Морис Роллина Дождь и др., 164-169-е.

Дата: 04-12-2010 | 03:23:54

Морис Роллина Дождь, 164-е.
(Перевод с французского).

Мотается клубок из жидких волокон,
и льётся с неба дождь, тоскливо и нелепо;
а снизу - наш Париж, вопящий Вавилон,
и весь небесный свод - не веселее склепа.

Я движусь под дождём вдоль гулких эстакад,
по грунту и камням дорог любого рода.
На череп льёт вода. В мозгу бушует ад.
Меня знобит, но я не прерываю хода.

С дождём невольно слит настрой немолчных грёз,
и я под ним бреду, сражаясь с жижей хлюпкой.
С дороги хлещет грязь от тысячи колёс,
а я не расстаюсь с моей привычной трубкой.

По мне дожди - мигрень, не разберёшься чья.
Они спадают вниз безрадостно и косо.
Париж - слезливый монстр, он плачет в три ручья.
А у меня к дождю пристрастные вопросы.

Я вовсе не смущён людскою толкотнёй.
В ней мне мои друзья - из бодрых и угрюмых -
с правдивым видом лгут, забавя болтовнёй,
но мне не до того: я в бесконечных думах.

Мои глаза черствы, полны своих забот.
В хожденье взад-вперёд я не смотрю на зубки,
на бойкие прыжки ботиночек и бот.
Мне не тревожат чувств подобранные юбки.

Мне кажется, Париж походит на погост.
От скорбности небес, вдобавок, сам недужу,
и желчные стихи свищу себе, как дрозд,
и лезу невзначай то в водосток, то в лужу.

В бесовской толчее сплошная непроглядь.
Здесь сложный лабиринт и спутались дороги.
Как мне ни тяжело, приходится дышать
во влажном и густом, почти что жидком смоге.

В поэзии моей частенько тон жесток:
о горестном твержу да роюсь в нездоровом.
Мне дождь - всегда сродни и много раз помог:
его смертельный шарм созвучен с горьким словом.

Maurice Rollinat La Pluie, 164-e.

Lorsque la pluie, ainsi qu’un immense echeveau
Brouillant а l’infini ses longs fils d’eau glacee,
Tombe d’un ciel funebre et noir comme un caveau
Sur Paris, la Babel hurlante et convulsee,

J’abandonne mon gite, et sur les ponts de fer,
Sur le macadam, sur les paves, sur l’asphalte,
Laissant mouiller mon crane ou crepite un enfer,
Je marche a pas fievreux sans jamais faire halte.

La pluie infiltre en moi des reves obsedants
Qui me font patauger lentement dans les boues,
Et je m’en vais, rodeur morne, la pipe aux dents,
Sans cesse eclabousse par des milliers de roues.

Cette pluie est pour moi le spleen de l’inconnu :
Voila pourquoi j’ai soif de ces larmes fluettes
Qui sur Paris, le monstre au sanglot continu,
Tombent obliquement lugubres, et muettes.

L’eternel coudoiement des pietons effares
Ne me rvolte plus, tant mes pensers fermentent :
A peine si j’entends les amis rencontres
Bourdonner d’un air vrai leurs paroles qui mentent.

Mes yeux sont si perdus, si morts et si glaces,
Que dans le va-et-vient des ombres libertines,
Je ne regarde pas sous les jupons trousses
Le gai sautillement des fringantes bottines.

En ruminant tout haut des poemes de fiel,
J’affronte sans les voir la flaque et la gouttiere ;
Et melant ma tristesse a la douleur du ciel,
Je marche dans Paris comme en un cimetiere.

Et parmi la cohue impure des demons,
Dans le grand labyrinthe, au hasard et sans guide,
Je m’enfonce, et j’aspire alors a pleins poumons
L’affreuse humidite de ce brouillard liquide.

Je suis tout a la pluie ! A son charme assassin,
Les vers dans mon cerveau ruissellent comme une onde :
Car pour moi, le sondeur du triste et du malsain,
C’est de la poesie atroce qui m’inonde.

Морис Роллина Зубы, 165-е.
(Перевод с французского).

