Дорога в Нижний Городец (2)

Дата: 31-01-2018 | 15:52:29

Глава вторая

В РАБОЧИЙ ПОЛДЕНЬ

 

 

 

   I

 

O rus!

  Гораций.

      Нижний Городец –

Деревня, квинтэссенция глубинки:

Безлесный холм – заснеженный голец,

Расколотый ручьем на половинки;

Покатый вал над крышами жилищ –

Подобных крепостей и городищ

От кривичей на Псковщине в достатке.

Осады в прошлом, ныне лишь осадки

Им досаждают, сколь ни бедокурь;

Поодаль, в поле, в воздухе белесом

Три купола укрыты черным тесом,

Как будто клубни кто-то в белый куль

Насыпал и оставил на делянке.

На всю округу дальний плач тальянки

 

 

   II

 

Разносится. Прелестный уголок

Прибрежных дач, грибных узкоколеек,

Грунтовок, по которым утолок

Щебенку ПАЗ (за сорок пять копеек

От Пскова и за гривенник от Струг) –

Сутулый и квадратноскулый друг,

Усадьбами крадущийся сторожко.

Два дворника в замерзшее окошко

Втирают гололедный реагент,

Ворчит мотор, капот укутан в ватник:

Автобус ПАЗ – он ПАЗ-шестидесятник,

Очкарик-бард, чудак-интеллигент,

Наум Коржавин в панцире креветки

И корифей геологоразведки.

 

 

   III

 

Мороза гжель, рябины хохлома.

Колодцев кольца сложены коржами.

Кругом одноэтажные дома

Надстроены вторыми этажами.

За ними простираются сады.

Здесь все путем, с погодою лады:

Белеет точка – шар метеозонда.

За горизонт и из-за горизонта

Идут столбы, держась за провода,

Как бурлаки за скользкие канаты.

Идут столбы – рукасты и рогаты –

Точь-в-точь иноплеменная орда

Воителей, охотников до Пскова,

По льду, ей-богу, озера Чудского.

 

 

            IV

 

Мелькает Русь промеж соборных глав,

Несутся Подборовья и Сосновки –

Трясется Русь в автобусе, стремглав

Летя от остановки к остановке,

И пассажирам в кайф её кураж.

Тут просится классический пассаж:

Куда несешься, Русь? Но нет ответа.

«Кресты», «Кислово», «Площадь Сельсовета»,

«Крипецкое», «Заложье», наконец,

Когда уже не ждешь остановиться,

Протрет глазок в окошке рукавица:

«Торошино»? Нет – «Нижний Городец».

Дверь заскрипит, откроется страница.

Выходите? Нельзя ль посторониться?

 

 

            V

 

Неспешна жизнь в селении простом,

Размерена и невысокомерна.

Здесь сыздавна две улицы крестом,

Как водится: Труда и Коминтерна.

На первой – школа, почта, исполком,

На Коминтерна – церковь испокон;

Отечества – тут отзвук, там оттенок

И дюжина добротных пятистенок –

Степенная такая пастораль.

Чужбиной тяготясь и от безмужья,

Переселенка, родом с Оренбуржья,

Этническая немка, некто Штраль,

Сдавала угол горожанке, Нине

Арбениной, – на чистой половине

 

 

   VI

 

Большой избы по четной стороне.

Когда-то разорившиеся Штрали

Рубали шведов в Северной войне,

Затем обосновались на Урале;

Ходили в егерях и в лекарях;

При всех властях корпели в лагерях,

За этою судьбиной многотрудной

Свой промысел оставив горнорудный.

Не жаловали Штралей на Руси,

Включая тех, что вовсе обрусели, –

К октябрьской буре, к сталинской грозе ли,

К Отечественной, Господи, спаси!

Не диво, что на Псковщине порою

Чураются якшаться с немчурою.

 

 

            VII

 

У Штраль всё впрок и полон погребец,

И хата с краю – пристань нелюдиму.

Арбенина, приехав в Городец,

Жила у Штраль, без малого, всю зиму.

Когда в «рабочий полдень» хлебороб –

Рубаха-парень, не высоколоб,

Заказывал «Серебряные свадьбы»,

Наивные крестьянские усадьбы

Сияли огоньками радиол.

У Штраль, напротив, как на вечеринке,

Крутились иностранные пластинки.

Короче, странный, чуждый ореол

Из сплетен и язвительная скверна

Окутывали дом на Коминтерна.

 

 

            VIII

 

Криводорожный стружинский февраль

К закату потихонечку кренится.

