Владимир Мялин


Вот особняк, купеческий? дворянский?..

                         * * *

Вот особняк. Купеческий? Дворянский? –
Скорей купцов помпезное жилище.
Пред двухэтажным домом, за оградой
Фигура женщины, держащая плафон.
Шар мутноватого стекла; давно уж
Не светит он; вокруг на бледный снег
Свет бледно-жёлтый свой не изливает…
Всё так же нимфа-женщина стоит,
Застыв, как при хозяевах когда-то.
Всё те же окна в два ряда, как прежде,
На желтовато-пепельном фасаде,
Лишь статуй нет в них – бронзовых героев,
Богинь и нимф, потупивших ресницы,
Разливших воду, безутешных дев…
Они на дачах нынешних купцов
Безвкусные фасады украшают.
Ещё (в мою последнюю прогулку)
Совсем недавно – крайнее окно
Фигура заграждала грациозно;
Одна, она чернела грустно бронзой…
Теперь там пусто, как и в прочих окнах.
Пуста усадьба. Что мне делать тут?..

Дома, дома старинные сменяют
Друг дружку. С каждым, с каждым на ноге
Короткой я: как поживаешь, славный?
«Да так всё как-то… Бельведер облез,
Осыпалась, упала штукатурка,
Вдруг обнажив кирпич трёхвековой…
Поскрипывают крашеные доски,
Полов коричневая краска слезла.
Лишь иногда порой ночной накладка
Дверная звякнет, в коридоре тёмном
Свет тусклый замаячит одиноко.
Как будто кто-то, с свечкой восковою,
Чуть слышным шагом в темноту уходит".


Леонардов щит

 Маленькая поэма

1.      

Сер Пьеро как-то ранним летом
По сельской местности бродил,
И встретил давнего соседа.
Старик охотиться любил
На птиц, и рыбу он удил.
Нередко дикими дарами
Лесов оливковых и вод
Сер Пьеро пользовался. Вот,
Сияя птичьими глазами,
Навстречу друг ему идёт.
«Здорово, Пьеро!» То да это...
«Как поживаешь?» «Так и сяк.
Надеюсь, не забыл соседа...»
«Уж я сетей твоих отведал,
Филиппо, бражник и рыбак!»

Стоял денёк – святая Дева! –
По-райски бледно-голубой.

«Послушай, Леонардо твой,
Слыхал я, самого Андреа*
Заставил кисти отложить!..
Тебе хочу я доложить:
Такого ангела с натуры
Твой сын исполнил! А фигуры
В «Святом Крещении» того
Не выражают ничего...»
«Ну, это ты, Филиппо, слишком,
Помилуй Бог, куда задрал!
Хотя, конечно, мой мальчишка
Кусок неплохо написал...»
«Ну ладно, что ходить далече,
Коль на ловца и зверь бежит?
А вот к чему веду я речи:
Есть у меня обычный щит,
Но – нерасписанный и плоский,
И прочный, как из дуба доски.
Пусть Леонардо покорпит, –
Невелика ему забота, –
Распишет мой дубовый щит.
Уж лучше мастер твой, чем кто-то...»

2.

Пухлы Эроты и курчавы.
А с женских глиняных голов
Слетает дух, слегка лукавый,
Античных древних мастеров.
По лавкам памятки, картины,
Бумаги свитки, пыль страниц,
Где сукновальные машины
И аппараты в виде птиц...
Пунктиры, циферки и знаки,
Чернильным черчены пером,
И крылья мельницы, и влаги
Кувшин, и колба с серебром
Недвижной ртути... На мольберте,
На раму тянут, холст стоит...
«Ну что за щит прислали черти!» –
Смеясь, хозяин говорит.
«И сучковат он и в занозах,
Неровен по краям и гнут...»
Вокруг – скульптуры в разных позах
Ему о главном вопиют.
А он доскою занят всуе,
И выправляет на огне,
Потом левкасит и шлифует. –
Как это непонятно мне!

Он натаскал в свою камору
Сверчков, хамелеонов, змей,
Лягушек, бабочек, мышей
Летучих – всяких без разбору.
Он переносит их на лист,
Беря от каждого по части,
Не замечая, в душной страсти,
Что воздух смраден и нечист.

3.

Бывало, видит Леонардо
В толпе, на улице, у стен
Лицо живое, руки старца,
И волосы, подобье пен;
Морщины, бороду мочалом,
Нос бульбой, что-нибудь ещё,
О чём мы грезим горячо
В своих виденьях небывалых;
Очнувшись, знаем: красота –
Нет, не собою занята...