Прошло немало лет, и в память лезут грубо
те самые, как снег, сверкающие зубы.
Но хищною и злой была та белизна,
по-колдовски странна, коварна и страшна.
Те зубы, без прикрас, без чисток и починок
хранили свежесть, блеск и девственность кувшинок.
Они могли сиять во мгле мутнейших сред,
где копоть и туман, где был невиден свет.
Они могли сверкнуть, открывшись при дыханье,
как молния в ночи, любой своею гранью.
У них всегда был свеж и сладок аромат.
Он скрашивал и вздох, и поцелуй, и взгляд.
Когда смыкались их прекрасные аркады,
то голос издавал особые рулады:
в них были острый скрип и мерные рывки,
и лёгкий влажный плеск, и тихие свистки.
Казалось, предо мной алмазы и опалы,
так их краса меня обычно впечатляла !
В них так, как по утрам на венчиках у роз,
сиял янтарный цвет благоуханных рос.
Строй косточек смотрел из дёсен не без дела -
ловка была кусать жемчужная капелла !
Гордилась красотой в растворе алых уст.
Любила пожевать. Был слышен дружный хруст.
Меня не раз влекло желанье, интригуя
коснуться до зубов во время поцелуя,
чтоб истребить во мне гнетущую тоску.
А те могли куснуть, подобно мертвяку...
Мне чудилось: земля, в которой погребали,
как ржавчина, язвит красу зубной эмали.
А челюсть мертвеца - улыбчива на вид:
куснула, и ничто её уж не гневит...

Те зубы, веселясь, не гнались за причиной.
Забавиться могли хоть коркой апельсинной,
то прутик пожуют, то нитку, то изюм,
стараясь лишь о том, чтоб был потише шум.
Жевали финики, миндаль, фундук, цукаты, -
как мышки, что крадут, когда голодноваты,
стараясь разорить чужой богатый схрон,
чтоб не особо как заметен был урон.

А зубы ели всё, чей вкус для них был сладок.
Перевели вагон ванильных шоколадок.
Накушались безе, потом задорней всех
любили расточать весёлый юный смех.
Но вздумав заблистать, не обнажая дёсен,
менялись сразу так, что вид их был несносен.
Казалось, скажут: "Прочь !". А вслед прикрикнут: "Шасть !" -
и станут сразу злы, как дьявольская пасть,
способная сожрать людскую плоть без перца,
с желаньем впиться мне, должно быть, сразу в сердце.
В них ненависть была, был ужас и сарказм.
Лишь глянут на меня - во мне сердечный спазм.

О адский ряд зубов ! Их наглая циничность
старалась показать во взгляде ироничность.
В том взоре был укус, способность, не дрожа,
пронзить меня насквозь с решимостью ножа.

Maurice Rollinat Les Dents, 165-e.

Je les revois a des epoques reculees
Ces merveilleuses dents, froides, immaculees,
Et qui se conservaient sans toilette ni fard
Dans la virginite blanche du nenufar.
Le fait est que ces dents йtaient surnaturelles
A force de blancheur et de clarte cruelles,
Et que dans les recoins les plus fuligineux
Elles avaient encore un reflet lumineux
Comme un eclair lointain, la nuit, dans une plaine ;
Et puis, au frolement continu d’une haleine
Qui musquait le soupir, la phrase et le baiser,
Elles passaient leur vie a s’aromatiser !
Joignant le plus souvent leurs mignonnes arcades,
Elles rendaient la voix grincante par saccades
Avec je ne sais quoi d’humide et de siffleur.
Comme dans le calice embaume de la fleur
On voit luire au matin des perles de rosee,
Ainsi dans cette bouche indolente et rosee
Elles m’apparaissaient, opale et diamant,
Dont mon oeil emportait un йblouissement.
Oh ! quand, jolis bijoux des gencives si pures,
Ces petits os carres, habiles aux coupures,
Plutot faits pour trancher que pour macher, brillaient
Dans l’entre-baillement des levres qui riaient,
Que de fois une envie inquiиte et farouche
M’a pris de les humer aussi comme la bouche,
Et d’y faire dormir le chagrin qui me mord !
Ainsi que sur les dents d’une tete de mort,
J’imaginais deja la rouille de la terre
Sur la mate paleur de cet email dentaire ;
Je voyais la machoire horrible ricanant
Dans une biere, et puis a la fin s’egrenant.
Elles perdaient parfois leur attitude etrange
Quand elles s’amusaient d’une ecorce d’orange,
D’un brin d’herbe ou de fil, d’une paille, d’un fruit,
Ou quand elles faisaient craquer a petit bruit
Les amandes, les noix, les marrons, l’angelique,
Dans un grignotement de souris famelique.
En tout lieu, raffinant le meurtre et le degat
Elles martyrisaient longuement le nougat,
Massacraient les gateaux, et lentes et calines
Se delectaient au gout vanille des pralines.
Ces quenottes alors prenaient un air mutin
Et s’epanouissaient dans un rire enfantin.
Quand elles miroitaient sans montrer leurs gencives,
Elles etaient toujours funebres et pensives,
Semblant me dire : « Avance ! » ou me dire : « Va-t’en ! »
Ou bien, dignes d’orner la bouche de Satan,
Comme en arret devant une pature humaine,
Mon pauvre coeur peut-etre ! Une couche de haine,
De sarcasme et d’horreur y venait adherer
Quand elles se mettaient a me considerer,
Ces infernales dents, ces adorable niques
Qui se faisaient un jeu de paraitre ironiques,
Dont le regard etait morsure, et qui le soir
Avaient le froid sinistre et coupant du rasoir.

