Память

1482776

Владимир Соколов

1928 - 1997

           Есть особая прочность поэтических основ: за двадцать творческих лет Владимира  Соколова не одна волна всевозможных новаций накатывала на берег поэзии. Даже старшие поэты испытывали на себе их влияние. Соколов всегда оставался самим собой, как бы не замечая ряби на воде.
            Ясное понимание великого смысла традиции – драгоценное качество поэзии Соколова. Его стихи внешне традиционные, но ни на кого не похожи, то есть независимы. Напротив, их оригинальность коренится, как раз в традиции, не позволяющей жизни и искусству расползтись, размякнуть, утратить стройность форм и естества.
            «Стихи надо читать монотонно», – говорила Анна Ахматова. В чтении Владимира Соколова есть какая-то пленительная монотонность, почти отрешенность от собственного текста. Он никогда не допускает развязности, позы, притворства, лишь изредка, в самых необходимых случаях прикасаясь к педали музыкального инструмента; не думая о впечатлении, бесстрашно произносит строку такой, какая она есть на самом деле.

            Так бывает не только, когда соловей поет. Поэзия тоже искусство пауз. Однако научиться такому искусству невозможно. Это врожденный дар, связанный прежде всего с характером мышления.

Zolotaevskiy

Евгений Золотаревский

1950 - 2007

           Судьба поэта, псалмопевца, художника, сказочника Евгения Ростиславовича Золотаревского (Иоанна Рутенина – так он подписывал свои сказки) – сложилась трагически и светло. Поистине нас разобщает жизнь, нас примиряет смерть. Умеем ли мы смотреть на человека, наделённого талантом с традиционно сопутствующими ему изломами биографии, через призму вечности, иными словами, умеем ли мы прощать и любить? Талант скорбен и жертвен, он честен в своем поиске истины, поскольку это путь, предначертанный Богом каждому из нас...

             Не потому ли стихи Золотаревского легко запоминаются, что пафос его образного языка оправдан, а музыкальность и аллегоричность – заставляют перечитывать их вновь и вновь? И хочется верить вместе с поэтом «гроз ночных прозорливому слову»,  слышать «херувимов пасхального звона» и, впитывая «родного языка блаженство», видеть, что «новый стих как фреска» проступает на пожелтевшем поле осенней страницы. Стихи – мини-былины с многоголосым пространством из разных, казалось бы, поэтических измерений, ведь сочинял их сказочник.

            Парадокс нашей культуры: на фоне духовного кризиса поэта лучшее в его творчестве бывает востребовано, а личность – забвенна. Так случилось с православными сказками Иоанна Рутенина. Сказки были известны читателю – об их авторе почти ничего. Издатели получали прибыль – сказочник умирал в болезнях и нищете. Поэт был нашим современником­ – читатель думал, что автор... жил в XIX веке!..

Lipkin1

Семён Липкин

1911 - 2003

        …Не то чтоб ему было безразлично, скажем, признание Ахматовой, написавшей на дареной своей книге: она всегда слышит стихи Липкина, а однажды плакала. Или – Бродского, сказавшего в интервью, что ему «в некотором роде повезло» составить «тамиздатское» липкинское избранное. И заодно наиточнейше отметившего: Липкин пишет «не на злобу дня, но – на ужас дня». Но нечто неуклонно толкает его к самооценочной строгости, продиктованной… Чем? Да многим. Начиная с глубокой, с детства, религиозностью, кончая биографическими испытаниями. Где и долгая жизнь непубликуемого поэта, и тревоги еврейства, и война, основательно познанная: тонул на Балтике, был в Сталинграде, выходил из окружения с калмыцкой кавалерией... Наконец – огромная культура, включающая, так сказать, эстетический экуменизм (погруженность в литературу и философию Востока)...
        В одном из сильнейших липкинских стихотворений «Зола» само чудо личного воскресения неотрывно от тех, кто не воскрес, кто стал лагерным пеплом. (И не их ли смертью оплачено?) В другом – сам путь к истинному обретению Бога идет «тропою концентрационной… трубой канализационной… по всем печам, по всем мертвецким», – только тогда Бог открывается, «пылая пламенем газовен в неопалимой купине». Понимаете ли? Сама купина, евангельский, отнюдь не трагический символ, сопоставлена, даже соединена с пламенем газовых печей. Коли так, то и газовни, что ли, неистощимы?
Зацитирована фраза: после Освенцима нельзя писать стихи. Липкин пишет – как раз такие, какие можно, нужно писать. В этом победа преодоления, явленная в его поэтике…


Blazheevskiy

Евгений Блажеевский

1947 - 1999

       Еще довольно молодым человеком Евгений Блажеевский напишет стихотворение, которое потом войдет в диптих «1972», где «тайная связь ремесла с избытком и жаждою боли...» манифестируется ярко и недвусмысленно: пристальность поэта к маргинальному миру есть не что иное, как отклик на пушкинский призыв милости к падшим. Эта пристальность не любопытствующая, не возглашающая суд, но та, что вышибает слёзы и от которой перехватывает горло.

          Блажеевский выразил боль лучшей части поколения 70-х, менее всего приспособленной ко лжи, которой по точному слову Владимира Соколова было суждено «на родине как на чужбине тоской по родине болеть...». Боль эта заключалась в невозможности для русского сердца покинуть страну, где нет свободы, но есть «любовь хотя бы к этой милой русской речи, хотя бы к этой Родине несчастной».

        Крах тоталитарной системы неизбежен, но краху Отечества, его национальной идентичности поэт как солдат обязан противостоять. Провожая в 90-е (и раньше) своих друзей в земли обетованные, Блажеевский никуда не уезжает из страны, разделяет с нею ее позор и надежду на воскресение, понимая, что «уходящему Синай, остающимся Голгофа». И не только констатирует «невесело в моей больной отчизне», а вдруг - парадоксально - поет гимн той, оттепельной, а не тюремно-барачной родине, где хотя бы не было цинизма…

1428976909 lg

Леонид Губанов

1946 - 1983

       Через четверть века после смерти Леонид Губанов наконец-то был впущен в историю отечественной словесности: написанное им извлечено из столов, снято с черновиков, вычитано из папиросных сколков самиздата. Все собрано, издано тысячными тиражами, брошено в читающую публику… В общей сложности – две с лишним тысячи поэтических строк. При жизни опубликовано – двенадцать. Двенадцать строк. И те со скандалом.

        …Реминисценции из классиков рассыпаны в стихах Губанова – и буквально, и смутными отзвуками. В открытую – скорбь по убиенным советской поры, здесь Мандельштам, Цветаева, Маяковский, Гумилев, Есенин… весь мартиролог ХХ века. А в веке XIX – две жертвы Пушкин и Лермонтов.. Два резонирующих для поэта источника энергии. Предсказание собственной гибели – лейтмотив. Еще одна сквозная нить, увы, не спасительная. Напророчил. Умер в тридцать семь...

        …От предыдущего поколения  – последних мечтателей – поколение Губанова отделяет то, что оно не застало и не запомнило предвоенной действительности. Действительность страшная, но в сознании старших детей войны она застыла Раем. Раем, который можно утерять, который и был утерян – в войну. И остался – точкой отсчета. Младшие как точку отсчета получили войну и послевоенную скудость. И пьянящую обманность официально обещанного рая – коммунизма, в который следовало верить напоказ, а значит – ежемгновенно лгать. Младшие сказали “нет” и Системе, и Антисистеме. Поколение признало себя “потерянным” и ушло в “сторожа и дворники”…