Околицей, за горенкою Штраль, –

Колодезь, придорожная криница,

Почти до донца опустошена.

Однажды декабристская жена

Покинула дворянское сословье:

Ночной звонок семейное гнездовье

Разворошил. Привычный иван-чай

На тёплых стенах запсковской гостиной,

Подрамник с загрунтованной холстиной,

Работа, быт – всё разом, невзначай,

Теряло всякий смысл и ускользало

С прощальным огоньком автовокзала.

 

 

            IX

 

Последние из праздничных кутил

Устали драть натруженные глотки.

Часу в четвёртом Нину разбудил

Ворвавшийся звонок междугородки –

Тревожная обрывистая трель.

На том конце был ВИА «Ариэль»:

– Уходишь ты, тебя окликнуть можно…

И стерео-игла впилась подкожно.

– Алло?

            – …Но возвратить уже нельзя.

Из-за стекла молчала Божья матерь,

А в трубке шелестел звукосниматель,

По глянцевой окружности скользя.

На ноте ре, вот так, на полуслове

Закончился последний день во Пскове.

 

 

            X

 

Уныло нависали облака

Над кладбищем и башенкой больницы –

Форпостом Станислава Булака,

Заступником поруганной гробницы,

Квадратом белых, шахматным Е-два.

Тут Нина понимала, что едва

Уместно столь печальное соседство:

Поросшее кустарником наследство

Почивших в девятнадцатом году

И корпус интенсивной терапии.

Там, в темноте, за грех мизантропии

Три фурии, как в Дантовом аду,

Терзали молодое поколенье,

Взимая мзду за дар упокоенья.

 

 

            XI

 

Мегера, полоснув по позвонку,

Низвергла окончательно в инферно.

Когда примчалась Нина по звонку

Испуганного юного интерна,

Арбенин спал в притворе бытия.

Уже над ним басила лития;

Божественная с ним была триада:

Три Данте, три Вергилия, три ада.

А с неба серп заглядывал в трубу,

Как пьяница на донышко бутылки,

Кривя роток в загадочной ухмылке,

Предсказывая скорбную судьбу.

Крепчал мороз, темнело, и ядрёно

Январские стучали веретёна.

 

 

            XII

 

Казалось, что засвечивали кадр

Десятки фар летающей тарелки.

Раскручивали пары падекатр,

И дряхлые старухи-богаделки

Им подносили вату и шприцы.

Кудлатые, лобастые спецы

Искали доказательство бинома

В его зрачках. С бесстрастьем метронома

В висок стучали камни из пращи,

А он лежал – мертвее Голиафа.

Подрагивали стрелки полиграфа,

Трапециеобразные плащи

Скрывали в толстых складках микрофоны

И заслоняли спинами плафоны

 

 

            XIII

 

С шуршащими ловушками для мух.

Пел хор, и какофония фальцетов

На си-бемоль насиловала слух

Под перезвон пинцетов и ланцетов

В стальной посуде. Вскоре те, в плащах,

За ними пары, пращники в прыщах

Попрятали во тьму ножи и лица.

Все то, чему приспичило родиться,

Во тьме и муках было рождено.

Напротив, то, чему во тьме и муках

Под горестными ленточками в мухах

Расстаться с жизнью было суждено,

Дышало тяжело и криворото,

Опершись на постель вполоборота.

 

 

            XIV

 

На кафедрах навалом тем на ту

Особенность клинической картины:

Сознанье, погружаясь в темноту,

Сползло к подножью туфовой куртины –

Земной юдоли Лужского полка

Под верховодством батьки Булака,

Увлекшись отстраненным созерцаньем.

Казались дни и месяцы мерцаньем

Архивных черно-белых кинолент:

Паноптикум фантомов на экране –

То баба в древнерусском сарафане,

То в кителе её эквивалент.

В конце, согласно веянью науки,

Вернулись цвет и запахи, и звуки.

 

 

            XV

 

Над Стругами восток кровил, и ал

Был зев обезоруженной бойницы.

Форт – нижегородецкий филиал

Районной струго-красненской больницы

Угрюмо возвышался на холме.

Он шесть десятков лет тому вполне

Был белякам и крепостью, и штабом,

И госпиталем… Рысью по ухабам

Шла конница. Георгиевский крест

Ложился на широкий подоконник.

Врывалось утро, словно красный конник,

По лунной глади спящих койко-мест.

Под болеутоляющую горечь

Бежал, как тень, кровавый Балахович.

