пыльца карандаша

Дата: 02-04-2013 | 17:26:51



III


                    В облаков небесной храмине
                    шли по зауми экзамены…



                    1

На перекрёстке ль пропасть,
жестом, угрюмо капризным,
веку в раскрытую пасть
кинув щепоть укоризны…
В мёртвых ли травах лежать –
в запахах выцветшей жизни –
вылежав право стяжать
горечь в небесной отчизне.
Знаю, на Страшном Суде
буду – молчаньем отброшен –
напоминать сам себе
о воскресении прошлом,
никнуть, в свой ад нисходить…
Только хватило бы слуха
скорбным молчаньем раскрыть
книгу скорбящего духа.


                    2

День ото дня всё глуше крики чаек.
Сырой туман все звуки поглощает.

Всё тише поступь времени.
Неслышно
приходят и уходят вещи, люди…
У них нет тени.
Только осязанью
я доверяю.

– Стало быть, не призрак, –
я говорю себе,
погладив кошку,
потрогав ветку
и – твою улыбку…

– Вот наш автобус с ясными глазами,
что перевозит души сквозь туман.


                    3

Солнце. Время течёт.
Лечит или калечит?
Где тот гамбургский счёт?
Человек не перечит.
Он лежит, как лежал, –
огуречик на пляже,
и малиновым стал
от предплечий до ляжек.

На песчаной бахче
возлежат и другие,
как и он, вообще
абсолютно нагие.
Дар, а может – удар.
Знать бы, что ожидает.
Этот – молод. Тот – стар.
Ветер книгу листает.

Как запечный сверчок,
как беспечный кузнечик,
как печник-старичок,
мастер дымных колечек,
каждый сам создаёт
эфемерное нечто
и надеется, что
где-то рядом с ним – вечность.

Высоко-высоко
самолёт в небе тает.
И растаял
               легко…

Так душа отлетает.


                    4

Женщина пахла рыбой,
                           водорослями
                                        и солью.
Женщина пахла морем,
                           это понравилось мне.

– Хочешь, – она спросила, –
                           мы поплывём и вместе
лунной дорожкой этой
                           выберемся к луне?! –
Властно переспросила:
                           – Хочешь?

                           Моё молчанье
было почти согласье,
                           было почти что звук.

Даже не сбросив платья,
                           быстро шагнула в волны,
не оглянувшись даже,
                           медленно поплыла.

Вот уже третьи сутки компас в песке ищу я,
тупо смотрю на ласты, трогаю акваланг…

Это её подарок, это моя надежда.
Только инструкция – где же?

В море с собой взяла.


                    5

Чреда вразнобой наклонённых столбов.
Случайный прохожий, впейзаженный заживо
попутчиком бабочек-мотыльков,
в плаще, спешным ветром
небрежно разглаженном,
легко мог за ангела даже сойти,
но
слишком нелепая эта “болонья”…
Тихо летит. И мы тоже летим.
Какая-то местность. Россия? Япония?
В реальности разница явная есть
для тех, кто по белому свету слоняется.

Любитель гравюр знает, что предпочесть,
но в праведность это едва ли вменяется.


                    6

Доктор, доктор,
где твой ножик?

Две берёзки у скамейки,
как сестрицы, что ждут брата.

Не спеша,
в карман халата
сунув маску с хлороформом,
доктор вышел на прогулку.

Доктор выполнил три нормы,
и уже остановиться
он не может.

Вынув скальпель,
долго режет по скамейке
нечто римски-цифровое,
счёт ведя неумолимо
всем, кого не отпускает.

За порочным кругом жизни
свято место нынче пусто.

Доктор дело понимает.

И ему
ужасно грустно…


                    7

Сентябрь-Матисс дремотно-золотист,
мажорно-лиственен, и тлен благоуханен,
листвы дыханьем правит Ференц Лист,
В словах двоится Игорь Северянин.
Молчанья золото сгорает на лету –
я многолепетно-жеманен,
как нежно я Вас под руку веду,
как взор Ваш чутко-женственно чуть странен.

Вы вся – как свет, Вы – осени портрет,
она и Вы – как сёстры… Что добавить?

Меня!

            И мы составили букет:
в хрусталь словесности жаль ставить…


                    8

Прикоснись мозольной правдой рук
к моему лицу –
шершавы, грубы…
Я не верю в то, что скажет звук,
и не слушаю, что шепчут губы.
Не таись… Жестоко улыбнись
холодящей жути безмятежной
тверди неба,
по которой – в жизнь,
как по льду,
идём
над нашей бездной.


                    9

Ты помнишь?
Дверь, крыльцо и дождь лил…
Восторженной печали бред.
Как мы, обняв друг друга,
сохли,
любви сказав
и “да”,
и “нет”…
Как полумрак, храня истому
цветущей липы,
отвердел
и весь вошёл в ограду,
к дому,
и принял форму наших тел.
Так
потемневший лик иконы
таит неугасимый свет.
То были мы –
и
дождь,
и
кроны,
и
мокрый, весь в слезах,
букет…


                    10

Про-
         щаль-
                    ный
                             дар Феба –
                                                   вечернее небо…
Дня тени всё дальше и дальше бежали –
в сиреневых далях, сиренью дышали…
Закатная туча в прудах лиловела,
легко отступая к последним пределам,
неона огнём догорая, и тлела.

