…

 



И пахнет снегом талым


 

Подснежники цветут и пахнут снегом талым,

снег пятится везде, ручьи уже бегут,

дворовые коты покинули подвалы

и пылких кошек в подворотнях  мнут.

 

Весны не удержать февральской светлой Ялте,

и смотрят веселее люди и дома,

хоть иней иногда под утро на асфальте

напоминает, что ещё  зима.

 

Подснежники цветут, призывней женщин взгляды,

растратив уйму сил, скромнее стал Борей,

маслины во дворе – посланники Эллады,

поспели до того, что падают с ветвей.

 

И нам уже с тобой мечтается о лете,

о том, как гас и вспыхивал салют;

а  воробьи с утра на нашем парапете

средь крошек хлебных прыгают, клюют.

 

Подснежники цветут, миндаль открыл бутоны,

надёжен Крымских гор от холодов заслон,

и между гаражей травы десант зелёный,

мир  оживив, пробился сквозь бетон.

 

А в бухте чаек гам, нырки, бакланы, значит,

и местным рыбакам сегодня не до сна,

ведь раз кефали ход вдоль побережья начат –

примета  верная, что к нам пришла весна.

 

Подснежники цветут, слышны дроздов рулады,

воспрянули душой и телом сразу мы,

и солнца благодать  две-три недели кряду

нам дарят небеса за слякотность зимы…

 

08-02-2018

 



Да, издаёшься!..


У, графоман!

Всё мнишь себя поэтом?

Остынь, остынь,

взволнованный трибун!

Да, издаёшься.

Да, пред белым светом

шуршишь листками сборников

с трибун.

На юбилеях,

в дни торжеств народных

то шепчешь строфы,

то вовсю орёшь,

бахвалишься порой

стихом свободным,

классическою рифмой

вдруг блеснёшь.

Но пыл метафор,

ритма,

рифм

накал –

лишь техника

да изощрённость

наши.

А чувства добрые

ты лирой пробуждал?

А милость к падшим?..

 

 



Повеяло весной


Повеяло весной…. Хотя зима в разгаре,

и горы все в снегу, и не идут стихи,

но вот дисплеи душ, их тонкие радары

вдруг начали ловить весенние штрихи.

 

Живёшь себе, живёшь, жуёшь, глотаешь, смотришь,

не хочешь ничего, порой впадаешь в сплин,

но в бухте вдруг кефаль взлетает в небо – по три,

по пять, по шесть, одна, и рядышком –  дельфин.

 

И вот уже бегут по трассе марафонцы,

и мамы с малышней идут гулять в Горсад,

а в Горсаду расцвёл миндаль, и светит солнце

намного ярче, чем недели две назад.

 

И, говорят, уже, не дожидаясь марта,

подснежники цветут у скал Ставри-Каи,

и чайки мельтешат, и падают с азартом

в то место, где нашли косяк ставрид  они.

 

Повеяло весной…. Январь, февраль – не важно,

у Ялты климат свой, и, верьте, я не лгун,

и вот уже народ гуляет в зоне пляжной,

и кое-кто отважно ныряет прямо с бун.

 

А по стране большой снега, метут  метели,

весна лишь снится там, как нищим бутерброд,

а здесь уже весну я ощущаю в теле,

и сплин душе смешон, как старый анекдот.

 

С утра восторжен пёс – Ура! – его мосол цел,

который он зарыл в саду под куст вчера…

И с каждым новым днём всё жарче греет солнце!

И с каждым новым днём прозрачней вечера!..

 

03-02-2018

 

 



Ценю твой "ОДОБРЯМС"!

        

 

                                                                              Адольфу З.


Ценю твой "ОДОБРЯМС!", твой честный взгляд на вещи,
достаточно всего, что в нас вселяет грусть,
но слышу иногда души я голос вещий,
и я ему перечить не берусь.


Предписывает он со злом бороться словом,
предателей клеймить и бдительными быть,
и я тогда пишу о наболевшем снова,
хоть слово я давал себе о том забыть.


Ты мягче, ты другой, тебе сей груз неведом,
ты прав, когда дерьмо в свой не пускаешь дом,
пригубишь ты винца, укрывшись тёплым пледом,
и, веки опустив, не помнишь о плохом.


Мне хуже, я иной,   мой стих – исповедальный,
живу, как все живут, средь радостей и бед.
Я знаю, что людей нет в мире идеальных,
люблю их я, как ты, но не подонков, нет.


Поэтому мой стих порой жесток предельно,
порою желчен он, язвителен, сердит,
тем более, зима со слякотью метельной
спускается к нам с гор, что нас не веселит.


И море в эти дни штормит, о буны бьётся,
швыряет сейнера, что в порт спешат, держись! -
жизнь, что ни говори, а далеко не мёд вся,
но все стихи мои отображают жизнь.


Они, стихи мои, воспитаны так мною,
я через них смотрю, как сквозь прицел ружья;
поэтому я в них, заметь, совсем не ною,
а говорю как есть, как вижу это я.

 

 

 



С красной строки


Ах, как любят у нас издеваться над тем, кто слабей

облачённые властью чинуши – читай, казнокрады.  

Я катаю строку, словно шарик свой жук-скарабей

по сыпучим пескам слов, не ставших ещё звукорядом.

 

Как паук-крестовик, я плету свою сетку из слов,

ложь, предательство, лесть – им тенёта губительны эти…

Я надеюсь, стихи могут стать нам надёжней послов,

на стезе справедливости, дружбы и мира на свете.

 

Диктатуру чиновников нам навязал новый век;

там, где тоньше, все знают, там чаще всего-то и рвётся;

и совсем не для рифмы я слово пишу «Человек!», –

а чтоб вспомнили все, для кого этот мир создаётся.

 

Это слово абстрактным в политике сделалось вдруг,

девальвировалась суть его и мировая основа,

и никто не припомнит, что слово надёжное «Друг»

часто было синонимом нашего славного слова.

 

Человек человеку не волк, (не надейтесь!), а брат,

время дух наш тесало, летели опилки и стружки,

и у нас за душой Аристотель, Платон и Сократ,

и поэты великие Байрон, Петрарка и Пушкин.

 

А когда над яйлой дотлевает и гаснет заря,

ну, хотите – закат! – коим вы любовались и сами,

я почти что уверен, что маюсь над текстом не зря,

он нет-нет да поэзией вдруг замерцает местами.

 

И тогда я пишу снова с красной строки: – Человек! –

и на небо смотрю, где созвездий раскинулась рать вся:

диктатуру чиновников нам навязал новый век

и с подлянками века пора уже нам разобраться…



Крым и Пушкин!


 

18 августа морем направились в Гурзуф, где в летнем доме генерала-губернатора Новороссийского края герцога Ришелье их ждала супруга генерала с двумя старшими дочерьми. Вдохновение, которое покинуло поэта более четырех месяцев назад, вернулось к нему на борту корвета «Або», с которого он, очарованный, увидел берега юго-восточного Крыма: Коктебель, Карадаг, Меганом и лукоморье от Судака до Алушты.

 

Прекрасны вы, брега Тавриды,
Когда вас видишь с корабля
При блеске утренней Киприды,
Как вас впервой увидел я;
Вы мне предстали в блеске брачном:
На небе синем и прозрачном
Сияли груды ваших гор;
Долин, деревьев, сёл узор
Разостлан был передо мною…

 

«Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался — счастливое, полуденное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющая воображению, — горы, сады, море».

 

Так, если удаляться можно

Оттоль, где вечный свет горит,

Где счастье вечно, непреложно,

Мой дух к Юрзуфу прилетит.

 

 

 

Крым и Пушкин! – лишь так – а не Пушкин и Крым, чтоб вы знали!

Пушкин с Крымом велик, и величием этим храним!

Крым вернул вдохновенье ему,  излечил от печалей,

И в судьбе его славной был светлой страницею Крым.

 

Жить полгода без музы – смертельно таланту поэта,

Но Раевских семья, но друзья, но поддержка родни,

И в судьбе его были дворец  и огни минаретов,

Свет которых светил музе пушкинской в чёрные дни.

 

Дух поэта в Гурзуфе, куда ни приди, всюду явен,

И об этом поёт неустанно гурзуфский прибой,

Здесь истоки того, чем велик он, чем дорог и славен,

Хоть и спорят о том две столицы давно меж собой.

 

Что, вельможные, спорить, завив парики как овечки?

Кто бы что ни сказал, оправдания я не приму.

Это ваша «любовь» - суть трагедии на Чёрной речке,

Это вам не понять, почему дух поэта в Крыму…


29-01-2018

 



Есть у сердца особая веха ЛГ № 47 (2016)

Есть у сердца особая вехаВыпуск 3 (12)

Спецпроекты ЛГ / Муза Тавриды / Планета стихов


Вячеслав Егиазаров



Вячеслав Фараонович Егиазаров – поэт, член Союза российских писателей (Москва), председатель Крымского отделения СРП (Ялта), председатель Ялтинского филиала республиканского творческого союза «Крымская ассоциация писателей», член Межнационального союза писателей Крыма. Автор восьми поэтических книг, в том числе «Сбудется доброе», «Бегство талой воды», «Планета Крым», «Крымский дивертисмент». Редактор поэтического альманаха «Ялос». Лауреат премии им. А.П. Чехова, лауреат премии АРК, премии А.И. Домбровского, лауреат международного литературного фестиваля «Осенний Крым – стихов очарованье», первый лауреат Международной премии им. Владимира Коробова, лауреат литературной премии им. А.С. Пушкина в номинации «Поэзия». Награждён почётной грамотой Президиума Верховной рады АРК, заслуженный деятель искусств АРК. Живёт в Ялте.


Без неё нельзя!


К пониманью Крыма приближаюсь снова,
постигаю снова суть его и смысл,
потому что точным стало нынче слово,
потому что мудрой стала нынче мысль.

Дань красотам Крыма, вслед за всеми, отдал,
вслед за всеми гнался, их познать спеша:
только тема Крыма у меня не мода,
только тема Крыма – вся моя душа.

С мыса Фиолента дует ветер свежий,
сейнер поднимает полный рыбой трал:
я фанат и дока крымских побережий,
в каждой славной бухте плавал и нырял.

Мифы Тарханкута, байки Меганома,
пятна на янтарной, словно мёд, луне;
где бы ни бродяжил, я всегда здесь дома,
воздуха вне Крыма не хватает мне.

И когда с Ай-Петри я смотрю на Ялту,
на кварталы, берег, моря купорос,
я горжусь, что всё же точно описал ту
меру восхищенья городом, где рос.

Ялта – город детства, Крым – моя Отчизна,
в порт заходят Ялты суперкорабли;
можно бы добавить в тексты лаконизма,
да боюсь, исчезнет аромат любви.

К пониманью Крыма приближаюсь снова,
здесь мои пенаты, здесь моя стезя,
потому что в жизни Родина – основа,
потому что в жизни без неё нельзя!

В порт сейнер заходит


Прогонистый шторм гонит стадо барашков лихих,

за сейнером гонится стая орущая чаек.
Везёт мне на женщин, которые любят стихи,
фигура моя нестандартная их не смущает.

Им душу открой, их удачным словцом удиви,
сравни их фигурки с античною грацией амфор,
а то, что поэт толстоват, то моим визави
и дела до этого нет под гипнозом метафор.

Ну ладно… У нас календарная нынче зима,
снег горы засыпал, и смотрится это красиво.
В порт сейнер заходит, и чаячья там кутерьма
достигла своей кульминации перед поживой.

Их мелкой ставридкой всегда угостят рыбаки,
обычай такой, а обычай, поверь, не причуда;
я тоже к причалу спешу, опоздать не с руки,
мне тоже насыплют кулёк серебристого чуда.

Ведь сам бригадир, закадычный дружок мой и враль,
опять наплетёт про дельфинов, гуляющих строем,
их к рыбе ведущих… И будет ли рыбным февраль?
А вот в январе уже план перевыполнен втрое.

Я верю, я сам выходил с ними в море не раз
(ещё не утрачена хватка былая матроса!),
и стая дельфинов, в каком-нибудь метре от нас
играя, неслась и резвилась у самого носа…

Над Ялтою ветер кромсает и рвёт облака,
они собираются в орды и мчатся, как гунны:
Фортуна рыбацкая вовсе не так уж легка,
но кажется мне, нет достойнее в мире Фортуны.

* * *


Разнотравье. Ромашки – по пояс.
Пчёл в соцветьях натруженный гуд.
О душе не всегда беспокоясь,
жил, как многие люди живут.

Пил, влюблялся, дружил с кем попало,
плавал в бухтах, раскован и лих,
в Чёрном море не встретишь кораллов,
да хватает в нём див и других.

Я любовь, как положено, встретил,
был я счастлив – крути не крути,
дует в юности аховый ветер,
не даёт задержаться в пути.

На яйле понимаешь яснее
жизни путь, и шепчу я себе:
потому повстречался я с нею,
что так было угодно судьбе.

Я грущу о банальных событьях,
сердце бьётся в груди всё сильней,
ведь не мог до сих пор позабыть я
ничего – ни тебя, ни тех дней.

И валя на судьбу все просчёты,
все ошибки, разлуки, дела,
никому не открою я, кто ты,
кем ты в юности шалой была.

Пусть останешься тайною вечной,
пусть тревожишь, как в полночь луна,
а за то, что расстались беспечно,
бед хлебнули мы оба сполна…

* **


Плебейство толпы победить невозможно, зато

его подогреть, возбудить – подлецам не вопрос.

Как нынче в саду разоряется ветер с плато!
Как листья он гонит ай-петринских стылых берёз!