 

 

            XVI

 

Свет проникал под ширму медсестры,

Страдавшей от хронической простуды,

Плясали в склянках капельниц костры,

И в сестринских стучали «ундервуды»,

Как пулеметы шесть десятков лет

Тому назад. Паранойяльный бред:

Крошится плоть, и изо всех лазеек

Несется лязг затворов трёхлинеек,

Гортанный лай и скрежет челюстей;

Горячий воздух высолен и вспенен.

Евгений Александрович Арбенин –

В своей палате, коей нет пустей:

Ни шороха, ни уличного гула,

Ни к полу притороченного стула.

 

 

            XVII

 

Засохший ясень – сторож при весне –

Побеги сгрёб в колючие объятья.

Арбенин поражался кривизне

Обыденного мировосприятья.

Реальность – вот. На кой она годна?

Он кладбище увидел из окна

И крышу трёхэтажки исполкома.

Взорвав пейзаж, как жуткая саркома,

На ржавой кровле дыбился плакат:

Материализующийся и́звне,

Отчаявшийся жить при коммунизме,

Взывал рабочий к узникам палат:

«Товарищ симулянт! Долой таблетки!

Ударный труд – девятой пятилетке!»

 

 

            XVIII

 

Держась стены, он вышел в коридор,

Пролётами кружил и этажами,

Как по арене главный матадор, –

В казённой терракотовой пижаме.

Казалось, был вселенский выходной:

Спускаясь вниз, не встретив ни одной

Живой души, Евгений вышел в сени.

За стёклами больничный сад весенне

Поплыл в размытом фокусе, размяк,

Беззвучие тревожило сначала,

Потом за белой дверью зазвучало –

Передавало радио «Маяк»

Ревю четырнадцатичасовое.

В притворе разговаривали двое –

 

 

            XIX

 

Контральто и глубокий баритон,

Которым на два голоса не спеться:

Контральто, повышающее тон,

Срывалось в драматическое меццо.

Арбенин, точно чёрный теософ,

Радар потусторонних голосов,

Улавливал их импульсы и фазы,

И редкие обрывочные фразы.

И чёрт его, Арбенина, дери,

Когда б из сотен тысяч интонаций,

Частот, акцентов, тембров, аберраций,

Не то что через скважину в двери,

А сквозь пласты бетона и асфальта

Он не узнал бы этого контральто.

 

 

            XX

 

Хоть ты, уютный пазик, вгорячах

Возьми и окончательно увязни.

Шла женщина с вселенной на плечах

На эшафот жестокосердной казни.

Иль ты, палач, оружие в горсти

Усердно сжав, несчастную прости.

Но Афанасий Павлович Казарин

Как все светила, прям и светозарен.

Хотя, какая разница теперь?

В финалах хороша немая сцена.

На этажи ушла дневная смена,

Когда открылась внутренняя дверь…

И кто-то в незаклеенном конверте

Ей протянул свидетельство о смерти.

 

 

 

31 января 2018


Не конец :)

Продолжение когда-нибудь будет.

Прекрасно! Стих "Домика в Коломне" Да?  В 6-ой строфе в 4-ой строчке пропущен предлог "на".

Это перевёрнутая в рифмовке онегинская строфа в пятистопном ямбе. Домик написан октавой. Предлог вернул на место, где ему положено быть. Спасибо!

Да, Александр, Вы не зря молчали!

:)

Замечательно, впрочем, как и всегда.

P.S.

"некто Штраль" - поскольку речь идёт о женщине, м.б. (некая) было бы корректней?

Спасибо, Семён. Неизменно Вам рад.

О Штраль подумаю :)

Саша, дорогой! Замечательные стихи. Столько аллюзий, много интересного литературного материала, высокая образность. Одним словом, классика.

Искал Нижний Городец в Псковской обл., но нашёл только Большой Городец. 

Лёня, дорогой, здравствуй! Нижний Городец - собирательный образ псковской глубинки, вымышленный населённый пункт. Струги Красные - настоящий. Там гулял и свирепствовал настоящий Булак-Балахович. Спасибо за высокую оценку. Обнимаю крепко!

Твой С

- идиллия... жили же люди, а тут на тебе... :о)bg

Да, были люди в наше время. Не то что…. 

😀

Предварю отзыв небольшим замечанием.

А.Пушкин почувствовал себя поэтом после публикации 

первой своей поэмы. С этим, новым, ощущением он и отправился в Южную ссылку.

Вы тяготеете к большому жанру, в котором самое ценное, по Пушкину, желание и умение "забалтываться". Поэтому, естественно,самое интересное в Вашей поэме СЛОВО и повествователь, которому оно принадлежит. Хотя и "чужое слово" в поэме есть.