Морис Роллина Портрет, 166-е.
(Перевод с французского).
Посвящено Фернану Демулену*.

Её родная мать была больной и нищей.
С рождения дитя кормили вредной пищей.
Ей доставалась кровь с отравой в молоке.
Жила в нечистоте, в застуженном мирке,
и стала так тоща, что сквозь её грудину
любой мог заглянуть в больную середину.
Мамаша там могла все рёбра сосчитать,
но девочка росла, дивя людей и мать.
Со временем ушла отчаянная зыбкость.
Она приобрела и шарм, и козью гибкость.
Расширилась в плечах, и стали: бюст - видней,
весь стан её - стройней и бёдра - посильней.
Концы её грудей прокалывали платье,
а бледность губ и лик с зелёною печатью
потом придали ей столь странные черты,
что в них пробился блеск спектральной красоты.
Над бедной головой, где скучились сумбуры,
рассыпался каскад волшебной шевелюры.
В ней был густой эбен, была голубизна,
и вместе с тем цвела лиловая волна.
В причудливости всей расцветки бесподобной
вид той копны дивил мистичностью загробной.
А взор девичьих глаз смотрел на страшный мир,
как влажный из-за слёз сверкающий сапфир.
Такой предсмертный взгляд, взирающий на вещи,
на свет и на людей - тоскливо и зловеще.

Maurice Rollinat Le Portrait, 166-e.
A Fernand Desmoulin.

Elle teta la vie au sein d’une pauvresse.
Des le maillot, elle eut l’abominable ivresse
D’un lait sanguinolent et presque veneneux.
L’air froid d’un gite infect aux murs fuligineux
Granula ses poumons en gelant sa poitrine ;
A travers sa peau, mince et navrante vitrine,
Sa mere put compter ses pauvres petits os.
Elle a grandi pourtant : lamentables fuseaux,
Ses membres rabougris et ronges par la fievre
Se durcissent avec des souplesses de chevre,
L’epaule s’elargit, le buste emacie
S’allonge sveltement sur des hanches d’acier ;
Le sein s’est aiguisй jusqu’a piquer ses hardes,
Et sa figure verte aux levres si blafardes
Prend la vague stupeur et l’apre etrangetй
D’une melancolique et spectrale beaute.
De son crane fluet ou grouillent les detresses
Jaillissent des cheveux fantastiques, sans tresses,
Fouillis d’ebene, epais, tordus, fous, au reflet
Tour a tour diapre, bleuatre et violet,
Ayant de ces frissons inconnus a la terre,
Criniere d’outre-tombe ou flotte le mystere.
Et ses yeux par l’horreur sans cesse ecarquilles,
Saphirs phosphorescents, douloureux et mouilles,
Qui se meurent d’ennui dans leur cercle de bistre,
Ses yeux ont maintenant une splendeur sinistre !

Справка.
*Фернан Демулен (1853-1914) - известный французский художник, друг многих знаменитостей, в том числе писателей. Написал портреты В.Гюго, Э.Золя, Пуаекаре,
Ферри. В Эрмитаже выставлен коронационный портрет Николая II в мантии, написанный
Ф.Демуленом в 1896 г. В 1900-1902 гг. К.Демулен увлёкся спиритизмом и выставлял
трёхминутные зарисовки своих медиумических видений. Его родные места: Javerlhac,
Jumilhac. Умер в Венеции.


Морис Роллина Джоконда, 167-е.
(Перевод с французского)
Посвящено Гастону Бетюну*.

Пытливые глаза, в которых холод стали,
и ярый жар огня, и бархатная гладь.
Портрет не устаёт, стремясь околдовать
ущербной красотой с крупицею печали.

Я разгадал болезнь, что лечится едва ли.
Мной узнан был вампир, коварный хищный тать,
чарующий сердца затем, чтоб растерзать,
целующий в уста, чтоб те потом завяли.

Смотря на тот портрет, я сразу цепенел,
впадал в тоску и дрожь и был белей, чем мел;
и гасла мысль моя в работе бесполезной.