Я сам был в толпе, я инстинктам её потакал,
но вырвался всё ж, так ликуй же, душа, хохочи!
Тяжёлая туча созвездья смела, точно трал –
рыбёшек беспечных, и двинулась дальше в ночи.

Плебейство толпе заменяет и мозг, и глаза,
поэтому часто не ведает, что же творит.
Как нынче над морем вовсю громыхает гроза!
Как ночь пропорол неожиданно метеорит!

Я знал прохиндеев, ведущих толпу за собой,
я знал, что обманут, и в душу вселялся мороз.
Так явственно слышен в саду этой ночью прибой,
знать, шторм не закончился, как обещал нам прогноз.

Плебейства толпы избежать нам подчас не дано.
О, горек тот миг, если встретятся ваши пути!
Безумства природы порой разрушительны, но
безумства души всё ж опаснее, как ни крути.

Я видел толпу, дух плебейства в ней бил за версту,
и ею командовал наглый какой-то полпред.
О, как прохиндеи умеют использовать ту
бесовскую гниль обезумевших граждан в толпе!

Плебейство толпы победить невозможно, но я
о тех подстрекателях, вот кто действительно – гнусь!
Конечно, поэт никому никакой не судья,
но тему поднять, обозначить – обязан, клянусь!

О, чёрный талант подстрекательства – вот где беда,
он редок, носителей подлых – всего раз-два-три!
Толпа – это, в сущности, та же большая вода,
чтоб выйти из русла, ей нужен толчок изнутри.

Плебейство толпы – божья кара, поверьте, за то,
что вера в душе если есть, то почти не горит.
Как нынче в саду разоряется ветер с плато!
Как ночь пропорол неожиданно метеорит!..

Мой герой


Кто мой герой? Ответь мне, опыт!
О ком пою, отринув стыд?
То к морю путь он свой торопит,
то как безумный в лес бежит.

Вот он штурмует гор вершины,
ему кричат друзья: «На кой?»
То мотоциклы, то машины
ведёт он опытной рукой.

А вот он, бедных всех беднее,
несчастнее несчастных стал:
любви не получилось с нею –
с той, о которой он мечтал.

Блуждает, в жизни слёзы сея,
кляня себя и весь свой век.
Он так похож на лицедея,
как, впрочем, каждый человек.

Но чем он плох? Он так настырен…
Его за дверь, а он – в окно.
То пуст карман, то оттопырен.
Хоть кукиш в нём, а всё равно!

Любитель бокса, пьянь, подводник,
политик хренов, дурень, сноб,
но не колодник и не сводник,
и, боже упаси, не жлоб.

Не прихлебатель гонораров,
не блюдолиз… Но, жизнь любя,
он, Вячеслав Егиазаров –
поэт, создавший сам себя…

Ялта


Есть у сердца особая веха,
свой надёжный заветный причал,
в этом городе хаживал Чехов,
в этом городе Горький бывал.

В порт не зря за толпой каботажных
иностранные входят суда.
В этот город приехав однажды,
будешь снова стремиться сюда.

Я брожу по приморским аллеям,
тропкам горным, знакомым уже,
в этом городе как-то вольнее
и смелее живётся душе.

В синей дымке очнётся Ай-Петри,
покачнётся вдали Аю-Даг,
в этом городе с детства окрепли
верность дружбе, характер и шаг.

Разве можно представить по карте
восходящего солнца лучи?
В этом городе дворики в марте
заметает метель алычи.

А когда расцветут здесь миндали
и глициний взорвутся мазки,
в этом городе дальние дали
так немыслимо станут близки…

В море плещутся звёзд уголёчки,
волны в небо взлетают, лихи,
в этом городе все уголочки
разобрали поэты в стихи.

Да и я ведь недаром из слов вью
эти строки под шелест и звон.
В этом городе первой любовью
возвеличен я был и спасён

от печали, от пьянства, от боли,
от никчёмных компаний, от слёз –
в этом городе йода и соли,
в этом городе солнца и звёзд…


Теги: Крым , поэзия



Маргинальная даль

                                                                          Ю.С.


Холодрыга и дождь, и кошачьи концерты на крыше,

и стихи не идут, всё тоскует тетрадь на столе.

Нету счастья у нас, но его, говорят, нет и выше,

от шекспировских истин не скрыться нигде в феврале.

 

Маргинальная даль то в тумане, то смазана ветром,

в лужах плавают утром кусочки разбитого льда;

стало модным писать об интимном, об, раньше, запретном,

потому что ни чести не знает наш век, ни стыда.

 

И уже не узнать мне ни улочек детства, ни парков,

даже пляжик стал частным, где мы загорали вдвоём;

будут снова вороны на ветер носиться и каркать

раздражённо к закату, который пылает огнём.

 

Грабят родину тати заморских варягов похлеще,

дорвались до кормушки, дозволено всё, наконец.

О, такие творятся сейчас непотребные вещи,

хорошо, что всё это, уйдя, не увидел отец.

 

Он погиб здесь, в Крыму, оплатил эту землю он кровью,

он в судьбине моей самый высший, пожалуй, судья.

Это ж надо такой обладать на земле нелюбовью,

чтобы землю отцов продавать, всё в товар возведя!

 

Был наш Крым поднесёт Украине, как барская шуба

с   плеч хозяина, теша генсековский норов и пыл:

кто об этом забыл пусть погуглит в анналах ютуба,

или яндекс пусть спросит, а я это всё пережил.

 

Я к причалам пойду, подлечу там душевную смуту,

в бухте штиль и суда отражаются в стылой воде.

Всё мне верится в лучшее этой земли почему-то,

хоть примет позитивных пока что не видно нигде.

 

Дерибанят «Массандру», «Артек» довели до банкротства,

русский гробят язык, – чем не происки, блин, сатаны?

Если хитрость и алчность сегодня черта превосходства,

то под этой чертой вся «элита» толпится страны.

 

Маргинальную даль дождь и ветер то мнут, то колышут,

пик Ай-Петри в снегу из-за сумерек, словно в золе:

нету счастья у нас, но его, говорят, нет и выше,

от шекспировских истин не скрыться нигде в феврале.

 

13-02-2010


МЫ   ВЕРНУЛИСЬ   В   РОССИЮ!

 

Мы вернулись в Россию! А это, родимые, значит –

с нами Бог! И опять, как должно ей быть, Клио – мудра.

Дух славянства в Крыму , наш дух русскости, нет, не растрачен,

с Херсонеса здесь дуют  всегда христианства ветра.

 

Флот Российский опять в Севастополе славном по праву

правит будни свои, нагоняя на недругов страх,

и никто никогда не унизит Российскую славу

даже тенью сомнений, что слава России в веках!

 

Мы вернулись в Россию!   А это, родимые, значит –

с нами Бог! И опять чайка в бухте сидит на буйке.

И достойно в Крыму мы решаем спокойно задачи,

что нам жизнь задаёт, и поём на родном языке.

 

Евпатория, Ялта, Джанкой, Симферополь – все вместе!

Старый Крым, Феодосия – всех перечислить нельзя,

и не ждем мы уже, содрогаясь, тревожных известий,

что в «Артеке» должны говорить лишь на мове друзья.

 

Мы вернулись – в Россию! А это, родимые, значит –

с нами Бог!   И пред миром уже мы стоим не одни,

и желает Фортуна нам только добра и удачи,

и забыть помогает бездарные прошлые дни.

 

Мост растёт не по дням, по часам вырастает мост века,

Керчь с Таманью сроднит на века этот мост-исполин.

Так из небыли в явь переходит мечта человека!

Так сбывается всё, если с Родиной сердцем един!


Мы вернулись в Россию! А это, родимые, значит -
с нами Бог! И всегда торжествует Его "Аз воздам!":
и хохляцкие виллы, дворцы по-над морем и дачи
будут честно служить не хапугам от власти, а нам.


Нам, крымчанам, и детям послужат, и внукам.
мы не зря отмели чужеродных идей городьбу;
а другим прохиндеям пусть это послужит наукой,
как роток разевать на чужой каравай и судьбу
.


Мы вернулись в Россию! А это, родимые, значит –

с нами Бог!   И добром вновь унижено подлое зло!

Потому-то сегодня так воздух над морем прозрачен!

Потому-то сегодня на  сердце легко  и светло!

 

15-01-2018     16-01-2018

 




Мы вернулись в Россию


Мы вернулись в Россию! А это, родимые, значит –

с нами Бог! И опять, как должно ей быть, Клио – мудра.

Дух славянства в Крыму , наш дух русскости, нет, не растрачен,

с Херсонеса здесь дуют всегда   христианства ветра.

 

Флот Российский опять в Севастополе славном по праву

правит будни свои, нагоняя на недругов страх,

и никто никогда не унизит Российскую славу

даже тенью сомнений, что слава России в веках!

 

Мы вернулись в Россию!   А это, родимые, значит –

с нами Бог! И опять чайка в бухте сидит на буйке.

И достойно в Крыму мы решаем спокойно задачи,

что нам жизнь задаёт, и поём на родном языке.

 

Евпатория, Ялта, Джанкой, Симферополь – все вместе!

Старый Крым, Феодосия – всех перечислить нельзя,

и не ждем мы уже, содрогаясь, тревожных известий,

что в «Артеке» должны говорить лишь на мове друзья.

 

Мы вернулись – в Россию! А это, родимые, значит –

с нами Бог!   И пред миром уже мы стоим не одни,

и желает Фортуна нам только добра и удачи,

и забыть помогает бездарные прошлые дни.

 

Мост растёт не по дням, по часам вырастает мост века,

Керчь с Таманью сроднит на века этот мост-исполин.

Так из небыли в явь переходит мечта человека!

Так сбывается всё, если с Родиной сердцем един!

 

Мы вернулись в Россию! А это, родимые, значит –

с нами Бог!   И добром вновь унижено подлое зло!

Потому-то сегодня так воздух над морем прозрачен!

Потому-то сегодня легко на душе и светло!

 

15-01-2018

 



Гурзуфская ночь


                                       «Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря, —  и заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество».

                                                                         А.С.Пушкин



 

Золотым арбалетом луна молодая висит,
 метеорные стрелы пускает с небес не спеша,
 полуночному морю нанёс я сегодня визит,
 потому что грустить начинает без моря душа.


 Знаю: Пушкин стоял у жемчужной журчащей воды,
 он любил её слушать, как можно лишь в Южном Крыму;
 облака наплывали с далёкой гористой гряды,
 исчезали над морем, чтоб звёзды не застить ему.

 

 Молодой кипарис возле дома – поэту был друг,
 а луна в кронах сада блистала яйцом Фаберже,
 если в сакле татарской свет за полночь вспыхивал вдруг,
 сколько чистых фантазий будил он в мятежной душе!..

 

Я в гурзуфские ночи за шарм и магизм их влюблён,

и когда вдалеке, их впускаю в цветистые сны:

так и вижу, как в полночь выходит задумчиво он,

чтоб послушать прибоя гекзаметры в свете луны.


 Потому и сегодня блуждаю в гурзуфскую ночь,
 я по знаку – Стрелец, это значит – из клана бродяг.
 если чувствую, что мне никто не сумеет помочь,
 приезжаю сюда, где молчанье хранит Аю-Даг.


 Потому и сегодня, отбросив вериги обид,
 одиноко брожу я, хулителей в мыслях круша:
 золотым арбалетом луна молодая висит,
 метеорные стрелы пускает с небес не спеша.


 А когда на востоке затеплится только рассвет
 и проявится контур горы в бледном небе слегка,
 то в ближайшей аллее курчавый мелькнёт силуэт,
 удивляться не надо – дух Пушкина здесь на века.

 

 



Зимнее

                                                                                  А.З.


Зима. Но не в Ялте запугивать жителей ею,
ты знаешь и сам, не у нас вытворять ей дела:
декабрьское солнце согрело твою орхидею
и даже в окно залетела шальная пчела.


А нынче январь! - он весенний скорее, не зимний,
и кот мой за кошкой всё ходит, задрав кверху хвост,
и смело дрозды распевают весёлые гимны,
хоть, может быть, завтра с гор дунет свирепый норд-ост.


А может быть, дождь будет сыпаться с мутного неба,
и серым туманом, как шторой, закроется даль:
кто в Ялте зимою ни разу за жизнь свою не был,
тот нашей зимы не поймёт и полюбит едва ль.


И будет февраль, будет пахнуть поляною талой,
и бухта застынет, мерцая, что твой плексиглас,
и цвет алычи, как снежок, о котором мечталось,
засыплет дворы лепестковою вьюгой у нас...


12-01-2018



Господи, не отвернись!


Господи, не отвернись!

Твой восславляю день я!

Если подаришь высь –

обереги от паденья.

 

Господи, не оставь!

Наперекор злословью

небыль судьбы и явь

благослови любовью!

 

Господи, помоги!

Сам не могу, не чаю:

пусть мне простят враги,

Господи, всех прощаю!

 

Господи, каюсь опять,

грешен я, тем не менее

даже весёлых опят

гложет червяк сомнения.

 

Господи, просвети!

Злость пусть уймут зоилы!

Мы, как мальки в сети,

бьёмся, теряя силы.

 

Господи, Боже нежный,

страждущих всех утешь:

души людские те же,

беды людские – те ж.

 

С рифмами звонкими рос, поди,

не без небесных виз!

Что без Тебя я, Господи?

Господи, не отвернись!


 

 

 

 

 



Свобода и покой

На свете счастья нет,
                          Но есть покой и воля…
                                               А.С.П.