Чем же интересны повествователь и его слово?

Сначала о повествователе.

Он берёт в плен сразу: своей наблюдательностью, умением видеть парадоксы в обыденном, "в рабочий полдень", в глубинке.

Умением затеять игру с читателем: вот я иду за Пушкиным и Лермонтовым, но в любой момент я начинаю вести свою игру.

Вот я - искренний и лукавый, простодушный и хитрый, провинциал и интеллектуал, шестидесятник, как ПАЗ (!), и 

что ни на есть современный. "Псковской" и в столице не стыдно.

К тому времени, когда это понимаешь, ты уже прикован к тексту и 

упиваешься этой собственной речью повествователя.

Сюжет, конечно, движется и достаточно детективно, но не он приковывает внимание, а слово.

Слово - полнозвучно и многосмыслово.

Здесь и типично псковские "городища" (помню городище Воронич), и "голец", и улицы Труда и Коминтерна (над этим

домом Коммунистического интернационала на самом деле

навис "ореол из спленен и язвительной скверны" - перевёртыш в духе времени). Урбанистический пейзаж краток и выразителен: больница по соседству с кладбищем, плакат, видимый из окон больницы: "Товарищ симулянт! Долой таблетки! Упорный труд - девятой пятилетке!" (Это из цикла "нарочно не придумаешь"). 

А рядом с этим дивный пейзаж, и не один: "Крепчал мороз, темнело, и ядрёно / Январские стучали вретёна." "Засохший ясень - сторож при весне - побеги сгрёб в колючие объятья"  

Глава начинается в точности по-пушкински. Есть и слова "прелестный уголок", правда не там, где у Пушкина, и для другой цели. На фоне пейзажа - идёт, подобно кинохронике, история гражданской войны, упоминание о битвах на Псковской земле. 

И пейзаж обретает иные краски: в нём алеет кровь, и "степенная пастораль" обретает иной смысл.: "Над Стругами восток кровил..."  "Врывалось утро, словно красный конник..."

На этом странном фоне явление Евгения Арбенина, не погибшего в ДТП, но считающегося таковым.

Читатель, встретившись со знакомыми именами и фамилиями - Нина Арбенина и Штраль - увидит их в иных, чем ожидаемо, ролях. И это тоже элемент игры, затеянной с читателем.

Думаю, что не надо говорить о полнозвучности каждого слова, а поставленного в рифму - тем более. Это очевидно из приведённых примеров.

А.Питиримовым сделан ещё один шаг в освоении ПОЭМЫ - трудного и благодарного жанра.

С победой и дальнейших свершений.

А.М.Сапир.

Ася Михайловна, благодарю Вас за подробный разбор главы, за столь скрупулезный анализ текста. Интересное, на мой взгляд, замечание:  "Читатель, встретившись со знакомыми именами и фамилиями - Нина Арбенина и Штраль - увидит их в иных, чем ожидаемо, ролях. И это тоже элемент игры, затеянной с читателем".

Дело вот в чем: сам Лермонтов наделил некоторых персонажей "Маскарада" чужими именами: Штраль и Звездич  взяты из повести Бестужева-Марлинского "Испытание" (графиня Звездич, ротмистр Штраль). По авторитетному мнению литературоведов, и Штраль, и Звездич, и Нина Арбенина (настоящее имя которой - Настасья Павловна) - не что иное, как маскарадные маски. Я бы к этому ряду причислил и Казарина, имя и отчество которого - "перевернутое" фамусовское: Афанасий Павлович. Для меня как не специалиста в лермонтоведении, показался интересным сам факт "путешествия" некоторых персонажей (с переменой их характера и даже пола - у Лермонтова, в отличие от Бестужева: баронесса Штраль и князь Звездич) из произведения в произведение и от одного автора к другому - всё это, по Вашему точному замечанию, элементы игры с читателем. Такой прием, с одной стороны, сразу подчеркивает "литературность" сюжета и может поначалу навести на мысль о его вторичности по отношению к "оригиналу", и вот тут и начинается игра и запутывание. Не случаен ведь эпиграф, взятый из текста лермонтовского "Маскарада": Арбенина втянуть опять бы надо мне // В игру… Ключевое слово - опять.

Впрочем, всё ещё впереди. Третья часть, как мне сейчас представляется, не даст ответов на все вопросы. И не даст на главный: куда попал Арбенин? На тот свет? В город зеро? Жив он или умер в больнице или погиб еще в первой главе по дороге в Ленинград, а всё остальное - игра? В общем, если получится так, как я это вижу для себя сегодня, то получится интересно.