Всё Леонардо пригодится.
И всё художника влечёт.
На рынке покупает птицу,
Потом следит её полёт.
Модель крылатую он строит,
И вдруг, закрывшись в мастерской,
Воображенье беспокоит
Страстей чудовищной игрой.
Нанесены на щит сначала:
Дракона лапы; грудь пуста,
Из пасти – огненное жало,
И шип на кончике хвоста.
Чернеют крыльев перепонки,
Белки красны, дым из ноздрей,
Два усика сверчковых тонких,
А пузо бабочек и змей...

Куда фантазия поэта,
Тебя, мой мастер, завела?
Который век Персеем где-то
Глядишь с опаской в зеркала.
В руке не меч, а кисть сверкает,
Тебе отсечь не помогает
Горгоны змееву главу.
Ты спишь ли, грезишь наяву?
О том никто уж не узнает, –
Сидишь, расписываешь щит,
А за дверьми отец стоит...

4.

«Что, сын, закончил ты работу?» -
На щит расписанный старик
Глядит и вдруг раздался крик,
Как будто Пьеро ранил кто-то,
Как будто шпаги остриё
Впилось под сердце и застыло.
«Ожило чудище твоё!
Ей Богу, чудище ожило!»
«Отец, затем и нужен щит,
Чтобы оберегать, пугая.
Посмотрит недруг – убежит,
Босыми пятками сверкая...»

5.

«Ну, нет, Филиппо, не отдам
Игрушку ценную обратно!
Снесу-ка я её купцам,
Продам, проезжим – ну и ладно...»
Сказал и сделал Пьеро, смел, –
Продал богатым флорентинцам,
И сто дукатов заимел;
А те, подобны водным птицам,
Приплыв в Милан, загнали щит
В три меры герцогу Милана.
И в светлой зале он висит
Мечтой чудовищной и странной.

Волы по улице бредут,
Идёт наёмник с алебардой.
Сер Пьеро в лавке тут как тут –
Кричит, торгуется с азартом.
Он выбирает щит один
С пробитым сердцем и стрелою. –
Доволен будет селянин,
Простак, не ровня нам с тобою.

8 июня 2017г.

*Андреа Вероккьо, учитель Леонардо да Винчи


Мария-Антуанетта

1

Из обители бедняцкой
С отсечённой головой
Тяжело ей подниматься,
Тяжело бродить живой.

Голова в руках; напудрен
Пышный траурный парик.
Плечи в лунном перламутре,
Окровавлен мёртвый лик.

Нет в Версале, нет в Париже
Больше царственных особ.
Ничего король не слышит –
Заколочен в тесный гроб.

Молча бродит королева,
Позабыла все слова.
Неподвижна, смотрит влево,
Смотрит вправо голова.

2

От неё осталась память –
Барельеф на Триумфальной
Арке – это Марсельеза,
Младшая из Эвменид.

Что за перевоплощенье
В деву внешности нахальной,
В беломраморного беса,
Что над городом парит?

3

Ведь простила перед казнью
Палачей своих она, –
Почему же площадь гаснет,
Ночь бледнее полотна?

А вокруг шипят машины;
Одинокий пешеход
Пробегает: вдруг с вершины
Идол каменный сойдёт?

2017

4

Как с парадного портрета
В диадеме-парике
Смотрит в мир Антуанетта
И не чает о тоске.

Ничего ещё не знает,
Не тревожится ничуть.
Платья, в рюшах, примеряет,
Пряча маленькую грудь.

Цугом молодость промчится,
И за окнами карет
Революция случится,
И померкнет белый свет.

Там, где роскошь, плаха рядом:
Лязг продажных гильотин…
…Вот и мне в дорогу надо,
Вот, остался я один.

2022


В Лефортово. 2

            * * *

Дремлет парк Лефортов;
В камыше пруды.
Как Азова форты –
Зеркало воды…

А полки умолкли,
Словно бы вот-вот
В грозной треуголке
Быстрый Пётр пройдёт.

Вылупясь, высокий,
Ускоряя шаг,
Пропадёт в осоке,
В шелест-камышах.

Глянет: нету сына, –
Зеркало-вода;
Домик лебединый
Посередь пруда.

 

2020

 

                * * *

 

Это что за фатер-фотер,
Питер-твиттер-фортинбрас?
Во карете едет Пётр,
Что зовётся тарантас.