Гони тоску, гони! Покоя и свободы,
как ни раскинь умом, а не было и нет.
Лишь иногда, на миг, зеркальны эти воды –
и в тихий этот миг
                     плывёт спокойный свет.
Но всё-таки – плывёт!
Он постепенно стынет.
Но вот сорвался вихорь –
                               и не узнать минут.
Свобода и покой – они  мираж пустыни! –
поманят за собой
и тут же пропадут.
И нет валам опять свободы в беге пенном.
Мыс на пути их встал. Он рушит их плечом…
Несётся человек орбитами Вселенной –
свобода и покой вообще здесь ни при чём.
А с тем, что счастья нет – поспоришь-то не очень,
тут гений всё сказал, чай, двести лет назад.
И всё-таки, и всё ж сияют так же очи
высоких наших звёзд
и нам в глаза глядят.
И милой взгляд меня зовёт к себе всё так же,
всё так же мы вдвоём и, что ни говори,
я помню, как всю ночь на загородном пляже,
не так уж и давно, любили до зари!
Тогда ответь, зачем,
кляня пути живые,
где столького не смог, хоть жаждал горячо,
хрипишь, уставясь вдаль, слова тебе чужие:
 – Не надо ничего.
                    Не надо ничего…







На окончание рукописи


Что скажу читателям?

Жизнь – ого как! – движется.

Кстати ли, некстати ли,

а сложилась книжица.

Что ж теперь? Не в ГУМе я,

средь толпы не спрячешься.

Ранние безумия

поостыли начисто.

И не раз на грани я

с ними был, проклятыми.

Разочарования

в черновик упрятаны.

Там подтёр, здесь выправил,

стал пригож, поправился,

все наколки вытравил,

с матерщиной справился.

Дней – лоскут шагреневый.

Помрачнели дали все.

Поздние прозрения

только и осталися…  

 

НА ОКОНЧАНИЕ   ТЕТРАДИ


Кончается тетрадь.
И, суть постигнув эту,
стихотворений рать
пошла бродить по свету.
Мне каждый стих знаком!
Но по какому праву
держать мне под замком
их пёструю ораву?
Идите! Бог судья!
И пусть не из элиты,
что мог, то сделал я
для них,
теперь мы квиты.
Пусть каждый их прочтёт
с улыбкою, с вниманьем,
не нужен мне почёт,
мне важно – пониманье.
Мне важно, чтоб узнал
читатель мой свободный
про хризантемный бал,
про яркий Крым подводный.
Зоил мой, отвяжись!
Читая си творенья,
пусть все увидят жизнь
моим предвзятым мненьем.
Я субъективен. Да!
Пел то, что мнилось главным
все юные года,
а в зрелые – подавно.

 

СЕБЕ,   ЛЮБИМОМУ!


Больше солнца, меньше ям бы,

и смирялись бы всегда

мне анапесты и ямбы,

и хореи без труда.

От истоков чтобы к устью

мысли плыли б искони,

лишь рукою прикоснусь я

к рифмам – пели бы они.

Чтоб гекзаметры Гомера

вдохновляли в сладком сне

и, чтоб славы полной мерой

за стихи воздалось мне.

Чтоб друзья не предавали,

чтоб фартило всем подряд,

и чтоб ножки – трали-вали! –

не болели, как болят.

Чтоб, как в молодости, – вот как! –

вновь влюбились –  я и ты,

чтобы веселила водка

без похмельной маеты.

Чтоб гуляли до утра мы

и брели под пляжный тент,

и шекспировские драмы

все имели «хэппи-энд».

 



Тихая гавань


Волнуется море, клокочет, грохочет у скал,

кидается на берег, бьёт в парапет, что есть мочи.

Есть тихая гавань для тех, кто от жизни устал,

да только не все до неё добираются, впрочем.

 

Ни ветер, ни волны в неё не пробьются никак,

и жизни легко, наконец, постигается суть вся,

так что же мне снится всё чаще и чаще в ней, как

о грудь разбиваются волны и мимо несутся?..

 

Так что же мне снится накат штормовой, и я с ним

борюсь, и ликую, борюсь и ликую, и сладок

мне сон?…   Врут философы, что уясним

суть жизни мы сразу, лишь дай нам покой и достаток.

 

Я к гавани этой стремился упорно и зло,

я риск обожал и с презреньем косился на лень я,

мне, если по-честному, в жизни частенько везло,

и горько понять, что уже ни к чему мне везенье…

 

На тихую гавань права заслужил я вполне,

и держат надёжно забортную воду кингстоны,

так что ж мне не снится, что мирно скольжу по волне,

а всё против волн, против ветра, под грохот и стоны?..

 



Всю ночь шёл снег!


На город наш всю ночь шёл снег,

везде проник, как стронций.

Как вероломный печенег,

средь туч скрывалось солнце.

И город Чехова вздохнул,

мир стал добрей и тише;

затих строительный разгул

высоток нуворишей.

А моря ртуть, вязка, как мазь,

с бесстрастностью монгола,

глотая хлопья, чуть дымясь,

стояла возле мола.

Стал ХХ1-ый наглый век

сдавать свои пределы.

Всю ночь шёл снег,

всю ночь шёл снег,

чтоб свет стал снова

белым.



Первый снег в Ялте


Печаль о прошлом снял ту, паря, летящий снег

на чеховскою Ялту, на ХХ1-ый век.

В порт облаком вплывает метельный теплоход,

собака где-то лает; как призрак, пешеход.

 

И стали небоскрёбы привычны, как залив,

не вызывая злобы и зависть притупив.

Над морем снег порхает, порхает во дворах,

уже никто не хает былых иллюзий крах.

 

Уже стерпелись души со стоном рощ и рек,

как будто бы бируши нам в уши вставил век.

Приглушен рокот горя, бессильны маяки,

и отголоски моря, как эхо, далеки…

 

От спиленных платанов уже притихла боль,

снежинки лечат раны, они, поди, не соль.
 Витают, тают, вьются – то скопом, то одна,
 как матовое блюдце, луна сквозь них видна.

 

И кружат горожане в круженье белых масс,

пожалуй, только я не включаюсь в общий  вальс.

Ложится, осмеяв ту печаль, пушистый снег

на чеховскую Ялту, на ХХ1-ый век.

                             



Предзимье - 77


Предзимье. Слякоть во дворе.            

Сгоняет ветер листья в кучи…

Всегда мне грустно в ноябре,

когда дождит и горы в тучах.

 

На море шторм четвёртый день,

скулит дворняга на пороге,

и матушка клянёт мигрень,

и растирает мазью ноги.

 

На Южный берег не похож

пейзаж сегодня.   Листьев груда.

Какая-то повсюду ложь,

всё как-то непривычно всюду.

 

И грустно. Словно век не наш,

а позапрошлый, тот, каретный:

высотки, влезшие в пейзаж,

на сером фоне незаметны.

 

И фары, под дождём, авто

плывут, ползут неспешным бегом.

Туч «борода» спадёт – плато

и кромка гор покрыты снегом.

 

И снова дождь.   И вновь штормит.

Пустынен сквер. Мне видно в окна.

На парапета диорит

садятся чайки, молча мокнут.

 

Предзимье, стопочка, пюре,

огурчик… Листьев мокрых кучи…

Всегда мне грустно в ноябре,

когда дождит и горы в тучах…

 

06-11-2017



Метафор зная код


                                      Глаголом   жги…

                                                              А.С.


Сентиментальный тон губителен стихам,

уж лучше плач и стон, и гнев, и тарарам!

Сюсюканью – запрет, слащавостям – отбой;

за речь, коль ты поэт, веди с мещанством бой!

 

А заумь – прочь гони! В лучах дешёвой славы

те тексты, тьфу, они, как ни крути, лукавы.

Метафор зная код, стань морем, стань горой.

Пусть черпает народ высокой речи строй!

 

Случайные черты сотри, как Блок изрёк,
и ты поймёшь, что ты нисколько не пророк.
Стань ветром, лесом стань, стань степью и рекой,

звезду с небес достань метафоры рукой.

 

Библейских истин суть проверь по мере сил,

и век не обессудь за то, что их забыл.

От эллинских времён, от мифов, теорем –

не станет пальмой клён, поэт же – станет всем.

 

Ты речи строй сверяй со строем звёздных сфер,

там ангелы, там  рай, там бродит Агасфер.

И помни мой завет! Коль хочешь быть собой:

слащавостям – запрет, сюсюканьям – отбой!



Грусть хороша


                                                   

С в е т е                                        

 

Подлости делать не мог, не хотел никогда,

мстить вынуждали то хитрые лисы, то крысы:

вот и прошли, пролетели, промчались года,

жизни тропинка  пошла прямиком – «в кипарисы!».

 

Но этой жизни глотнул я пьянящий нектар,

воли вдохнул на продутом ветрами причале:

может быть, внешностью я, как положено, стар,

да вот душа молодая, как в самом начале.

 

Что ей, душе? – она вечная, ей ни стареть,

ни умирать, отряхнётся от бренного тела,

листьев коснулась осенняя чистая медь,

вспыхнула золотом да, поманив, облетела.

 

Но, как в начале, любовь не стихает, горит,

свет её нам освещает, как прежде, дорогу,

волны морские обкатывают диорит,

волны житейские нас обкатать всё не могут.

 

Столько любви человеку даётся не зря!

Столько всего! – но грядут за утратой утрата.

Как на востоке пылает восхода заря!

Как дотлевает на западе пламя заката!

 

Крымские горы прикрыли родной окоём.

Зимние ветры в ущельях слабеют, рыдая.

Мы удивительно жили, родная, вдвоём,

жизнь эту можно познать лишь вдвоём, дорогая.

 

Я не боюсь брать для строчек простые слова,

чайка над ялтинской бухтою реет и реет,

если любовь не стареет, то, значит, права

мамина присказка – помнишь? – «Любовь не стареет!».

 

Столько любви человеку даётся не зря!

Грусть хороша! – и она с нами тоже не зря ведь.

Я, отрывая последний листок декабря,

с первым листком января тороплюсь нас поздравить.

 

А за окном весь в цветах ослепительный куст –

жимолость это! – пахучее чудо природы.

Столько в душе возникает возвышенных чувств,

если, грустя, оглянуться  на прошлые годы.

 

В Новом году пусть всё так же сияет звезда

нашей любви, и снежинки витают несмело.

Подлости делать не мог, не хотел никогда,

мстить вынуждали, – но это последнее дело…

 

 



Луна - 2


Отпрянет волна и нахлынет,    

отпрянет, нахлынет… и вот

вдруг горечью дикой полыни

с яйлы предзакатной пахнёт.

Пахнёт чабрецом и душицей,

отпрянет, нахлынет волна,

а в небо, стараясь вместиться,

огромная всходит луна.

Она первозданна. Вторичен

наш мир –

он расплывчат, как сон, –

и цвет её так необычен,

что долго стоишь, поражён.

Такая большая! Такая

нездешняя! Так хороша!

И, чарам её потакая,

томленьем объята душа.

Окутан оранжевым светом,

теряя последний покой,

стоишь, прислонясь к парапету,

с тревожной и светлой душой.

И долго гадаешь: к чему бы?

о чём этот знак? для чего?

А моря солёные губы

вселенной ласкают чело.

Вдруг вспомнишь: залив Тарханкута,

девчонка, сияние глаз,

палатка, друзья…

и минута, навеки разведшая нас…

И, как-то уменьшась в размере,

как будто была не она,

сквозь ветви ажурные в сквере,

обычная смотрит луна.

Прищурив усталые веки,

следишь за движеньем светил, –

наверное, фокусник некий

с тобой невзначай пошутил…



Любви безнадёжной почти не бывает на свете


Любви безнадёжной почти не бывает на свете,

иначе откуда бы ангелы взялись, откуда бы дети?

На нашем примере постичь эту можно науку:

ты жизнь отдала, а я сердце всего лишь и руку.

 

И слово рождалось на свет, и во мрак уходило,

когда ЭратО вдруг запала сама на дебила

и стал он поэтом, хоть вовсе не смыслил в сонете,

любви безнадёжной почти не бывает на свете.

 

Найдётся зоил и поправит он тут же – ЭрАто,

он твёрд в этой вере, острее и твёрже булата,

и хоть огрызаюсь порой неуклюже я матом,

но тут воздержусь, и пожму ему руку, как брату.

 

Мне память хранит всё, что было со мною на свете,

и грусть в ней остра о счастливом, но канувшем лете,

когда я нырял под любимым своим Аю-Дагом,

иль к гроту Поэта шёл тропкой уверенным шагом.

 

Не будем о грустном: есть воля, покой, даже счастье,

а нет их, так что же, утешит людское участье,

от Бога наградой считаю любовную муку,

куражатся звёзды, они предрекают разлуку.

 

Пройду через ад на земле в двух кварталах от рая,

подсохшие раны души на ходу раздирая,

и в Лету войду, чтоб забыть все невзгоды, все плети:

любви безнадёжной почти не бывает на свете.

 

Почти не бывает.… И это надежду вселяет,

что всё и у нас образуется – чувствую, верю,

а пёс на луну, подвывая по-волчьи, всё ж лает,

и глазом косит на хозяйку с хозяином в сквере…

 



Ангел


Давай, судьба, поговорим о том,

что мне уже порядком надоело:

всё хлещешь без разбора ты кнутом,

пинками привечаешь то и дело.

За что?..

За что мне битым быть всегда

и, оклемавшись чуть, молить везенья?

Или остыла в небесах звезда

и лживый свет мне светит от рожденья?

Я в ночь смотрю – то ярче, то тускней,

мерцает свет, скользя как будто мимо,

нет, о душе я не пекусь, о ней

печётся кто-то высший и незримый.

Я знаю, только гложут всё сомненья,

исподтишка  терзают, дух круша:

а ведь душа дана, как орган пенья,

зачем же замыкается душа?