А месяц
                 по лужи мерцающей кальке
скользнул неуклюже хрустальной сандалькой,
и золушкой в золотце вмиг обернулась
берёзка над лужицей…
                                           Небо
                                                    качнулось!

Просыпались звёзды –
                                           коснусь их…
                                                                   ус-
                                                                        та-
                                                                              ми!
Так совестно –
рядом
скри-
          петь
                  са-
                       по-
                              га-
                                  ми…


                    11

Вы столь возвышенно печальны,
что мой апрельский птичий лик
в Вас оскорбляет жизни тайный,
непостижимый мне язык.
Вы столь светлы глубоким взглядом…
Как перед омутом стою!
Мне ничего от Вас не надо,
я умираю: я люблю.

Перегорит ли это чувство?
Дорогу жизни озарит?..
Как мне при Вас предельно грустно:
за грусть душа благодарит.


                    12

Твоя рука
ласкает
облака.
Моя,
изнанки листьев лопуха
касаясь,
как пушистых гениталий,
вмиг
засыпает.
Рядышком притих
кузнечик верещавший:
этот псих
устроил домик
из твоих сандалий.
Вот ветерок
принёс издалека
морское нечто.
Как бы свысока,
рисует пастушков
для пасторали
Судьба…

И да хранит её рука
наш час –
на расстоянии
плевка
от
пасти
огнедышащей
Морали.


                    13

Пасут овец босые дети
и из копытца воду пьют.
вокруг кузнечики снуют,
малиновка звенит о лете.

Так солнцу лето предстоит,
так щедро небо землю греет,
так всё цветёт и зеленеет,
что сердце пчёлкою парит.

Как слюдяной витраж крыла
в чуть выпуклых прожилках нежных
ему идёт! Как безмятежно
лазурь на ширь земли легла!

Белеет облако ли, храм…
Как отыскать к Нему дорогу
(всегда неведомому Богу)?..
К каким идти поводырям?..

А овцы, что холмом бредут,
вот-вот сольются с облаками.
И дети машут им руками
(мол, отпускаем!) и поют…

И – исчезают в щебетанье
за старой яблоней, в раю…


                    14

Как хмурилось утро. День сер, бесконечен.
Ещё беспробудней насупился вечер.
Ночь, чёрною тушею, трудно дышала.
Бесцветное утро опять выползало.

В избе, почерневшей, в четыре окошка,
старуха живёт да блудливая кошка –
чего ни оставишь под кружкой на блюде,
разнюхает, камушек скинет, добудет.

Всего удивительней – всюду здесь мыши.
Но кошка не ловит, в упор их не слышит.
И бабка за ржавой идёт мышеловкой
к соседке Тамарке, беспутной воровке
(доску надломила с угла, у сарая,
и в щель кочергою поленья таскает).

Смирялася бабка пред хитрою силой,
но щель каждый вечер с молитвой кропила.

И вот у Тамарки проснулася совесть:
о ближнем подумать решилася, то есть –
на праздник Николы с бутылкою водки
явилась и банкою пряной селёдки.

И бабка сказала:
                             – С таким угощеньем
забудем о прошлом! Займёмся спасеньем.

С тех пор каждый вечер, свечу зажигая,
акафист Николе с Тамаркой читают…


                    15

Асфальт и воздух. Городской пейзаж,
исполненный мерцанием графита:
художник обломил свой карандаш,
тончайшей пылью полотно осыпав.

Речная дымка облекает в плоть
и самый воздух. Томно розовея,
вздыхают липы. Как дурная кровь,
река ползёт огромным тёмным змеем.

Она берёт в охват, в полукольцо,
гранит, и мрамор, и бетон – весь город.
Так и живут уж множество веков:
у города давно змеиный норов.

Но над змеёй, блестящей чешуёй,
над всей толпой с безумными глазами
всегда в седле – бессменный часовой! –
Святой Георгий. С белыми церквами…

Асфальт и воздух. Городской пейзаж,
весь облечённый в сумрачность графита.
Отточенный и жёсткий карандаш
дорисовал подковы на копытах.


                    16

Завтрашний день,
призрачный час –
вот его тень,
абрис и глас…

Шёпот часов,
шелест минут,
блик на часах,
блёклый уют.

Движется тень,
как по меже…
Завтрашний день –
вот он уже!

Не уловить
и не понять,
как его жить,
с кем разделять?..


                    17

В шум осенний и ночной –
выйду в сад.
Сообщается с луной влажный взгляд.

Всё блестит – дождя росой – под и над:
Под ногой, над головой – целый клад.

Бриллиантовый ты наш старый сад!
Вишни, яблони и я – сошуршат.

В дом войду – все половицы скрипят…

Запишу.
И подпишу:
                       Г о м м е р ш т а д т.

     Померещилось?
     В окно – стук ветвей.
     Жёлтым пальцем погрозил мне Ван Вэй…


                    *

Пыльца карандаша,
                 цветка пыльца,
                                            пыл,
                 пыль дорог –
здесь всё перемешалось.

Как смог…

И городской суровый смог
                 добавил
(и укрыл мечты усталость).

На пыльных полках залежалась жалость!

Безжалостность – для времени закон,
его неумолимая работа…
Так сходит пласт с записанных икон,
и видит глаз…
                 утраченное что-то…









У произведения нет ни одного комментария, вы можете стать первым!