Лошадёночка вздыхает,
Волочится тяжело.
Питер-Пётр отдыхает,
Сдвинув шляпу на чело.

На стенах глухого форта
Пушка бьёт полуден-час…
Едет, едет до Лефорта,
Погружаясь в тарантас.

Во дворце, где липы сладки
Зеленеют средь аллей, –
Стол накроют для порядка,
И бокал нальют полней.

Ах, баварочка на РУси
В парике, как седина!
Ты в моём немецком вкусе,
Благо кончена война!

Выпью кубок со Лефортом,
За Азов и Амстердам!
И потом хоть за ботфорты
Душу грешную отдам.

 

2021

 

Обрывочные мысли о Петре Великом

 

Рушитель верной старины,
Король в надставленных ботфортах,
Он видел Русь со стороны:
Подобьем Амстердама-порта
Встал новый город на плаву.
Вошли в широкую Неву
Суда из Балтики холодной.
Везли морскую соль, вино…
И ветер моды чужеродной…

Я видел: Симонов в кино
Его играл… Нет: жил – и правил.
Убравши волосы со лба,
Он чем-то был похож на льва…
Артист великий не лукавил,
Что представлял богатыря:
Таким увидел он царя.

А Пётр был высок, нескладен,
С размером маленьким ноги.
Суровым сердцем необъятен
И добр, угрюмству вопреки.
Не в меру весел, любопытен,
Открыт, жесток, заботлив, скрытен…
Готов соперников казнить.
А вора – дружески побить.

...Казнь казни рознь… Бывало хуже:
Жену, зарезавшую мужа,
За то, что тот её бивал, –
По скулы в землю закопал.
И долго голова кричала,
Простоволоса и страшна…
Молила, Бога вспоминала,
Хрипя, преступница-жена…
Посол из Дании гуманной,
Гость возмутился иностранный.
Царь капитана подозвал –
И краткий выстрел всё прервал.

*****************************

*****************************


2021

 

Соколиная гора

 

Едет Пётр на охоту:
Рог, дамасский ствол, седло…
Государевы заботы,
Соколино ремесло.

Птица в шапочке на диво –
На руке, как царев шут.
Звяк сокольничий огнивом –
Кольца сизые плывут.

Табачок намок голландский:
Всё болота да жара.
А кальян магометанский
Не для нашего нутра…

Едет царь, уздой играет…
Крючья вытянув когтей,
Сокол крякву настигает,
Словно Марьюшку Кощей.

...А потом они бряцают
Медной чашей до утра,
Где не спит моя родная
Соколиная гора.

 

2022

  

Немецкое кладбище


 1


В три четверти теперешнего роста,
Сидят фигуры ангелов, людей.
В тени листвы Немецкого погоста
Они как-будто бы живых живей.
Когда идёшь аллеей тесноватой,
Под сенью лип, – по разным сторонам,
Среди оград, мечтой замысловатой,
Они слезу роняют… Тут и там –
Часовенка, малютка колоннада,
Латинский криж, саксонский капюшон…
И урна-медь – и мраморная рядом,
Над нею ангел в думу погружён.
Волконской склеп, надгробье Васнецова;
Солдатам пленным, с Первой Мировой,
Поставлен тут со скромностью суровой
Гранёный столб, где вписан в круг златой
Германский крест известный нам немало…
Там тумба покосилась – и упала
На траву… Там, во мху, чугун цепной –
На пушках, книзу жерлами зарытых –
Могилы братской; в ней французы скрыты;
Насытясь Бонапартовой войной,
Они лежат, смиренными друзьями
Нам став давно… В полуденной жаре
Курятся усыпальницы с князьями;
Звенит латынь на чуждом алтаре…
И Пётр сюда, отворотясь от форта,
Идёт прочесть под мохом надпись плит.
И флейта адмиральская Лефорта
Среди могил воинственно звучит.



2

 

И голос Рины старенькой не вечен,
Под мрамором, Максакова молчит.
И добрый Хааз больных давно не лечит,
И Озеров в эфире не кричит.
(Имел он нрав Ловласа и дородство,
И добрыми чертами с дедом сходство:
Мой дед Ляляй, будь пух тебе земля! –
Ля-лякать внукам очередь моя…)

В крахмальной пачке, из плиты убогой,
На цыпочках, балетной недотрогой,
Выходит Лепешинская; она
Как бы в раздумья сон погружена:
Надгробие удачное едва ли,
На чёрном фоне белый барельеф…
Мимо него и я прошёл в печали,
И задрожал во мне тогда напев…
Но годы шли, душа моя черствела.
Теперь мечты не трогают меня,
И я скучаю на закате дня;
До кальвинистов мрачных нет мне дела –
И до приезжих из различных стран,
За славой ли, доходом, лютеран.
Но дорого как память мне кладбище:
Не мрамор-блеск, и не гранит рябой,
А человек, последнее жилище,
Оплот печальный памяти земной.