Ужель пошёл дорогою не той,

свою судьбу с чужой судьбою спутал?

А может, за звезду я принял спутник –

земной плевок почудился звездой?

Тогда ответь, – сейчас иль никогда, –

наказан, может быть, тобой за лень я?

Ведь всё же есть минуты просветленья

и есть везенье всё же иногда…

  – Чего ж ещё? – шепнул мне ангел мой,

протёр звезду, чтоб свет сиял яснее:

– Грешно быть недовольному судьбой,

довольным быть судьбой – ещё грешнее…

 

           

МНЕ   БЫ      

                                    

Кто-то гонится за славой,

за бессмертьем, как в бреду,

чтоб в столице златоглавой

на слуху быть, на виду.

Ну а мне бы, мне бы, мне бы,

не лукавя, не дразня,

чтоб сияло солнце в небе,

были преданны друзья.

Обморожен,  обогрет ли,

ждал бы в шторм родной причал,

чтоб в душе пел ангел светлый,

тёмный ангел бы молчал,

Чтобы ты была здорова

и вольна, как та волна,

чтобы не коснулась крова

нашего вовек война.

Чтобы дней летящих краски

свить в слова, как будто нить,

чтоб ни валко и ни тряско

не хотелось в жизни жить.

Чтоб стихи легко писались,

были б слёзы в них и смех,

чтоб они тебя касались,

то есть, чтоб касались всех.

Не хочу и крохи лишней,

есть еда, и есть кровать:

чем пожаловал Всевышний,

вот чего б не растерять…

 

 

 

 

 


Понятно и ежу


Удачлив и везуч –

сменил «оку»   на «опель»,

ступив на осыпь, с круч

всегда съезжал на попе…

 

И денежки к нему

рекой плывут, навалом,

у нас в родном Крыму

такого не бывало.

 

Пример для подража-

ния (смущён, не я ли?),

девчонки все, дрожа,

к нему в кровать ныряли.

 

Он мачо, он герой,

с повадкою тигровой:

клянет он прошлый строй,

строй восхваляет новый

 

Понятно и ежу –

прут из него идеи!

Я дружбой дорожу

с везучим прохиндеем.

 

Ну, что сказать: таким,

час пик настал полёта.

Пойду ль в разведку с ним?

Вот то-то и оно-то.

 

Достоинств – да вагон!

Но всё же душу мутит:

патриотизма он

лишён по самой сути.

 



Жду чуда


О чём ни подумаешь – было;

о чём ни напишешь – увы;

так душеньку всю просквозило

от зависти, сплетен, молвы.

 

А море кораблик качает,

ему побаюкать не жаль,

и с криками несколько чаек

несутся, за беленьким, вдаль.

 

Рождение строчек – не чудо ль? –

да это известно и вам:

движение, вымысел, удаль,

печаль – всё подвластно словам.

 

Но, что ни напишешь, – всё было,

уже состоялось вполне,

Селена – ночное светило,

об этом напомнила мне.

 

Всё было, прошло всё, отстало,

жизнь к финишу – ясно ежу,

но пахнет полянкою талой

так сладко, что слез не сдержу.

 

Но шепчет ручей говорливый

весною, кричит козодой,

и снова плакучие ивы

о чём-то грустят над водой.

 

На зорьке Мартьян замаячит,

манящие тайны тая,

и снова, как глупенький мальчик,

жду чуда чудесного я…

 



Я пойду через сквер


 

В порт кефали набилось теснее, чем в банку сардин, и

привалила везенья моим рыбачкам полоса,

режет воду плавник перископом лихой субмарины

и внезапно ракетой взлетает дельфин в небеса.

 

В бухту стая бакланов поплюхалась с лёта внезапно,

швартовался к причалу, пришедший с прогулки, вельбот,

влез на ржавую сваю у берега мраморный краб, но

тут же бросился в воду, увидев бакланий налёт.

 

Значит, море живёт, несмотря на людские подлянки,

солнце тускло горит, как горит самоварная медь,

расписали беседку фашистской символикой панки,

из неё так удобно на бухту и пирсы смотреть.

 

В ней люблю помечтать, вспоминая прошедшие годы,

погрустить, вспомнив нас, ты, пожалуйста, не обессудь:

как ходили с тобою туристами летом в походы,

как наш Крым открывал нам свою потаённую суть.

 

Херсонесский маяк, винподвалы, пещеры Мангупа,

наш костёр под созвездием, как нам сказали, Стрельца

и прощальный банкет, разъезжалась туристская группа,

и не ведали мы – это было началом конца…

 

Истеричные чайки скандалят истошно за молом,

после дружной охоты бакланы взлетают скорей,

и дневную луну положить под язык валидолом

всё пытается туча, видать, нездоровится ей.

 

Я пойду через сквер, в нём с тобою встречались мы часто,

вспомню нашу любовь и её сокрушительный крах,

будет сумрак в ущельях дышать, копошиться мышасто

и, как угли камина, закат будет гаснуть в горах…



Сад


Зачем смотреть назад,

где всех обид, как мошек?

Она выходит в сад

кормить дворовых кошек.

 

И стихоплёт седой

вслед смотрит неуместно;

он помнит молодой

её, почти невестой.

 

Кричит ей из окна:

– Не балуй кошек, Света! –

но не глядит она

на старого поэта.

 

В саду густом уют,

подметены дорожки,

со всех углов бегут

к её тарелкам кошки.

 

А греческий инжир

обобран весь, как нищий,

седой, как тот Сатир,

поэт рифмёшку ищет.

 

Вдруг вспомнит, как в бреду,

развить сюжет не смея,

что век назад в саду

он целовался с нею.

 

Щебечут в кронах птицы,

а сад хранит, как стих,

на старой шелковице

инициалы их.

 



Нет, дорогой, окстись!


Я помню: на скале стоял олень, а стадо

бродило по яйле, как будто, так и надо.

 

И мощные орлы парили в центре лета;

как с трона, со скалы, олень смотрел на это.

 

Я помню: звонкий смех, эскизы, холст, пейзажи,

и первый твой успех потом на вернисаже.

 

Чабрец повсюду цвёл, в распадке – диких коз дух,

от всех стрекоз и пчёл звенел, казалось, воздух…

 

За что палач-артроз вдруг отнял (к пыткам падкий!)

ай-петринских берёз лесхозные посадки?

 

Уж не за тем ли, чтоб, когда обида точит,

я в памяти, как жлоб, берёг те дни и ночи?

 

Нет, дорогой, окстись! Не за тобой победа.

Я выпускаю – ввысь! – в стихи,

что знал и ведал…

 

КРЫМСКИЕ ГОРЫ  

                             

 В ущельях полумрак,                  

 реки средь сосен ропот,

 я нервы все в кулак

 возьму на горных тропах.

 

Сосновые стволы

мощны, две белки в кроне,

и дебри мушмулы

под осыпью на склоне.

 

 Я выйду на плато,

 хотя (скажу приватно!)

 уже писал про то,

 притом, неоднократно.

 

 Не напишусь никак!

 Всё до чудес я падкий!

 Сошёл олень в овраг

 и вдруг возник в посадке.

 

 Мгновенье – и исчез!

 Как не был! Вот наука!

 Шумит в распадке лес

 столетних мощных буков.

 

В листве, гляжу, грибы,

шиповник, куст кизила,

всё тело от ходьбы

налилось новой силой.

 

 Как чист небесный свод!

 Как здесь душе высоко!

 И солнца спелый плод

 весь истекает соком.

 

 Яйла, полынь, чабрец,

 изломы скальных гребней;

 для городских сердец,

 что может быть целебней?

 

 Когда домой вернусь

 с усталостью дорожной,

 вся городская гнусь

 покажется ничтожной.

 

 

 

 

 



Лариса


А Ларису не выдержал хахаль;

поизмучил, беднягу, гастрит.

Ну, зачем было охать и ахать,

что неграмотно он говорит?

                                                 

От нотаций по поводу пьянок,

как не вспомнить и маму, и мать,

пусть поищет себе лесбиянок,

раз не может мужчину понять.

 

Пусть в своей изгаляется школе,

бубунит: бытие-бытиё,

а Серёгу не надо неволить,

у Серёги таких – ё-моё!

 

И с подругой Ларискиной – Катей

нет проблем у него никогда:

повезёт их прогулочный катер,

эх! – до Ласточкиного гнезда.

 

Возвратятся в Ливадию к ночи,

будет море мерцать, словно ртуть;

у Катюши русалочьи очи,

у Катюши волшебная грудь.

 

А Лариска пущай поумнеет,

не пацан ведь – всю жизнь поучать!..

Ах, как Катя в руках его млеет,

как умеет красиво молчать!..

 

И, вздыхая, всё видит Лариса

запятую неполной луны,

восклицательный знак кипариса,

многоточье созвездий…

и сны…

 



С погонами!


                                               Долику З.

                                           

Шулер-жизнь колоду дней

передёрнет – вот и стар ты! –

да и друг мой – прохиндей! –

крапом  с ходу метит карты.

 

Прячет козыри в рукав,

ас он и иных уловок,

я-то знал, что он лукав,

но не думал, что так ловок.

 

Но и я отнюдь не лох,

осторожен я, как пума:

клюнул, клюнул на подвох

друг, что лох я, как задумал.

 

Жаль, что на кону меляк,

кинул я его на оный,

и ко званию «дурак» –

две шестёрки – на погоны!

 

А ему всё шулер-жизнь

шепчет: – Брось! Совсем не стар ты!

Для надежд твоих – держись! –

впереди ещё все старты…

 

-J)))

 

13-11-2017

 

 

 

 

 


Неизъясним, но явен


                          Анатолию Домбровскому

 

Когда плывёт в ночи

луна, и нимфа  рядом,

то лучше помолчи,

не говори, не надо.

 

А слушай, как Гомер,

прибой, чей воздух солон,

ловя в стихи размер

волн, бьющихся за молом.

 

Пусть души говорят,

глаза, движенья, губы,

под тихий смех наяд

и вечный плач Гекубы.

 

Всё было, всё пройдёт,

как этих волн затеи,

но водорослей йод

любезен Гигиее.

 

Пусть ясноликий Феб

сомнёт восход инертный…

Поэзия – вот хлеб

с вином души бессмертной.

 

В мой разноцветный сон

плывут родные виды,

не зря сюда Ясон

стремился из Колхиды.

 

Не зря ведь Партенит

от давних дней доныне

предания хранит

о девственной богине.


Поднимет рёв и стон

Циклон, бьёт в мыс, как гирей,

но мудрый Посейдон

разлад утихомирит.

 

И под Селены свет,

под шёпот Музы сладкий,

влюблённый в мир поэт

склонится над тетрадкой.

 

Зачем ласкают слух

и ум, когда мы рядом,

античных мифов дух

и божества Эллады?

 

Затем, что это Крым,

он музой Клио славен,

и в нём неизъясним

дух эллинский, но явен…

 

 

 

 



Пасмурно


Пас-смурно.   Смурно. Я – пас!

Пасмурно. Предпреисподня.

Взгляд мой был, как ватерпас,

стал, как непонятно что, сегодня.

До зимы – какой-то шаг.

Суть хандры, пожалуй, тут вся.

В кронах у ворон аншлаг –

вскрикивают, копошатся, трутся…

 

Поглотил всё серый цвет.

Просинь где? Где наши зори?

Я твержу: – Ведь ты поэт,

отыщи мажор в миноре!

На заборе – воробьи,

в море – мелкие барашки,

на отроги Караби

тьма ложится без промашки.

Красок не найти других –

серым всё серо, все вещи,

и, затеянный мной, стих

тоже красками не блещет.

 

Пас-смурно. Смурно. Я – пас!

Пас я мысли – однозначно!

Муза мне послала пас,

принял, видно, неудачно.

И пошли рифмёшки в пляс.

разбрелись, как ни тасую…

Пасмурно. Смурно. Я – пас!

Перед серостью пасую…

 

09-11-2017

 



Это всё уже не повторится

И ВОТ ОНА ИДЁТ НАВСТРЕЧУ


В объёмном кресле торс расслабив,
и крепость влаги пригубив,
он сквозь окно глядит на хляби,
что дышат холодом глубин.


Потом идёт в ночи к причалу,
ища с ней встречи вновь и вновь,
и не поймёт, что укачало
его, вино или любовь.


Он видел раза три её здесь,
он помнит глаз небесный цвет,
когда цвели глициний грозди,
когда струился лунный свет.


И вот она идёт навстречу,
и он немеет, дурачок:
её ведёт, обняв за плечи,
поддатый тоже, морячок...


Нет, лучше в бар, где торс расслабив,
и крепость влаги пригубив,
смотреть в окно, как дышат хляби
бесстрастным холодом глубин...


06-11-2017


ЭТО ВСЁ УЖЕ НЕ ПОВТОРИТСЯ


Мнемозина всегда наготове,
въелась в душу, как в грушу омела,
и теперь я стараюсь вам в слове
показать, что с любимою делал.


Дни летели в любви, в поцелуях,
пляжи, парки и шарм танцплощадки,
тень платанов и запахи туи
понуждали к любви без оглядки.


Это всё уже не повторится,
лишь приснится та нежность и трепет,
незабвенное озеро Рица,
Тарханкута ковыльные степи.


Юность, юность, куда ты спешила?
Хмель иссяк твоего цинандали!
Променяли мы шило на мыло,
да тогда мы об этом не знали.


Губы пухли, и ныло всё тело,
был я смел, а, бывало, и струшу…
Въелась в душу, как в грушу омела,
Мнемозина и мучает душу…


06-11-2017



И охра, и кармин


Качает катера и лодки синь морская;

и охра, и кармин; закат уж начал тлеть;

и всё не нахожу последнего мазка я,

чтоб ялтинский октябрь в стихах запечатлеть.