Перед усмешкой губ той женщины-змеи
и взгляды расплылись, и помыслы мои
повисли как туман над беспощадной бездной.

Морис Роллина La Joconde, 167-е.
A Gaston Bethune*.

Le mystere infini de la beaute mauvaise
S’exhale en tapinois de ce portrait sorcier
Dont les yeux scrutateurs sont plus froids que l’acier,
Plus doux que le velours et plus chauds que la braise.

C’est le mal tenebreux, le mal que rien n’apaise ;
C’est le vampire humain savant et carnassier
Qui fascine les coeurs pour les supplicier
Et qui laisse un poison sur la bouche qu’il baise.

Cet infernal portrait m’a frappe de stupeur ;
Et depuis, a travers ma fievre ou ma torpeur,
Je sens poindre au plus creux de ma pensee intime

Le sourire indecis de la femme-serpent :
Et toujours mon regard y flotte et s’y suspend
Comme un brouillard peureux au-dessus d’un abime.

Справка.
*Гастон Бетюн (1857-1897) - художник-акварелист, нарисовавший незабываемый портрет
поющего Мориса Роллина. Внешность самого художника сохранила бронзовая плакетка на стеле (кладбище d'Auteuil). Из его акварелей: "Bateau en chantier sur la plage de Pagli", 1880. "Quai de Londres", 1890.

Морис Роллина Химера, 168-е.
(Перевод с французского).
Посвящено Жоржу Гурдону*.

Он будто претерпел какой-то сбой в судьбе...
Когда пришёл ко мне, размахивал руками,
взволнованно взглянул широкими глазами
и начал свой рассказ: "Так вот, представь себе:

Я наудачу шёл, гуляя, как обычно,
был погружён в себя, меня замучил сплин.
Мне мнилось, будто я бреду совсем один,
хоть плотная толпа вокруг хрипела зычно.

Фантазия моя катила свой клубок,
в ней в тысячах картин плыл ужас инфернальный,
и куча облаков, как саван погребальный,
накрыла весь поток иллюзий и тревог.

Но вскоре, дав простор мечтательности сладкой,
я всё же одолел расстройство и тоску,
и, - призраком - летя в прозрачнейшем шелку,
красавица всплыла с кошачьею повадкой.

Должно быть, я для всех стал странен и смешон:
сомнамбулой, кого, не в срок, луна смутила,
быть может, мертвецом, восставшим тиз могилы,
настолько был своим виденьем поражён.

Стряхнув всю тяжесть бед, что в плен её забрали,
моя душа рвалась с земли на небеса,
готовая скорей оставить телеса,
чтоб тут же воспарить к моей волшебной крале.

Вдруг около меня в тот несравненный миг
разлился аромат такой густой и острый,
букет его был столь особенный и пёстрый,
что вновь мой шалый дух к костям моим приник.

Жара пекла сильней, чем где-нибудь на пляже,
я выпучил глаза, как обречённый бык:
в толпе, невдалеке, по скверу напрямик,
шагала - наяву - та женщина из блажи.

Та самая на вид, и талия тонка.
Хоть не в прозрачной розовой одежде,
но вся, как есть, уже увиденная прежде -
с изящностью зверька: ужа, не то вьюрка.

Хоть я её пока мог видеть только сзади,
но снова в ней нашёл тот странный шарм и тон,
что в той, другой ! И я был восхищён.
Казалось, я в саду на лёгком променаде.

Волнуясь, я связал помнившийся кумир,
волшебную мечту с реальной дамой ходкой,
плывущей предо мной в толпе рыскучей лодкой,
зовя меня с собой в иной, в нездешний мир.

Хотел, вскричав, позвать её среди бедлама.
Толкался и бежал в проклятой суетне:
"А ну ! Остановись ! Зачем, явившись мне,
ты спряталась в толпе ? Ты мне нужна !" - а дама

вдруг обернулась. Ах ! Ищи сто лет подряд,
но больше не сыскать таких живых скелетов !
Она была как Смерть, страшнее всех портретов,
рисующих порок, болезни и распад.

Обветренный загар, пахнувший адской серой.
Гармошка жабьих век на мертвенных глазах.
Костлявое лицо, внушающее страх.
Воистину, в толпе я встретился с Химерой !"

Maurice Rollinat La Chimиre, 168-e.
A Georges Gourdon*.