 

2022


В Лефортово

На портрет Петра 1 работы Луи Каравака

 

Словно с греческой иконы,
Будто даль ему видна,
Смотрит грустно удручённый
Император с полотна.

Густо мантия волнится,
Лента синяя блестит.
Европейская столица
За спиной монарха спит.

Стихли казни и победы;
Русло скованно Невы.
В париках прожжённых шведы
Не поднимут головы.
 
И стрельцы в прохладу гроба
С душной плахи не сойдут.
И царевича холопы
Под топор не поведут…

...............................

«Сын, Алёша, дай утешу,
Дай в дорогу обниму!..»
И встаёт отряд, потешен,
Царь даёт приказ ему.

И бегут солдаты в драку
Взять редут с налёта сей…
Грустен Пётр Каравака,
Словно древний иудей.

 

 

В Лефортово

 

Люблю, как лёгкое виденье,
Собор старинный Вознесенья…
Здесь был лесок — и просто так
Белел камыш; текущей гладью,
Как шелкопряд, свой невод сладив,
Гулял по Яузе рыбак.

Катясь по Вознесенской где-то,
С гербами быстрая карета,
С Лефортом за окном, неслась;
Парик курчавился высокий…
И пчёлы с лип сосали соки,
В цветках пахучих запылясь.

 

2021

 

 

                  * * *

…И встаёт в метели шаткой
Бомбардир в медвежьей шапке.

Пушка бьёт. От фитиля
Загорается земля…

…Пётр мчится в треуголке.
Перед ним – полки, как ёлки:

Индевеет круп коня…

…Вспоминай хоть ты меня,
Благолепная Эрато!

Запираться постыдись:
И под вечер появись

В свете лунном, без халата.

 

2021

 

                   * * *

Ложится ночь на город стылый,
Зарёй чернеет небосвод.
А император из могилы,
На трость опёршийся, встаёт.

И от родимой цитадели,
От хладной, словно лёд, Невы,
Спешит он, Первый в самом деле,
Под стены древние Москвы…

Уж позади леса и сёла...
И входит он в мертвецкий ряд.
А там уже, штыки наголо,
Полки потешные стоят.

Преображенский на равнине
Залёг, Семёновский – во рву.
И офицер в кафтане синем
Глядит сквозь мрамор и листву.

Его ребята зеленеют
В камзолах, продранных до дыр.
Медвежьей шапкою своею
В гробу гордится бомбардир…

Умолкли пушки зло и гордо.
Лишь тень смущённого Петра
Над прахом дружеским Лефорта
Сидит в раздумье до утра.

 

2021

 

Старинная широкая башня

 

Печально чёрен, по карнизу
Кирпич круглившийся века;
А башня, сплюснутая книзу,
Широкогруда и низка.

В Европе б чудный парк разбили
Вокруг кичливой старины…
А мы причин не находили:
Мы чем богаты – тем бедны.

Но тур петровых круглобоких
Не хватит нам когда-нибудь, –
И негде будет на дороге
Глазам усталым отдохнуть.

 

2021


Наводнение 1924-го года

На порыжелые граниты,
Над ледоходною Невой,
Как лев откормленный и сытый,
Ложился Сфинкс сторожевой.

Но счастье снова изменило:
Волна на улицы Петра
Взошла – и город затопила,
И не сходила до утра.

И вновь по-нэпмански бузила:
Телеги, брёвна, дерева,
Мотая, в море уносила,
Как щепы, буйная Нева.

…И мать над дочерью кричала,
Как чайка белая кричит...
А тварь пустынная лежала,
Поставив лапы на гранит.

 2021


Несколько последних стихотворений

Хлыст

 

Глубоко в глазницы спрятал
Нелюдимые глаза.
Похмелиться ему надо
И упасть пред образа.

Прячет мутные стаканы
В чёрногрушевый буфет.
В голове его туманы
И паяльной лампы свет…

В ослепленьи и угаре
Он забыл: своё ли, чьё?,
Как монгольские татаре
И Емельки сволочьё.