 

То он полусентябрь, то он ноябрь напомнит,

то летние деньки гуляют у дверей:

и хочется скорей бежать во двор из комнат,

и хочется домой как можно поскорей.

 

Вернутся рыбаки под сумерки к причалам,

затихнет, как набат, у берега накат;

я не забыл ещё, как ты меня встречала

с  рыбалки в октябре всего лишь год назад.


 

Я не забыл тебя и наш прощальный вечер,

как на плечо моё легла твоя рука,

поэтому и сплин мой нежностью отмечен,

поэтому и грусть не в тягость, а легка.

 

Так явственно уже уходит наше время,

так быстро яркий цвет сменился цветом беж,

мне в жизни повезло, что я сейчас не с теми,

кто родину клянёт, смотавшись за рубеж.

 

Там лучше, говорят, там легче, там уютней,

там можно обрести достойную судьбу.,

но слух мой глух, его не ублажите лютней,

коль к горнам он привык,  зовущим на борьбу.

 

Каштаны ветер с гор сбивает в дебрях сада,

так сыплются порой, что могут и задеть;

о том, что не сбылось, я думаю, не надо

грустить в такие дни, да грусть  куда же деть.

 

И охра, и кармин, и зелень в кронах парка,

и звёзды ярки так, что просто, чёрт возьми!

На стройках и в ночи живёт электросварка,

но всё-таки тайком, без шума и возни.

 

А утром солнца луч, вершины гор лаская,

то их посеребрит, то вдруг окрасит в медь,

и всё не подберу последнего мазка я,

чтоб ялтинский октябрь в стихах запечатлеть.

 



Мне ещё интересно


Мне ещё интересно, зачем я пришёл в этот мир,

мне ещё непонятно, /а если бы, мол, да кабы? /;

наша жизнь грандиозна в уютных застенках квартир,

где крушенье империи мельче крушенья судьбы.

 

Разбегаются волны, чтоб с ходу зарыться в пески,

им под стать исчезают бегущие бодро года,

затяжная метель занесла снегопадом виски,

им уже не оттаять от этих снегов никогда.

 

Я рюкзак подхвачу, я пойду побродить по яйле,

и меня заморочит своим разнотравьем яйла,

мне ещё интересно на этой огромной земле,

хоть из космоса видно, как эта землица мала.

 

А внизу двухпортовый мой город у моря лежит;                                                        

сколько дури в мозгах, а послушать, так каждый – Сократ:

мой сосед, атеист, усмехается: – Бог-то ваш – жид! –

хоть и сам на еврейке, и счастливо очень, женат.

 

Я вернусь по тропе Таракташской в родимый бедлам,

мы по крови родня, да разнимся по части судеб,

я бомжующей парочке трёшку на пиво подам,

я-то вижу, что маются, знаю, что им – не на хлеб.

 

Мне ещё интересно, зачем в этот мир я пришел,

мне ещё не понятно, куда нас вожди приведут,

надоело терпеть мне политиков, их произвол,

тех послушаешь – правы, других – вроде тоже не лгут.

                                                                                           

Будут звёзды, что сливы, мерцать до рассвета всю ночь,

будет месяц средь туч хорониться, как в зарослях линь,

никакими деньгами уже никому не помочь,

      в ком угас интерес к этой жизни летящей. Аминь.

 

 




Снова осень


Снова осень.   В дымке сизой тают,

тихо уплывая, корабли.

Небеса усталые листают

стаи журавлиные вдали.

Свесилась лоза к окну с карниза

дразнит гроздью всех на этаже;

дочь соседки, рыженькая Лиза,

в школу ходит по утрам уже.

Почему-то грустно и тревожно

и мечтается совсем легко,

словно счастье было так возможно,

а случайно упустил его.

Вечереет. Радужные тени

замирают у витых оград.

Все истоки зрелых размышлений

в юности насмешливой лежат.

Время не удержишь, как ни силься,

так, нюансы, чёрточки, штрихи;

в душу окоём родной вместился,

потому и просится в стихи.

Горы в вышине, как будто в призме

брезжут, и порой видны чуть-чуть.

Кажется, легко иду по жизни,

только знаю, чем за всё плачу.

Вечереет, И без резких линий

мир с душой уже накоротке.

Блики в серебристой паутине

отдыхают, словно в гамаке…

 



Под небом октября


 

                                                        О.И.

 

Туман осел на горную гряду,

но солнце нам глаза слепит не зря:

в Никитском ботаническом саду

«Бал хризантем» под небом октября.

 

Ковёр персидский бледен перед ним

и беден смысл восторженных речей;

гигантская секвойя носит нимб

из солнечных, в её ветвях, лучей.

 

От пиний тень изысканно странна,

бамбук звенит листвою на заре,

не зря ведь жили, раз приехать на

«Бал хризантем» смогли мы в октябре.

 

«Бал хризантем» запомнится навек,

такое чудо дарит только Крым;

здесь даже незнакомый человек

становится и близким, и родным.

 

Поэтому: дай руку, улыбнись!

Что наши неудачи? – пыль и хлам!

Серебряный комарик делит высь

полоской реактивной пополам.

 

А сейнер окружил косяк ставрид

в заливе сетью! Черпай, коль везёт!

И стая чаек вьётся, гомонит,

пикирует в кипящий тот замёт.

 

Торопятся к Босфору облака,

им Турция уже с высот видна,

а я тебе налью вина в бокал,

искрящегося Крымского вина.

 

Мы в мир пришли, наверное, затем,

чтобы познать и горечь, и страду,

и чтоб плескалось море хризантем

в Никитском ботаническом саду.

 

И пусть у нас ещё и не любовь,

но встретились мы здесь, поверь, не зря:

пусть снится нам зимою вновь и вновь

«Бал хризантем» под небом октября.

 



Стамбул

СТАМБУЛ

 

                                          Александру Лесину

 

1

 

Босфор встречает нас туманом,

мечетями по берегам,

фелюк рыбачьих караваном,

плывущим вдоль под чаек гам.

Скользит Стамбул по ходу борта,

где медленнее,

где быстрей.

Босфор – вселенская аорта

двух экзотических морей.

Не жаль морок

с добычей визы,

когда, едва очнувшись лишь,

отринув шторм Кара-Дениза,

встречает Мраморного тишь.

Вблизи самой Айя-Софии,

где минареты и сады,

в пыли веков лежат седые

Константинополя следы.

 

2

 

У древних стен целы бойницы,

в музейной этой тишине

перед веками преклониться

душа повелевает мне.

У знаменитых бань турецких

оставлен мой поспешный след,

где я шептал, чтоб отвертеться,

мол, времени и денег нет…

Базаров рыбных гвалт и гомон

уже навек теперь со мной:

я пестротою очарован,

калейдоскопной мишурой,

толпой негоциантов вечных –

купцов со всех земных широт.

Сполох многоязычной речи

слепит, дурманит, мчит, ведёт

И не перевести дыханья!

Вдруг стих людской водоворот:

воздев к лицу и небу длани,

к намазу муэдзин зовёт.

Минут пятнадцать передышки –

и вновь торговый мчится шквал.

И я всё это не из книжки,

а лично видел и узнал.

Я на трамвае дребезжащем,

когда уже не стало сил,

меж прошлым днём и настоящим

по узким улочкам кружил.

И по трущобам припортовым

бродил, пил терпкий чай, шалел,

гортанным упивался словом

и ни о чём не сожалел.

 

3

 

И вдруг застыл: в неонном блеске

опешив, – ах, куда попал! –

названья консульств европейских,

теснённых золотом,

читал.

И вспоминал с щемящей грустью

тех, в кутерьме кровавых дней,

отторгнутых немудрой Русью

в беде, сынов и дочерей.

О, эмиграция!..

Седые

плывут над Понтом облака,

и с ними слово – н о с т а л ь г и я,

не слово – а сама тоска.

Те облака, как дым гражданской,

тревожны и страшны, как весть

о той тяжёлой эмигрантской

тоске, ещё живущей здесь…

 

4

 

В зеркальность Золотого Рога

с мостов слетают пыль и прах.

Любые ипостаси Бога

встречаются на сих холмах.

Он Будда здесь и Иегова,

он сам Аллах, и он Христос,

и минаретом веры новой

над всем здесь небоскрёб пророс.

А дальше что?

Бог весть!

Загадка.

Лишь мельтешат из маеты:

такси, блюстители порядка,

метро, троллейбусы, мосты.

И электрические зори,

когда базар – и тот! – молчит,

стоят над всею акваторией

и к звёздам тянутся в ночи.

Турецкий месяц – то ль на небе,

то ль на мечети? – о, избавь! –

я бы поверил, может, в небыль,

когда б ни знал, что это явь.

Что этот ятаган кровавый,

сей профиль нашенской луны,

о скорби ведает, о славе

лежащей в полночи страны.

Ей Бог судья.

Не нам спесиво

соль сыпать на стигматы ран:

османских войн несправедливых,

резню постыдную армян…

 

5

 

Мерцает высь.

Но я засну ли?

Извечен для певца завет:

И вот пою я о Стамбуле,

как о Москве певал Хикмет.

Плывут назад мосты, мечети,

огни домов, дворцы, суда.

Я знаю – этот город вечен,

как небо, звёзды, как вода.

Но не узнать, –

у нас ли, здесь ли, –

желанья и мечты сердец.

Увы, поэту неизвестен

стихотворения конец.

Одни надежды, только вера –

души взволнованной эфир.

Уже заря на фоне сером

зажглась, преображая мир.

Я здесь впервые. И не скоро

вернусь опять.

Случайный гость!

И я бросаю вглубь Босфора

серебряных монеток горсть…



Бархатный сезон - 96


Ну и бархатный сезон! Обезумев вдрызг,

прёт штормяга, как бизон, в рёве волн и брызг!

Лежаки, буйки, грибки – всё слизнул в момент,

разорвал на лоскутки, на обрывки тент.

А затих – пошли дожди, нудно, без броска,

жди погоды, иль не жди, жизнь – одна тоска.

Льют и льют, и льют, и льют, их не переждёшь,

на грибы сезончик лют, да пойдёшь ли в дождь?

Скука гнёздышко свила, сердце мается,

и подводные дела отменяются.

В море, в жизни

муть, нудьга,

несуразица,

бьются волны в берега,

безобразятся.

Жизнь кисла, что тот лимон, как бездомных рок.

Ну и бархатный сезон! Ну и сентябрёк!

Рёк мой ангел: – Не гневись! Лучше всё ж, чем смерть.

Все под Богом. Это жизнь. Научись терпеть!..

Помолчал. И снова он: – Надо каяться!

Может, бархатный сезон оклемается…

Что ж, терплю, по суткам сплю, лучше стал с лица.

Даже то, что не люблю, стало нравиться.

Вот сижу, стихи пишу в ритме медленном.

Слышу, стих как будто шум надоедливый.

Дождь прошёл. Просох газон. Но под ветра визг

прёт штормяга, как бизон, в рёве волн и брызг.

Тот же самый всё расклад получается.

Прав мой ангел, видно, над-

о покаяться.

Всё! Хана тебе, сезон! Амба – вглубь и вширь!

Прёт штормяга, как бизон обезумевший…

 

 

 



Не видно за окном стрижей весёлых


                      (подражание романсу)


Не видно за окном стрижей весёлых,

и день короче стал, чем был вчера,          

зато для свадеб в городах и сёлах

настала знаменитая пора.

 

Она отпляшет, отзвенит, откружит,

отвеселит на славу день за днём,

но небо, как с похмелья, занедужит,

заплачет небо затяжным дождём.

 

Наполнит дни осеннею печалью,

печалью увядающих полей,

и радость за немерянною далью

рассеется с рыданьем журавлей….

 

Ты не грусти. Хотя, конечно, странно

и одиноко станет на земле...

Срывает листья ветер окаянный

и прочь несёт, и кружит их во мгле.

 

И нам, как этим  листьям, нет покоя,

несёмся, расстаёмся, – понял я:

кто испытал единожды такое,

тот не поверит в лёгкость бытия.

 

Но всё проходит в Божьем мирозданье,

пройдёт печаль, в душе забьётся стих,

когда, услышав журавлей рыданья,

вернувшихся, поймём – то песня их.

 

Цикадный мир, мир солнечный, стозвонный

плеснёт в окно весёлою волной,

и свесится, смеясь, на подоконник

гроздь белая акации хмельной…

 



Сентябрьские сверчки


Сентябрьские сверчки всю ночь трезвонят в кронах

и нам нужней всего, да и важней всего,

чтоб пели в этот миг сверчки и звёзды, кроме

сверчков и звёзд в листве не нужно ничего.


Когда поют сверчки, душа душе открыта

и к нам плывут слова на песенной волне.

Ползёт средь звёзд луна жемчужною улитой

и Млечный след её мерцает в вышине.

 

И сами по себе свершаются признанья,

легко решаешь то, что мнил всего трудней.

Нет ничего важней для первого свиданья,

чем звёзды и сверчки в качании ветвей.

 

Плывёт полночный парк под звуки сладких трелей,

на сердце хорошо и ясного ясней:

век грубый против нас, но мы найти сумели

друг друга всё равно среди бегущих дней.

 

Я знаю: для любви весь этот мир и создан,

но если вы одни и грусть таят зрачки –

не поздно ничего!.. Ещё зажгутся звёзды.