Il avait l’air hagard quand il entra chez moi,
Et c’est avec le geste apre, la face ocreuse,
L’oeil demesurйment ouvert, et la voix creuse
Qu’il me fit le recit suivant : Figure-toi

Que j’errais au hasard comme a mon habitude,
Enroule dans mon spleen ainsi qu’en un linceul,
Ayant l’illusion d’etre absolument seul
Au milieu de l’opaque et rauque multitude.

Fils de ma dangereuse imagination,
Mille sujets hideux plus noirs que les tenebres
Defilaient comme autant de nuages funebres
Dans mon esprit gorge d’hallucination.

Peu a peu cependant, maitrisant la nevrose,
J’evoquais dans l’essor de mes reves calins
Un fantome de femme aux mouvements felins
Qui voltigeait, tout blanc sous une gaze rose.

J’ai du faire l’effet, meme aux passants blases,
D’un fou sur qui l’acces somnambulique tombe,
Ou d’un enterre vif йchappe de la tombe,
Tant j’ouvrais fixement mes yeux magnetises.

Secouant les ennuis qui la tenaient captive
Mon ame tristement planait sur ses recors,
Et je m’affranchissais de mon odieux corps
Pour me vaporiser en brume sensitive :

Soudain, tout pres de moi, dans cet instant si cher
Un parfum s’eleva, lourd, sur la brise morte,
Parfum si colore, d’une strideur si forte,
Que mon ame revint s’atteler a ma chair.

Et sur le boulevard brule comme une greve
J’ouvrais des yeux de boeuf qu’on mиne a l’abattoir,
Quand je restai cloue beant sur le trottoir :
Je voyais devant moi la femme de mon reve.

Oh ! c’etait bien son air, sa taille de fuseau !
A part la nudite miroitant sous la gaze,
C’etait le cher fantome entrevu dans l’extase
Avec ses ondoiments de couleuvre et d’oiseau.

Certes ! je ne pouvais la voir que par derriere :
Mais, comme elle avait bien la meme etrangete
Que l’autre ! Et je suivis son sillage enchante,
Dans l’air devenu brun comme un jour de clairiere.

Je courais, angoisseux et si loin du reel
Que j’incarnais deja mon impalpable idole
Dans la belle marcheuse au frisson de gondole
Qui glissait devant moi d’un pas surnaturel.

Et j’allais lui crier dans la cohue infame,
Frappant et bousculant tout ce peuple hai :
« Je viens te ressaisir, puisque tu m’as jailli
Du coeur, pour te meler aux passants ! » quand la Dame

Se retourna soudain : oh ! je vivrais cent ans
Que je verrais toujours cet ambulant squelette !
Veritable portrait de la Mort en toilette,
Vieux monstre feminin que le vice et le temps,

Tous deux, avaient tanne de leurs terribles hales ;
Tete oblongue sans chair que moulait une peau
Sepulcrale, et dont les paupieres de crapaud
Se recroquevillaient sur des prunelles pales !

Справка.
*Жорж Гурдон (1852-1915) - поэт. Издал в 1891 г. книгу "Le Sang de France". В 1896 г. -
драматическую поэму "Guillaume d'Orange". В 1901 г. книгу "Chansons de Geste et Poemes
Divers". Вот его строки о цветах французского национального флага:
Les trois couleurs.
Les connais-tu, les trois couleurs,
les trois couleurs de France ?
Celles qui font rever les coeurs
de gloire et d'esperance ?
Bleu celeste, couleur du jour,
rouge de sang, couleur d'amour,
blanc, franchise et vaillance.

Синий - небесный цвет, цвет дня. Красный - цвет крови, цвет любви. Белый - цвет
открытой души и доблести. Те же цвета - и в российском флаге.

Морис Роллина Безумие, 169-е.
(Перевод с французского).

Творец развала тарантул
затеял козни без промашки.
И разум потирает ляжки,
как из-под них утащат стул.

Едва зачнут разини гул,
как все в смирительной рубашке.
Творец развала тарантул
затеял козни без промашки.

А Смерть до выворота скул
смеётся в адской каталажке,
смотря, как всех гоня к кондрашке,
мозги в тенета затянул
творец развала тарантул.

Maurice Rollinat La Folie, 169-e.

La tarentule du chaos
Guette la raison qu’elle amorce.
L’Esprit marche avec une entorse
Et roule avec d’affreux cahots.

Entendez hurler les manchots
De la camisole de force !
La tarentule du chaos
Guette la Raison qu’elle amorce.

Aussi la Mort dans ses caveaux
Rit-elle a se casser le torse,
Devant la trame obscure et torse
Que file dans tous les cerveaux
La tarentule du chaos.





Отличный стих. Вы мастер:)