 

                    * * *          

Помню: как-то странно и давно,
Празднуя невольную разлуку,
Пили мы горчащее вино…
И ты мне… поцеловала руку.

Много, много лет прошло и дней,
Но в тревожной жизни, звука полной,
Всё – касание души твоей,
Всё – волос пленительные волны…


                     * * *


Дед седел, как седеют блондины –
С желтизною соломы сухой,
И ходил мимо масляной блинной,
И ходил мимо рыбной пивной.

И «на Муромской – пела – дорожке»
Средь застолий простая родня…
И дрались, и ругались немножко,
И просфоркой кормили меня…

А потом я подрос постепенно,
И под звоны железных путей
Облаками, под сводом вселенной,
Проплывали над жизнью моей.


Стихи, написанные на днях

                    Илье Будницкому в ответ на стихотворное

                    посвящение "Челлини"
             
                   *  *  *


Листал я том в обложке синей,
И наслаждался между дел:
Великолепный бред Челлини,
Косноязычия предел!

Читал я строки негодяя
И душегуба похвальбу,
Уже искусству не вверяя
Свою непрочную судьбу.

Непостоянную Фортуну,
Что вслед за ветром перемен
Могла б палить ядром чугунным
И кровь пускать из чёрных вен.


                        *  *  *


                              "...нет у меня и крошки шоколада
                              для нашего торжественного дня..."

                                                                Н. Ушаков
   
Если можно дорогой посильной
Было б мне возвратиться назад, –
Дорогая! молочный, ванильный
Я дарил бы тебе шоколад…

Но состарились мы за полвека:
Нам уже и милей и нужней,
В желтых пасмурных клёнах, аптека
И снежок убывающих дней.

 

В вагоне метро

 

Молодилась любовников пара,
Миловалась, не ведая зла…
И она на лицо – капибара,
Ну а он – будто в шкуре козла.

Приобнял, что-то на ухо шепчет,
А глаза, как у вора, блестят…
И вагон их везёт и колеблет,
И сиденья под ними скрипят…

Миловались, они миловались,
Старый козлик, морская свинья…
И в стихах моих как-то остались…
С этих пор не старею и я.

 

                 * * *

Заметать осенней вьюге,
Таять городу во мгле…
Сколько сволочи в округе,
Сколько черни вдалеке!

Опечалюсь я немножко,
И немножечко глотну.
Как мала бутылка-крошка,
А ведёт всегда ко дну!

Вспоминайте о поэте:
Пусть поёт теперь другой!
А в пленительные сети
Уж я больше ни ногой!

 

               *  *  *

Не в том величие, друзья,
Чтоб величаться средь народа.
В изгнанье обретаю я
Неизъяснимую свободу...

Один я в мыслях и в судьбе;
Ко мне приходит вдохновенье –
И этих песен о тебе
Неповторимые мгновенья.

 

                   *  *  *          

Отчаялся я взгляд поймать в толпе
Участливый – блаженство и отрада…
Давно на свете сам я по себе,
И ничего душе уже не надо…

Стремится мир слепой, как всё, к концу –
И с каждым днём быстрее и быстрее…
Успеть припасть к родимому лицу,
Успеть «люблю» шепнуть, благоговея!

 

                *  *  *

Мысль мелькнула – и исчезла,
Как падучая звезда…
Где ты, белая невеста*?
Где вы, ранние года? –

Васильков, зелёный летом, –
Словно пух, зимой парной?
Ты приснишься – или где-то
Повстречаешься со мной?..

Снова – госпиталь военный,
Снова киевский поэт*;
Снова яблоневой пеной
Занесённый белый свет.

_________________


*«то невеста была в белом платье» - стихи
 Н. Ушакова.
*Николай Ушаков


Школьные хореи. Окончание

Розы осени. Школьные хореи

 

Давней осенью чудесной,
Чуть помедлив, опадали
На пришкольных клумбах розы…
Было дивно и печально;
С милой девушкой разлука
На день, на два, – освещала
Всё златым волшебным светом…

Клёны жёлтые редели –
И под чёрными стволами
Вороха лежали прели.
Тишина-лазурь сквозила
В их ветвях заиндевелых.

Твоя курточка-болонья,
Шапка-вязка с отворотом,
Прикрывающая брови:
Стали жизни мне дороже.
Стали осени печальней.

  

Прощание. Школьные хореи

 

Уж пора бы мне закончить
Этот цикл фантазий школьных, –
Этих вымыслов правдивых,
Этой правды чудодейной!