Дождитесь сентября, когда поют сверчки…

 

                  СЕЛЕНОВЫЙ СВЕТ


Селеновый свет серебрит кипарисы и сад,

от песен сверчков под балконом вибрирует воздух,

кот бродит по крыше, он, как минитигр – полосат,

мерцают кошачьи глаза, как янтарные звёзды.

 

А грустный флейтист всё играет на флейте своей

в бездонной ночи, ловит души таким вот манером, –

качаются в гавани плавно огни кораблей,

их видно с балкона, и море вздыхает за сквером.

 

Я ночи такие люблю на балконе встречать,

я слушаю сад, где то шелест, то шёпот растений,

на стихшем квартале лежит колдовская печать,

селеновый свет пропитал волшебством даже тени.

 

Сентябрьский бриз пахнет солнцем прогретой яйлой

и солнечных ягод полны виноградники Крыма,

откосы предгорий шиповником и мушмулой,

а так же грибами, влекущими неудержимо.

 

  О, здесь так легко снова вспомнить беседку меж ив,

летящий твой профиль на гаснущем фоне заката,

и если сейчас я живу, тем денькам изменив,

то в этом лишь время одно, лишь оно виновато.

 

Оно не щадит никого, даже этот вот свет,

который исчезнет под утро (возникнет ли снова?),

и если случился я в жизни, тьфу-тьфу, как поэт,

то это, опять же по воле его, как ни странно, чесслово.

 

Селеновый свет кипарисы и сад серебрит,

а трели сверчков размечтаться заставят и сваю,

и если над морем проносится метеорит,

желанье заветное я загадать успеваю…



И светится посёлок дачный...


В который раз,

бродя по этим

местам, однажды я пойму:

здесь чувствуешь себя поэтом,

здесь удивляешься всему.

И потому, ступив на осыпь,

застыну вдруг…

А у ольхи

летают рифмы, словно осы,

и звонко просятся в стихи.

Ну, что ж,

впущу!

Я рад им тоже!

Спускаюсь!

Ловок, что коза!

Вон тонкий месяц

пару рожек

над горным кряжем

показал.

Вот звёздный рой

пришёл в движенье,

снес ветер в сторону грозу,

прибой затих в изнеможенье

и еле плещется внизу.

И значит,

день-денёк удачно

прошёл.

И снова жизнь права.

И светится посёлок дачный,

и у тропы светла трава.

Я знаю, мне приснится осыпь,

склон горный, тропка у ольхи,

летают рифмы, словно осы,

и звонко просятся в стихи…

 

27-08-2017



Мой Зодиак


Я старею от ваших инструкций

и от подлых ударов под дых.

Этот мир – из дешёвых конструкций,

а задуман был – из дорогих.

Сэкономили? Вот и гуляйте!

Стала серой небес бирюза.

Время жёстко, как гаулейтер,

подозрительно смотрит в глаза.

И семнадцать весенних мгновений

плещут вспышкой желаний в груди.

Понимать очень горько – не гений,

признаваться – погорше, поди.

Жизнь враждебна везде и брутальна,

давит души, утюжит катком,

и частенько ментальность орально

в нас кипит трёхэтажным  матком.

В мир внедрюсь я, как Штирлиц наш славный

в 3-ий рейх, я душою не стар:

я по знаку Стрелец, я подавно

проскачу этот мир, я – кентавр.

Я пойду на развилку в тумане,

я и душу познал, и страну,

и никто меня вновь не обманет,

сам себя я, скорей, обману.

В отстранённой, но всё-таки, злобе,

бесшабашный, весёлый на вид,

я швырну лжеастрологу Глобе

весь мой комплекс неумных обид!

Развенчаю Зараева бредни,

предсказаний поблёкнет эмаль:

я, конечно, такой не последний

и не первый, конечно, а жаль.

Будет падать звезда одиноко,

испарится, сгоревши на треть,

и луны полоумное око

будет в мир, не мигая, смотреть.

Я вернусь, я устроюсь в каморке,

и почти в полусне наяву

я созвездие Гарсии Лорки

Зодиаком своим назову…

 

 



Август Ялты


В ларёк сгоняли вновь за пивком;

на пляжах Ялты тоски ни в ком.

У волн на фотке мы. Кишат кишмя

то дядьки с тётками, то малышня.

 

А то – все сразу! Не разберёшь!

Глаза, как стразы! Смех! Охмурёж!

Нам кроны пиний бросают тень,

шмели в глициниях снуют весь день.

 

А солнца шарик, войдя в зенит,

так спины жарит, аж день звенит!

От южной праны балдёж с утра;

то дельтапланы, то глиссера.

 

К зубцам Ай-Петри канатный путь,

шоссеек петли отринь, забудь!

Там изабелла, шашлык, камса,

приспичит «дело» - беги в поса…

 

Беги в посадку, кусты уважь,

прижмёт – не сладко, припрёт – не блажь!

А воздух, воздух! Пью – не напьюсь!

Он Богом создан, душой клянусь!

 

Лафа туристам, у них – маршрут,

а нам «по триста!» и – very good! –

и нам всё по фиг, всё – very well! –

наутро – кофе! – и вновь у дел.

 

Акаций запах, магнолий лоск,

Восток и Запад, Моне и Босх;

от длинноногих чувих и дам

шиза у многих – бьёт по мозгам!

 

И басом лайнер, вползая в порт,

гудит: кто крайний? – под волн фокстрот.

Когда под вечер идём сквозь сквер,

весь мир отмечен вниманьем сфер.

 

Там, на газонах, сверчки всю ночь

фей полусонных шугают прочь;

и прямо в тему, в блеск и уют,

как хризантема, цветёт салют…

 

 



И выбросит на берег, и откатит...


Опять несётся пенная волна,

за ней вторая, третья, я их вижу,

когда сбивает с ног меня она,

то тех, за ней, я люто ненавижу.

За что? Ведь сам я лезу на рожон!

Купаюсь в шторм. Ныряю. В пену дую.

Гремит, гремит всё бесноватей он,

пьяня восторгом душу молодую.

Все нервы в напряжении. Я – ас!

Всё обострённо чувствую до жути.

То пеной с брызгами волна меня обдаст,

то гальку из-под ног рванёт, закрутит.

А то вдруг встанет небо на попа!

Где горизонт? Грохочет бездна грозно!

И просчитать все бешеные па

сей свистопляски просто невозможно.

За валом вал грохочет и рычит,

стада барашков мечутся в просторе,

порыв мой глуп, но всё ж не нарочит –

гипноз какой-то словно тянет в море…

Я поднырну под грозную волну,

всплыву за гребнем, новая подхватит,

протащит, обалдевшего, по дну

и выбросит на берег, и откатит…

Я отлежусь на золотом песке;

за тучи солнце ускользает ало,

тупая боль в коленке и виске

всё ж отрезвляет, хоть и запоздало…

 

 

 



Стихи зовут неудержимо


 

ЛЕГЧЕ   БЫ   ЖИЛОСЬ

 

Мои успехи мнимые

жуёшь ты, словно лось.

Имел бы псевдонимы я –

мне легче бы жилось.

 

Но, нет, не аноним я,

не развожу тарус,

и за завесой дымной

не прячусь, я – не трус.

 

Не тщись, чтоб стал бездарен я!

Ахилловой пятой

в стихах егиазарен я

до каждой запятой.

 

СТИХИ   ЗОВУТ   НЕУДЕРЖИМО!

 

Стихи зовут неудержимо,

как молодую птицу – высь!

Не пролетай, мгновенье, мимо,

остановись!

 

Строкой схватить его движение,

чтобы навеки он застыл

лица необщим выражением,

как Баратынский говорил.

 

А не удастся, что ж, вестимо,

непознанных всё больше тайн.

Не проносись, мгновенье, мимо,

не пролетай!..



Август - 3

 На гальку не сесть – раскалило,

 отчасти спасает лишь тень,
цикад циркулярные пилы
визжат в дубняке целый день.
И море не дарит прохладой,
зной августа очень уж рьян,
дельфинов играющих стадо,
резвясь, огибает Мартьян.
И плавится солнце. И это
обыденно так, боже мой!
Бескрайнее крымское лето,
что снилось и снилось зимой!
А мы, заплывая в глубины
всё дальше и дальше, учти,
почти уже сами – дельфины,
а может быть, и не почти.
Ложись, как в гамак, и качай-ка
спиною волну за волной,
и пусть белоснежная чайка
любуется мной и тобой.
Пускай невесомо в зените
мечты наши кружатся с ней;
полётов её знаменитей
лишь только полёты во сне.
Потом по тропе раскалённой
вернёмся в посёлок, когда
в густых можжевёловых кронах
заплещет заката вода.
В ней будут стоять кипарисы.
до самого края земли,
всполохов линялые лисы
мелькнут и погаснут вдали.
Остынет, смеркаясь, светило,
повыбегут звёзды гурьбой,
цикад циркулярные пилы
заменят сверчки и прибой…

 

 



Мальчишки


    д и п т и х


1.

 

Мальчишки входят в мир, им надо

на жизнь во всём свой взгляд иметь:

кого-то ждёт своя Гранада,

кого-то слава или смерть.

 

Восходит солнце над экватором,

стихает грозная волна,

душа отзывчивым локатором

на целый мир наведена.

 

А жизнь ещё, как стометровочка,

ещё не знают, как горька,

и на руке татуировочка

сердечка или якорька.

 

Они ещё, как перед стартом,

судьбы их не стегала плеть,

ещё науки грызть за партой,

блатной романтикой болеть.

 

Они отзывчивы, наивны,

ещё серьёзны не вполне,

но звёзды, как большие сливы,

над ними зреют в вышине…

 

2.

 

Приходят в спорт мальчишки –

на ринг, на корт, батут.

Их по короткой стрижке

пока что узнают.

 

Футбол, хоккей, борьба ли –

в поту проходит жизнь.

Но вот в спортивном зале

юпитеры зажглись.

 

И перед нами бог сам –

сложён, что Аполлон!

Каким приёмом бокса

нас восхищает он!

 

Да, верим – это сам бог!

Откуда этот дар,

когда приёмом самбо

парирует удар?

 

И дело тут не в стрижке!..

На ринг, на корт, батут –

приходят в спорт мальчишки,

мужчинами растут!..

 

 



Творческий рост

         

 

                                     ОБГ с почтением

 

Плавучестью прославлено давно,

в чём порадел ему Благой Всевышний,

не тонет даже в проруби оно,

о чём напомнить, думаю, не лишне.

 

И ты такой!.. Ты тоже на плаву

и любишь похвалиться жизни стажем,

твои слова люблю я, как халву,

елейные, их обожаю даже.

 

Ты не потонешь. Этим и силён.

То в цвет поноса детского, то чёрен.

Порой ты, как в посудной лавке слон,

порой, как жук навозный, так упорен.

 

Сократа и подобных в книжный шкаф

задвинув, и, смотря в окно на тучки,

в поэзии ты вырос, как жираф,

и стал силён, как вепрь, во время случки...

 

-:)))



Рифмы августа


Кружи́т  по-прежнему планета,
вслед мчатся чайки кораблю,
а я стою у парапета
и рифмы августа ловлю!


То налетают  лёгкой стайкой

от гор, то с моря, то кружат,

и Элвиса портрет на майке,

как я, им улыбаясь, рад.

 

Зной за спиною бриз утишил,

корабль швартуется уже;

и от моих четверостиший

легко и чисто на душе.

 

Я знаю, их прочту тебе я,

когда померкнет синева,

и ты, в руках моих слабея,

прошепчешь вновь любви слова.

 

От олеандров и магнолий

пропитан ароматом зной;

рост важен, скажем, в баскетболе,

поэту важен рост иной!

 

То на котурнах он, то в ластах,

то всё бродяжит по лесам:

чтоб на Парнас взлетел Пегас твой,

поэт, стань частью мира сам!

 

Всё в мире спето-перепето

и с этим надо в свете жить,

чтобы стоять у парапета

и рифмы августа ловить …

 

8-08-2017

 



Страсти скотного двора

СТРАСТИ   СКОТНОГО ДВОРА

(побасёнка на тему басни ОБГ "Лев и зайцы")

                                                          Юрию С.

Индюк с ослом,

что львом рядился,

на Скотный двор

с утра явился.

И возвестил всем:

- Я поэт! -

Да жаль, прирезали в обед.


Осла же зайцы отымели!

Иакал он: "Сгорел на деле!

На кой мне та личина льва?

От траханья я жив едва!"


Индюк был жирный! Туп и глуп!

Зато все похвалили суп!


-:)))


Крымский баклан

из "многоптиха".



Поэтический синематограф Вячеслава Егиазарова

(размышления)

 

«- Умоляю, скажите, какой это город? - Однако! - сказал бездушный курильщик. - Я не пьян, - хрипло ответил Степа, - я болен, со мной что-то случилось, я болен... Где я? Какой это город?.. - Ну, Ялта… Степа тихо вздохнул, повалился на бок, головою стукнулся о нагретый камень мола».
                                                                                                                            М.А.Булгаков «Мастер и Маргарита»

«Море чудесное, синее и нежное, как волосы невинной девушки. На берегу его можно жить 1000 лет и не соскучиться <...> Я уж думаю, не переехать ли нам всем в Крым».
                                                                                                                            А.П.Чехов. Из писем

 

Сын великого поэта Арсения Тарковского, не менее великий мастер поэтического и философского кино Андрей Тарковский как-то сказал, что режиссера можно понять по одному-единственному «плану» (это такая единица измерения пространства-времени в кинематографе). Некоторые для простоты используют термин «кадр», хотя это не одно и то же.

            Не ручаюсь за точность цитаты, скорее Мастер говорил об узнавании. Кинематографический «план» - это квинтэссенция авторского стиля или его отсутствия. Мне кажется, с поэтами то же самое.

