Память

Zolotaevskiy

Евгений Золотаревский

1950 - 2007

           Судьба поэта, псалмопевца, художника, сказочника Евгения Ростиславовича Золотаревского (Иоанна Рутенина – так он подписывал свои сказки) – сложилась трагически и светло. Поистине нас разобщает жизнь, нас примиряет смерть. Умеем ли мы смотреть на человека, наделённого талантом с традиционно сопутствующими ему изломами биографии, через призму вечности, иными словами, умеем ли мы прощать и любить? Талант скорбен и жертвен, он честен в своем поиске истины, поскольку это путь, предначертанный Богом каждому из нас...

             Не потому ли стихи Золотаревского легко запоминаются, что пафос его образного языка оправдан, а музыкальность и аллегоричность – заставляют перечитывать их вновь и вновь? И хочется верить вместе с поэтом «гроз ночных прозорливому слову»,  слышать «херувимов пасхального звона» и, впитывая «родного языка блаженство», видеть, что «новый стих как фреска» проступает на пожелтевшем поле осенней страницы. Стихи – мини-былины с многоголосым пространством из разных, казалось бы, поэтических измерений, ведь сочинял их сказочник.

            Парадокс нашей культуры: на фоне духовного кризиса поэта лучшее в его творчестве бывает востребовано, а личность – забвенна. Так случилось с православными сказками Иоанна Рутенина. Сказки были известны читателю – об их авторе почти ничего. Издатели получали прибыль – сказочник умирал в болезнях и нищете. Поэт был нашим современником­ – читатель думал, что автор... жил в XIX веке!..

Lipkin1

Семён Липкин

1911 - 2003

        …Не то чтоб ему было безразлично, скажем, признание Ахматовой, написавшей на дареной своей книге: она всегда слышит стихи Липкина, а однажды плакала. Или – Бродского, сказавшего в интервью, что ему «в некотором роде повезло» составить «тамиздатское» липкинское избранное. И заодно наиточнейше отметившего: Липкин пишет «не на злобу дня, но – на ужас дня». Но нечто неуклонно толкает его к самооценочной строгости, продиктованной… Чем? Да многим. Начиная с глубокой, с детства, религиозностью, кончая биографическими испытаниями. Где и долгая жизнь непубликуемого поэта, и тревоги еврейства, и война, основательно познанная: тонул на Балтике, был в Сталинграде, выходил из окружения с калмыцкой кавалерией... Наконец – огромная культура, включающая, так сказать, эстетический экуменизм (погруженность в литературу и философию Востока)...
        В одном из сильнейших липкинских стихотворений «Зола» само чудо личного воскресения неотрывно от тех, кто не воскрес, кто стал лагерным пеплом. (И не их ли смертью оплачено?) В другом – сам путь к истинному обретению Бога идет «тропою концентрационной… трубой канализационной… по всем печам, по всем мертвецким», – только тогда Бог открывается, «пылая пламенем газовен в неопалимой купине». Понимаете ли? Сама купина, евангельский, отнюдь не трагический символ, сопоставлена, даже соединена с пламенем газовых печей. Коли так, то и газовни, что ли, неистощимы?
Зацитирована фраза: после Освенцима нельзя писать стихи. Липкин пишет – как раз такие, какие можно, нужно писать. В этом победа преодоления, явленная в его поэтике…


Blazheevskiy

Евгений Блажеевский

1947 - 1999

       Еще довольно молодым человеком Евгений Блажеевский напишет стихотворение, которое потом войдет в диптих «1972», где «тайная связь ремесла с избытком и жаждою боли...» манифестируется ярко и недвусмысленно: пристальность поэта к маргинальному миру есть не что иное, как отклик на пушкинский призыв милости к падшим. Эта пристальность не любопытствующая, не возглашающая суд, но та, что вышибает слёзы и от которой перехватывает горло.

          Блажеевский выразил боль лучшей части поколения 70-х, менее всего приспособленной ко лжи, которой по точному слову Владимира Соколова было суждено «на родине как на чужбине тоской по родине болеть...». Боль эта заключалась в невозможности для русского сердца покинуть страну, где нет свободы, но есть «любовь хотя бы к этой милой русской речи, хотя бы к этой Родине несчастной».

        Крах тоталитарной системы неизбежен, но краху Отечества, его национальной идентичности поэт как солдат обязан противостоять. Провожая в 90-е (и раньше) своих друзей в земли обетованные, Блажеевский никуда не уезжает из страны, разделяет с нею ее позор и надежду на воскресение, понимая, что «уходящему Синай, остающимся Голгофа». И не только констатирует «невесело в моей больной отчизне», а вдруг - парадоксально - поет гимн той, оттепельной, а не тюремно-барачной родине, где хотя бы не было цинизма…

1428976909 lg

Леонид Губанов

1946 - 1983

       Через четверть века после смерти Леонид Губанов наконец-то был впущен в историю отечественной словесности: написанное им извлечено из столов, снято с черновиков, вычитано из папиросных сколков самиздата. Все собрано, издано тысячными тиражами, брошено в читающую публику… В общей сложности – две с лишним тысячи поэтических строк. При жизни опубликовано – двенадцать. Двенадцать строк. И те со скандалом.

        …Реминисценции из классиков рассыпаны в стихах Губанова – и буквально, и смутными отзвуками. В открытую – скорбь по убиенным советской поры, здесь Мандельштам, Цветаева, Маяковский, Гумилев, Есенин… весь мартиролог ХХ века. А в веке XIX – две жертвы Пушкин и Лермонтов.. Два резонирующих для поэта источника энергии. Предсказание собственной гибели – лейтмотив. Еще одна сквозная нить, увы, не спасительная. Напророчил. Умер в тридцать семь...

        …От предыдущего поколения  – последних мечтателей – поколение Губанова отделяет то, что оно не застало и не запомнило предвоенной действительности. Действительность страшная, но в сознании старших детей войны она застыла Раем. Раем, который можно утерять, который и был утерян – в войну. И остался – точкой отсчета. Младшие как точку отсчета получили войну и послевоенную скудость. И пьянящую обманность официально обещанного рая – коммунизма, в который следовало верить напоказ, а значит – ежемгновенно лгать. Младшие сказали “нет” и Системе, и Антисистеме. Поколение признало себя “потерянным” и ушло в “сторожа и дворники”…

Nik mayorov

Николай Майоров

1919 - 1942

        ...Еще один взмах — и он присоединяется к дружине, имя которой: «Мы». Поколение, торопя события, маркирует себя исповедниками «сорокового года». В Москве Майоров поступает в университет. Стромынка, Огаревка, Горьковка — места легендарные: общежития, библиотека. Но скоро находит дорожку к ифлийским и литинститутским сверстникам, так что на поэтических сходках, где тон определяют Слуцкий и Коган, Кульчицкий и Луконин, Наровчатов и Кауфман (уже Самойлов), «из публики» все чаще кричат:

        — Пусть почитает Майоров с истфака!

        И он читает, забирая зал:

        Пройдут века, и вам солгут портреты,

        Где нашей жизни ход изображен...

        Поразительна перекличка — с Коганом, с другими сверстниками: они не верят, что их поколение потомки запомнят в достоверности! Словно чувствуют, что их поколение — уникально! В то, какими они были на самом деле, просто не поверят: пригладят, припудрят.    Надо прорваться сквозь будущие мифы! И Майоров прорывается:

        Мы были высоки, русоволосы.

        Вы в книгах прочитаете, как миф,

        О людях, что ушли, не долюбив,

        Не докурив последней папиросы...

        Эти строчки становятся мифом! Легендой! Реальностью памяти!..