Еще раз благодарю и от души желаю крепкого здоровья!

Александр

Замечательно, Александр, а я и не знала о "перекличке" Лермонтов - Бестужев-Марлинский. А "игра" - это всегда интересно. Пушкин обожал её - досточно прочесть "Повести Белкина"или "Барышня-крестьянка". Когда я прочла у Пушкина: "И речка подо льдом блестит", а потом УВИДЕЛА это в одну из поездок к Пушкину, я поняла, что у него всегда за видимым слоем - другой, а может быть и третий. 

Игра, помимо прочего, даёт возможность экономно распорядиться площадью поэмы: она включает сразу несколько позиций, голосов, мнений, без долгих диалогов, а только столкнув чужое слово со словом героев.

В общем, перспектива воодушевляет.

А.М.  

"Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придёт конец. Слава безумцам, которые живут себе, как будто они бессмертны"

Отдавая себе отчёт в том, что Вы несравнимо образованней меня в литературном отношении, выскажу-таки своё мнение.

Согласен со всеми хвалебными отзывами - текст действительно завораживает своей атмосферой и если цель автора состоит в том, чтобы встать где-то на доску с классиками, то это, можно сказать, удалось. Другое дело, что данное неспешное и изобилующее достоверными деталями повествование лично меня заворожило только поначалу - возникло недоумение: зачем так подробно рассказывать о совершенно ненужной читателю псковской глубинке, о происходившем в безнадёжно психологически устаревшие советские времена? Потому что, почти всё "советское" (молодёжь выразилась бы "совковое") коллективным сознанием (так уж получилось!) ныне безотчётно отторгается. Вперёд - только вперёд! Стереотипы восприятия эпохи постмодернизма диктуют необходимость писать много короче. Да, на сайте есть ещё ценители способные такими вещами восхищаться, но ведь это "пока"! Вы же создаёте явно "нетленное" произведение, адресуетесь в будущее!  Кто через десять-двадцать лет будет читать длиннющую поэму, если в тексте нет форматного ответа на завтрашние "проклятые вопросы бытия"?

Добрый день, Сергей. По поводу вопроса "зачем". Не так давно, где-то около года назад, услышал от Говорухина (со сцены) познавательный и мудрый анекдот. Старого еврея спросили, зачем евреи делают обрезание? На что он ответил: "Ну, во-первых, это красиво".

Я к тому, что если это красиво, и если Вы сами придерживайтесь того же мнения, то вопрос "зачем" отпадает. По крайней мере, является риторическим и праздным.

Если говорить серьезно (или, как у Никулина, "почти серьезно"), то некоторые подобного рода вопросы (или ответы на "завтрашние вопросы", которых в неполном тексте нет, т.е. пока нет) должны все-таки где-то к концу разрешиться. А кто там будет через 20 лет нас с Вами читать - вообще не вопрос. С той же степенью умозрительности можно порассуждать на тему, будут ли они читать хоть что-нибудь и будет ли вообще кому читать? Это вечная тема. Прочтите, к примеру, рассказ Аверченко об эволюции русской книги - ровно о том же, о чем Вы говорите сегодня, только 100 лет назад в шутливой форме.

Когда я пишу (или Вы пишете), ни Вы, ни я, ни любой другой нормальный человек не думает о том, в какие он анналы попадет. Включается драйв и понеслась. И у читателя такой же драйв обязательно включится. И тут без разницы, в какие временные рамки поставлен сюжет, хоть в 19 век. Вовлечь читателя в свою игру - в этом задача автора.

И кто-то в незаклеенном конверте

Ей протянул свидетельство о смерти.


Кто-то находится в незаклеенном конверте?

Вопрос в стиле древней радиопередачи «русские гвозди», в которой обстёбывались любые тексты.
Ведь все же очевидно.

По этому принципу:

«Друзья Людмилы и Руслана!

С героем моего романа

Без предисловий, сей же час

Позвольте познакомить вас»

Романа без предисловий?


«Он раздевался в комнате своей,
не глядя на припахивавший потом
ключ, подходящий к множеству дверей,
ошеломленный первым оборотом.»

Ключ ошеломленный?

Именно что ключ ошеломленный. Из того же автора: "Там говорят "свои" в дверях с усмешкой скверной". Двери с усмешкой скверной.


У Пушкина чуток иначе: двусмысленный оборот начинается с другой строки, поэтому его не сразу замечаешь. Но дуаль имеет место быть и у данного автора.

Долго объяснять. Надо?

Не надо. Тут надо править, а не объяснять.

Очень Вас понимаю.