            Была как-то в прошлом году забавная история. На одном весьма авторитетном поэтическом ресурсе (да, пожалуй, самом авторитетном в рунете), на сайте «Поэзия.ру» объявили конкурс. Там такое бывает время от времени. Конкурс анонимный. Под названием «Третий лишний».

            Как это происходит. Поэты присылают свои творения редактору-организатору, тот их публикует, затем всем миром голосуют тайно, и выявляются победители и проигравшие. Забавная игра. Случаются неожиданности, насколько я знаю.

            Так вот. До окончания конкурса было ещё изрядно времени. И вдруг вижу на ленте, где появляются свежие стихи - Вячеслав Егиазаров. Стих «Анжела». Новый. Открываю. Посвящение организатору конкурса. А дальше - блистательный текст на тему.
            «Минуточку, - думаю я. - А почему вот так-то?»

            И через секундочку понимаю: какая анонимность! Достаточно одной строфы (одного «плана»), чтобы сразу же узнать стиль Вячеслава Егиазарова. Узнает его и младенец и «негр преклонных годов» (как писал Маяковский). Потому и открытая публикация, потому и посвящение организатору конкурса, в благодарность за подброшенную тему, которая вызвала очередную волну вдохновения.

            История эта (да простят меня её участники, если я что-то неправильно запомнил) - весьма показательна. Вячеслав Егиазаров - поэт со своим сложившемся стилем, миром, голосом. И в сложных и прекрасных отношениях Читателя и Поэзии - Егиазаров уж точно никак не «третий лишний».

            Кстати, вот он, тот самый конкурсный стих:


Артек. Июль. Зря слов не трать!
Всё клёво, если на поверку.
У Грека нос орлу под стать,
и держит он его по ветру.

Анжела стряпает уху,
в порту нас ждёт анжелин «виллис»,
роман давно наш на слуху
и не понять, как засветились.

Грек, знаю, он болтать не станет,
он – кэп, любитель радиол,
к тому же, сам он шашни с Таней
от грековой жены завёл.

Следит за нами Аю-Даг,
чтоб не теряли фарт и тонус;
над мачтой чаячий аншлаг –
кричат, несутся, вьются, стонут.

Всё ближе порт, и то и дело
взлетает яхта «на гора!»,
её названием – «АНЖЕЛА» –
Анжела оччченно горда.

Уха готова. Ветер стих.
Просохли плавки все и майки.
Я посвятил «Анжеле» стих,
но всё в нём о её хозяйке.

По борту Крымских гор отроги
плывут волной сосновых крон.
Муж у Анжелы очень строгий,
но на Багамах нынче он.

Минуем Адалары, штиль,
пусть отдохнут штурвал и компас;
в садах посёлок Ай-Даниль
и белый санаторный комплекс.

А Грек валяется на юте
подобьем битого туза,
хотя б и мог побыть в каюте,
чтоб не мозолить нам глаза…

Он «третий лишний», этот кэп,
вода блестит под стать эмали,
но ветерочек вдруг окреп
и паруса его поймали…

            Привёл я это стихотворение здесь целиком, потому что оно, на мой взгляд, весьма показательно для понимания творческого метода поэта Егиазарова.

            Поэзия Егиазарова щедра, уютна, порой разухабиста, но добра и честна, всегда лична, часто щемяща, трогательна, пронзительна. Можно употребить здесь множество других эпитетов, и я буду дальше это делать. Но сейчас речь о другом.

            Лично для меня поэзия Егиазарова, в своих лучших образцах, прежде всего - кинематографична.

            Разумеется, тут же вспоминается Владимир Набоков, который как-то сказал, что мечта любого писателя (читай: поэта) - превратить читателя в зрителя. Набоков очень любил кинематограф. Егиазаров очень любит кинематограф.

            Возможно, когда-нибудь человечество научится создавать фильмы без огромных съемочных групп, камер, света, декораций и прочего, а будет прямо из мозга выкладывать его в компьютер. Может, да, может, нет.

            Но одного такого человека я точно знаю, он уже среди нас. Это Вячеслав Фараонович Егиазаров, большой поэт Крымской земли, воды, воздуха и прочего.

            Кстати, природа - важнейшая тема в творчестве Егиазарова. И Ялта, где живёт поэт, даёт ему бесконечный материал. Да и не только Ялта, Крым вообще.


На хилый поплавок
присела стрекоза,
порозовел восток,
заблеяла коза,
и птичий грянул хор,
но тут же быстро смолк;
зачем не видно гор,
всё не возьму я в толк.

            И ещё:

Графоманов амбиции неграфоманам смешны,
но насмешки над ними, признаться, не очень уместны;
я давно уже вижу цветные апрельские сны,
чёрно-белые сны мне давно уже неинтересны.

Фрейд по этому поводу даже пытался острить,
предпочесть призывая дурнушке любую красотку:
но и тех, и других одинаково мучит гастрит,
но и тем, и другим на безденежье жизнь не в охотку.

Спорить с Фрейдом – ну, что вы! – намеренья нет у меня,
не бывает огня (по пословице!) всё же без дыма:
я и сам графоман, не найдёте ни ночи, ни дня,
чтобы я не замыслил стишок, вдохновляемый Крымом.

Каюсь, каюсь, что грешен, что слаб, пыл сдержать не могу,
хоть об этом смолчать, коль по честному, надобно мне бы,
ведь живу я у моря, на самом почти берегу,
в окружении муз, под бездонным полуденным небом.

Я однажды попал в клуб поэтов и бардов лихих.
О, мой Фрейд! (не бой-френд!) изворотлив и юрок, как лис, ты.
Графоманы умеют прочесть потрясающе «стих»,
а глазами посмотришь, ну право же, – текст неказистый.

Но читают навзрыд, но читают взахлёб, но чита-
ют нахально, возвышенно, гордо, с апломбом, устало,
и редакторы наши не могут понять ни черта,
потому и печатают тех и других в литжурналах.

А над морем плывут облака по маршрутам весны,
и по тем же маршрутам торопится крымское лето,
я давно уже вижу цветные ажурные сны,
чёрно-белые сны отоснились, к чему бы всё это?..

            Егиазаров часто переводит прозу на язык поэзии. И получается не просто «рифмованная проза», получаются стихи, образные, метафоричные. Так вот, мне кажется, тут с этими маршрутами примерно это и есть.

            Облака и лето плывут по маршрутам, проложенным Весной. По-моему, это потрясающий образ. Это может написать мудрец, который сидит у реки всю жизнь и видит, как по ней проплывает эта самая жизнь, в том числе и «трупы» врагов (читай - злопыхателей).
            Это похоже на знаменитое кино, вошедшее в учебники: многолетняя жизнь одной автобусной остановки, которую режиссер снимал из своего окна. Одни и те же персонажи, взрослеющие, беременеющие, родившие, постаревшие, дождь, солнце, снег, гололедица, весенние ручьи и т.д.

            Это здорово! И очень просто, без витийствований, выражено. Эта медитативная мудрость иногда говорит о жизни больше, чем самые умные рассуждения.

            Вот и выходит, что «графоманы», любящие жизнь во всех её естественных проявлениях (и поэзию), видят цветные сны - то есть пишут стихи, которые точнее и живее многих умозрительных чёрно-белых концепций.

            А лёгкое кокетство автора в самом финале: «К чему бы всё это?» - обычная Егиазаровская, с лукавинкой, провокация ЛГ: дескать, всё у меня, ребята, нормально с чёрно-белым тоже, но вот сегодня я такой, нравится мне выставлять себя графоманом. А на самом деле я поэт, и вы только что в этом убедились. И, конечно же, это подсознательное приглашение поспорить (вот и Фрейд объяснился). И спорить тут не с чем. Это всё равно, что спорить с ветерком или с пичугой на ветке.

           

            Егиазаров часто глумлив и провокативен. И при всей своей лёгкости, он очень серьёзен. Особенно по отношению к важным вещам. Поэтому в его стихах пронзительно звучат темы справедливости-несправедливости жизни, поведения власти, правды-лжи, надежды, прямое обращение к читателю. Всё это богатейшее разнообразие - и есть элементы неповторимого егиазаровского стиля. И тут, конечно, только ему решать, что в топку, а что в стопку.

 

            А иногда ему самому вроде бы надоедает Крым, Ялта, яйлы, Ай-Петри, Аю-Даг и прочее. И он просто пишет стихотворение, которое как будто отрывается от привычного ареала обитания автора, и вдруг чуть иначе начинает звучать поэт Егиазаров. Как-то общечеловечнее, что ли.

 

            Правда, потом Егиазаров опять «возвращается в Крым».

 

Опять дожди. Опять не видно гор.
Сидит на буне мокрой группа чаек.
Рубиново-малиновый кагор
слегка пьянит, и душу облегчает.
В кафе у моря мест свободных нет,
а в скверах пусто, и гадая, кто ты? –
твою улыбку я ловлю в ответ
на все мои намёки и остроты.
Когда затихнет дождь и дунет бриз,
и снова зашумит платана крона,
ты скажешь, что когда-то Кипарис
был юношей, отвергшим Аполлона.
Античных мифов пряный аромат
присущ Тавриде, стойкий и неброский.
Совсем недавно жил в Крыму Сократ,
да, свой Сократ, с фамилией Домбровский.
Он был философ и России друг,
писал он книги, жил, порой, несыто,
когда всё хаотичным стало вдруг,
он видел то, что многим было скрыто.
Я расскажу, как приобщал он нас
к высотам новым мысли. Слыл он магом –
ведь каждый покоряет свой Парнас,
будь Роман-Кошем он иль Чатыр-Дагом…
Уже листва желтеет и уже
длинней и чётче гор вечерних тени,
и больше всё печали на душе
в предчувствии нелучших изменений.
Октябрь в Крыму на выдумки горазд:
он хмурость дней вдруг сменит явным раем,
и пальцами зубцов закат гора
Ай-Петри, словно шёлк, перебирает.
Наутро мы пойдём с тобой в горсад –
в горах клубятся тучи, словно вата,
на тонких паутинках, как десант,
сквозь осень паучки летят куда-то…

            История с прелестной завязкой, отличным развитием, ностальгическая, грустная, светлая. А вот это «наутро мы...» в финале - говорит больше, чем целая фильмография (библиография) эротических блокбастеров. Стихи о прекрасно проведённой ночи с умной девушкой, для которой важные поэту вещи - не пустой звук. Судя по этому «наутро мы», а не «наутро я...» А вот этот финал, уход на деталь -

 

на тонких паутинках, как десант,
сквозь осень паучки летят куда-то... -

Это ведь удивительно зримо.

            При всей кажущейся простоте и неказистости, Вячеслав Егиазаров не так-то прост. Ему удаётся в своих стихах сводить вместе персонажей Чехова и Булгакова (не случайно я решил взять эпиграфами к этому тексту выдержки из того и другого).
«Солнце как кепка» - кайф! «Я сам - сосна в скале!» - пронзительно, внятно и сильно.
            Смесь бьющей через край юношеской энергии и спокойной ясной мудрости.
Егиазаров торопится идти дальше и редко возвращается к старым текстам - у него Муза очень шустрая.

            Я бы назвал стихи Вячеслава Егиазарова «поэтическими короткометражками».

            Это лёгкое жизнерадостное кино с колоритными персонажами, обязательными природными «декорациями», сочными и узнаваемыми. С философией, иронией и умением даже историю про Анжелу (имя не самое утончённое, если ударение не на первую букву) превратить в изысканные сюжетные стихи, задорно щекочущие воображение.

 

Норд-ост с востока шторм пригнал на Южный берег,

гремя, девятый вал захлёстывает скверик.

И ты опять ко мне прильнула, как сирена,

бурлит между камней, шипя, хмельная пена.

И чаек страстен крик, и туч клубок паучий;

ты, словно Лиля Брик, – поэта сердце мучишь.

То ревностью обдашь, жжёшь сердце круче перца,

то, как родной пейзаж, ласкаешь взор и сердце.

И шторм уже не в счёт, случайная усмешка,

то нечет вдруг, то чёт, то вдруг орёл, то решка.

Я верую в судьбу, я верю в божью милость;

ворона на трубу котельной взгромоздилась,

и каркает, и кар-

кает, не перестанет;

летит, как тот Икар, мужик на дельтаплане.

На горы лёг туман, судьбы неясен жребий,

и птичий караван курлычет где-то в небе.

Природа и душа! Кто их разнять сумеет?

Ты очень хороша на фоне пальм в аллее.

И я тебя люблю! Молюсь богам и чёрту,

чтоб в море кораблю скорей пробиться к порту.

Пойдём туда и мы, там тише шторма звуки

в преддверии зимы,

в преддверии разлуки…

 

            Морской ритм, образы «в десяточку», «мужик на дельтаплане» как Икар - это вообще гениально! Всё сбалансировано. И как в лучших стихах - и улыбка и грусть в одном кристаллике, живая эмоция, яркие детали, точные образы, поддерживающие тревожность темы.

            А вот это хоть сейчас разбирай на эпиграфы:


Безумства природы порой разрушительны, но
безумства души всё ж опаснее, как ни крути.

Толпа – это в сущности та же большая вода,
чтоб выйти из русла, ей нужен толчок изнутри.

            Высочайшая степень простоты, ясности, за которой - целый огромный мир. И, произнося эти строчки, получаешь физическое удовольствие.

 

Пусть снится кипарису
береговая вязь волны – от пляжа к мысу.

Волна за волною бежит на Мартьян;
жжёт солнце, зной гальку утюжит.
А Славка – беспечен, и весел, и пьян –
с Андреем Савельевым дружит.
Не слабый подводный охотник Андрей,
он ас, бьёт кефаль он лобастую;
а Славка, гарпун утопивши, скорей
молотит до берега ластами.
Вот это облом! Полный, в общем, писец!
Не зря же Андрюшке икается!
А Славка – пижон и профан, и подлец –
с чувихой в кустах кувыркается.
И, словно в насмешку, взмывает лобан
и плюхается возле берега,
а Славка сидит на скале, как баклан,
и близок Андрюха к истерике.
– Ну, гад, загубил самый лучший гарпун!
– Андрюха, прости, лох пока ещё!
И снова лобан, где надводный валун,
взмывает ракетой сверкающей…
Я позже пойму, что тогдашняя явь
была точной копией рая…
А Ритка-подружка, купальничек сняв,
в тени средь кустов загорает…
Потом будет много преславных охот,
нам каждая бухточка светится;
Андрюха Савельев, как тот Дон Кихот,
не раз ещё с глупостью встретится.
Он свой, мной загубленный, классный гарпун
оплачет (где сыщешь подобный-то?).
Но нас помирит всё же мудрый Нептун,
открыв нам все тайны подводные.
Бежит на Мартьян за волною волна,
крик чаек встревоженных слышится,
и светлый горбыль, как большая луна,
над гротом подводным колышется…

            Уютная, лихая, светлая, лёгкая, щекочущая история. Так и хочется в эту компанию. Ну и девушки - чудо как хороши. И опять (как в лучших вещах) - весьма кинематографичная смена «крупностей планов»: крупные, средние, общие, дальние, детальки выпуклые и пикантные. И блестяще смонтировано.

 

В ослепительном мраке на вещие знаки взгляну,
дуну, плюну, взмахну – замешаю палитру тумана:
потихоньку и я приобщаюсь к сей магии, ну
становлюсь типа знахарем, что-то, блин, вроде шамана.

Если ждёшь ты чудес, я их вмиг сотворю, не робей,
ты счастливее станешь, я дам тебе шансик, надейся,
на карнизе оконном недаром сидит воробей
и опасливо глазом косит на мои чародейства.

Я открою окно, чтобы чётче стал весь окоём,
встрепенётся, но всё же останется божье создание,
воробей подмигнёт и чирикнет, мол, хочешь, споём
и, как между друзьями, возникнет у нас понимание.

Я его подкормлю парой крошек от булки моей,
громко каркнет ворона, подбросит рифмёшек избитых,
и запахнет полынью непаханых крымских полей,
и печалью повеет от сёл опустевших, забытых.

Детством бедным, военным откуда-то вдруг засквозит:
год голодный и сирый, но стало полегче нам вроде,
и завскладом Кудимыч, поддатый всегда паразит,
красномордый, как свёкла, всё свататься к мамке приходит.

Дуну, плюну, взмахну! – я не зря эти пассы постиг,
мне близка эта мудрость элиты суровой, острожной,
я учился не ныть у хмельных и весёлых расстриг,
я учился не верить, что мир изменить невозможно.

И поэтому я в гуще дней, чей девиз – беспредел! –
видя здесь и вдали искажённые немощью лица,
не скажу, что у нас безнадёжный и гиблый удел,
а скажу, что у нас (дуну, плюну, взмахну!) всё ещё состоится.

            А это такая своеобразная «Декларация прав (и обязанностей) человека». Читай - поэта Егиазарова. По-моему, тут ключевая строка: «...я учился не верить, что мир изменить невозможно». Он этому давно научился, с тех пор так и живёт.

            Другой вопрос - можно ли его вообще изменить? Мир...

            Егиазаров - неисправимый романтик. Искренний, честный, открытый и бесхитростный. Во многом мастер. Но прежде всего - художник. Для него филигранность отделки - иногда на втором месте после живости чувств, искренности. Правильно это или нет - не мне судить.

            В конце концов, если использовать прозаические аналогии - есть тот же Набоков (шахматист во всем, архитектор своих текстов), и есть Саша Соколов (писатель, как будто сделанный из собственной боли, при всей кажущейся отстранённости). Кто из них прав? Я не знаю. Как рождаются шедевры? Да если б были рецепты...

            Но такие определения - вещь сиюминутная и субъективная. Для кого-то что-то сейчас шедевр, для кого-то - нет. Останется стих, станет общепризнанным «шедевром» или нет - покажет время.

            Я лично считаю этот стих одним из «программных» для поэта Егиазарова.

            «Я колдую вот так, ребята!» - как бы говорит он с улыбкой, приоткрывая дверь для нас на свою поэтическую алхимическую «кухню». И как бы продолжаете: «А волшебник я или нет - разбирайтесь сами, я дальше пойду, стихи писать, некогда мне с вами тут».

            И общая фактура, и детали - всё в этом стихе для Егиазарова характерно: природа, угадывающийся адресат-женщина, колоритные персонажи из реальной жизни, антропоморфные животные (воробей в данном случае), память детства, оксюморонная парадоксальность образов, вера в лучшее, несмотря на... То есть, волшебства-то тут много. И есть главное - стих живой и честный. С интонацией и дыханием. Лучше гроз могут быть только грозы... Первобытная живая энергия. И звуки соответствующие - мощные, рычащие.

 

            Я уже начинал путаться, какое стихотворение Егиазарова у меня самое любимое... То ли «Без сюжета», то ли «Над загадкою жизни...», то ли «Признание»... А может быть «Цветные ажурные сны», «Лунный залив», «Июнь»... А потом понял: пора прекращать выбирать. Наслаждаться - и всё.

            Тонко, точно, лирично, уютно... Упиваешься этой картинкой, тишиной, полной глубокого смысла.

            То роскошный плавный переход от пейзажа и жанра к драматичной любовной истории, которая тоже с юмором преподносится, с лёгкой мудрой улыбкой, то - упругий убедительный ритм, выпуклые зримые образы, но главное.. - интонация...

            «Бестемье» для всех нас, пишущих - самая острая тема, потому что болит не внешне, а глубоко внутри, когда такое состояние.

            У Егиазарова в результате так называемых «мук творчества» рождается нечто простое, точное и по-настоящему цепляющее. Это я про стих «Лунный залив». Прочтёте его - поймёте обязательно, о чем я сейчас говорю.

 

            Иногда Егиазарову в пушкинских строках гораздо уютнее, чем в реальной реальности. Тогда он идёт на Пушкинский бульвар и посвящает этому большой интересный стих.

            А может и так: «Господь с улыбкой тихой снял очки». И мы видим Его так, как будто Он наш сосед, которого мы знаем не одно десятилетие нашей жизни, и любим за мудрость, доброту и немногословность.

            Легко, просто, прозрачно и одновременно торжественно.

            Егиазаров может сравнить стих с живым трепетным насекомым. Сказать, например, «бабочкой ночной стихотворение...» и так далее. И возникает зримый яркий образ зыбкой летучести слова.

 

            Иногда Вячеславу Егиазарову бывает грустно в родной Ялте. Это и понятно, он очень много времени там проводит. Даже Чехов Антон Палыч, бывало, грустил в Ялте, зимой особенно. Думаю, потому что стихов он мало писал. А поэта любая малость может развлечь и вдохновить. Так что Вячеславу Егиазарову долгий сплин не грозит.

            Глаза Егиазарова - объективы камеры, которая фиксирует реальность. А мозг - монтажный стол, на котором рождается фильм.

            Вот странно… Когда пишешь о поэте Вячеславе Егиазарове, как-то хочется поменьше говорить от себя, больше хочется слушать и смотреть его Поэзию.

            Поэтический синематограф, что тут скажешь… С понятными образами. Иногда горький, иногда смешной. Но всегда умный и философский. И очень часто с острым словцом.

 

Покручу с утра кубик-рубик я,
подъебну, шутя, друга-скептика,
а мои стихи – паста в тюбике –
ароматная с антисептиком.

            А вот из другого. И это позиция скромного Большого Поэта.

Жизнь – бессмертна, всё – течёт,
то спиралью, то кругами,
для неё наш век не в счёт,
в счёт – лишь созданное нами.

            Выдающийся режиссер нашей с вами современности, Отар Иоселиани, в одном интервью сказал: «Кино - это экскремент моей жизни». Сказано эпатажно, да. Но ярко, просто и талантливо. И если отрешиться от буквального видения и воспринять эту фразу как внятную и простую метафору, - сказано блестяще.

            Любой творец поглощает окружающий его мир, впечатления, события, пейзажи, людей, слова, затем «переваривает» всё это своим «творческим желудком» и возвращает в мир в виде произведений. А вот «экскремент» это произведение в прямом смысле, или произведение, заслуживающее внимания - зависит от «творческого пищеварения» автора, то есть, от его таланта.

            Так вот, пользуясь этой довольно рискованной аналогией и перенося её на поэзию, можно смело сказать: у поэта Вячеслава Егиазарова - уникальное, высочайшего художественного уровня «творческое пищеварение».



Сергей Буртяк,
прозаик, поэт, лауреат премии «Книга года»,
член Союза писателей Москвы
Москва, 2017 г.

 

 


 


Пора, пора душою очерстветь


СОН

                                           

Опять проблемы? зависть? злость? конфликты?

Не зря идёшь ты в угол – к образам.

И не скрывай улыбкой жалкий всхлип ты,

я всё равно всё вижу по глазам.

 

Предательство друзей? подруг неверность?

С иконы грустно смотрит Божья Мать.

Тебе сегодня очень-очень скверно.

Ты не готова это понимать.

 

Пойдём на волю: к морю, в храм природы –

я на себе проверил раза три:

чтоб снять изжогу – выпей горстку соды,

чтоб снять обиду – плюнь и разотри.

 

О мудром Соломоне притчу вспомни.

«Проходит всё!». Мир создан из проблем.

И самому сегодня нелегко мне,

да, впрочем, нелегко сегодня всем.

 

Опять дилеммы! Выбрать как решенье?

Как обуздать душевный свой бедлам?

Одно я знаю: жизнь сама леченье

(она мудра!), сама предложит нам.

 

Так за ненастьем день приходит ясный.

Так за дурной идёт благая весть.

Ты душу не трави себе напрасно,

а принимай спокойно всё, как есть.

 

Недаром сон сегодня мне приснился,

что мы вдвоём под солнцем, под луной,

и глаз твоих роскошные ресницы,

как бабочки, порхают надо мной.

 

Из глаз твоих в глаза мои нисходят

тепло, лучи, любви небесной вал,

мир справедлив, приветлив, благороден

и никогда другим он не бывал.

 

Проснулся и не знаю, сон ли это,

рассвет ли за окном, сиянье дня,

но то, что это добрая примета,

сомнений не возникло у меня…

 

ПОРА, ПОРА   ДУШОЮ   ОЧЕРСТВЕТЬ…

 

Ах, как тревожно стонут провода!

Как ветер бьёт наотмашь в челюсть леса!

А за спиною – города и города,

и я, малюсенький,

                                бреду в хвосте прогресса.

О, сколько неизведанных дорог

бежит вперёд, осталось за плечами.

Я покидал родительский порог

и тосковал о нём вдали ночами.

Всё это лирика. Мир издавна брутален

и он другим не станет, всюду клин,

и всё-таки весенних ждём проталин,

и в лучшее мы верим, как ни кинь…

 

Пора, пора душою очерстветь,

исчерпана давно на нежность квота,

но почему я не могу не петь

и ожидаю почему чего-то?..

 

…Когда сияет жёлтый шар луны,

мне снятся замечательные вещи:

плывут в морях дельфины-шалуны,

и между нами – ни вражды, ни мести.

Со стаей рыб и я плыву, плыву

или лечу вслед перелётным птицам.

Где захочу – на берег выхожу –

не разделяют шар земной границы.

Давно зверьё живёт в ладу с людьми…

Проснусь…

                  Вокруг и радостно, и росно.

И всё вокруг не просто!

Так не просто,

как может быть лишь в жизни да в любви.



Виражи


Летит «жигуль» по серпантину –

всё вниз и вниз! – ущельем сжат,

в лицо – лучи! – а горы – в спину

неодобрительно глядят.

Ясна им судеб центробежность,

надежд с мечтами явен вздор,

но нами правит неизбежность

и юности лихой задор.

Мелькают знаки, скалы, сосны,

за новым видом – новый вид,

и вслед за дымом папиросным

из сердца скука прочь летит.

А ты смеёшься и смеются

уже и горы за тобой,

и невозможно разминуться

в центростремительности той.

Визжат на виражах колёса

восторг рождая, и испуг,

и словно взрыв, слепит с откоса

вид на море, возникший вдруг.

И всё! Съезжаем прямо к пляжу.

Остынь, «жигуль», коль изнемог!

Прибоя пенистая пряжа

колышется у самых ног.

Сбиваюсь я на полуфразе,

с беседки не спуская глаз:

как Чехов смог в своём рассказе

уже тогда предвидеть нас?

А горизонта нить витая

в небесный вкраплена наряд.

Над нами чайки, зависая,

как будто ангелы, парят.

И ввинчиваясь телом в воду,

взлетая в брызгах между вод,

плывём навстречу теплоходу,

но уплывает теплоход…



Давняя фотка


 

Ялта – город у моря, и

славен Ялтою Крым;

на виду акватории

мы на фотке стоим.

 

На холме Поликуровском –

колокольня, дома,

почему-то мы курим все,

как в немом синема.

 

Не ухмылки – улыбочки,

мы счастливы вполне,

наши девоньки-рыбочки

ждут- стоят в стороне

 

На плече у дружбанчика

мой лежит локоток –

перстенёчек на пальчике,

на плече пиджачок.

 

Сейнер в бухте качается,

рядом грузный плавкран,