Быстроногие хореи,
Вы побегали довольно:
На уроках физкультуры,
На крючок повесив форму, –
По дворам, по закоулкам,
С «духовушкою» из клюшки;
Вы по строчкам побродили
Постаревшего поэта!

Вы устали, вы устали!
Отдохните, отдохните!

Вас я больше не гоняю:
Ни за пивом жигулёвским,
Ни за «Примою» дукатской,
Ни за сахарным арбузом…

Вас я больше не неволю:
Ни в шестнадцатиэтажке,
Ни в кирпичной красной школе,
Ни в своём усталом сердце.


Девица и Змей

Воротился змей стремглавый
Во холодную пещеру.
В этот раз принёс он в лапах
ДевчонОчку молодую.

Та молила долго Бога,
Свечку жгла и по деннице:
«Ты, Господь, меня избави
От горыныча от змея!»

Но услышал горн молитву,
И примчался он на крыльях;
Подхватил с собой девицу,
И за горы он умчался…

Горько плачет девчонОчка,
Слёзы горькие роняет.
Глядь, на камне на холодном –
Поднялись цветочки алы.

Сорвала девица цветик:
Говорит: «цветочек малый,
Я хочу обнять сестрицу,
Мать утешить дорогую.

Сорвала другой цветочек,
А сама всё причитает:
«Год не видела я мила
Васко, друга дорогого».

Сорвала и третий цветик:
«Ой ты, аленький цветочек!
Целый год я не ходила
В храм святой, не причащалась».

Озарилась тут пещера,
По стенам зарницы пляшут:
Перед ней стоит сестрица;
Мать к ней руки протянула.

И юнак пригожий Васко
На коне тяжёлом въехал,
В шлеме голову пригнувши.

2018


Стихи, написанные за эти выходные

          * * *

 

Серая голубка,
Белый голубок,
Пёрышки, как шубка,
Жёлтенький глазок...

Где-то крикнет утка,
Селезень-зелён...
Словно на минутку
В уточку влюблён.

 

            * * *

 

Терракотового цвета
Дом кирпичный под крестом
Чем не сказка для поэта,
Чем не Рай перед концом?

Ничего я не желаю,
кроме медленных часов,
Богаделенка златая,
Божий храм без образов.

 

Перепёлки

 

Две сестрёнки-перепёлки
Жить не могут друг без друга.
Или, может, не хотят…
День и ночь сидят в вотсапе,
На жерди, на птичьей лапе,
И бранятся, и свистят.

Отключаются – и снова
Перепёлка, что сурова,
Недовольная житьём, –
Сидя в гнёздышке своём,
Честит ту, что жизни рада…
Перепёлочки, не надо:
Мы костей не соберём!

 

                * * *

Как мы с дедом по Басманной
Шли морозною зимой,
И усадебки, как панны,
Плыли рядом по прямой

За чугунною решёткой,
За воротами, в орлах...
А снежок – как будто чётки
В смирных схимника руках…

А чуть позже – дед мой запил,
И пропали ни за что:
Шапки серенький каракуль,
Синий драп полупальто.

  

Лидия Клемент

 

Ты бродила дождливою Мойкой,
По волнящейся дико Неве.
Нежный голос, то мягкий, то бойкий,
И томленье в короткой судьбе.

«Разводные мосты Ленинграда,
До чего вы меня довели!
И теперь я и рада – не рада
Раствориться в карельской дали…

Нежный голос и карие очи
Я навеки тебе отдала…
Ленинградские белые ночи,
Ленинградская белая мгла».

 

                   * * *

Каравелла над Адмиралтейством,
Вдалеке, за туманами лет…
Что за низость и что за злодейство –
На дуэли убитый поэт!

Будто сам я убит на дуэли,
Снег обнявший, лишённый небес,
Где далёкие ели белели,
И синел отступающий лес.

Где кровавою красною пеной
Чёрной речки набухли снега.
И летят на просторы вселенной
Распрощальных стихов жемчуга.

 

                     * * *


Опять Челлини сквозь столетья
Пустоты заполняет форм.
И олово мешает с медью
Вселенная, плавильный горн.

Разбиты глиняные узы,
И перед взоры скверны всей
За космы голову Медузы
Подъемлет бронзовый Персей.


Школьные хореи. Продолжение

Маленький краб

 

Здесь так трогательно мелок
На песке кусочек моря.
Где голыш сидит, как кукла:
Ветерок ребрит поверхность –
И купель ему – как зыбка.

Крабик мизерный бежит –
Панцирь плоский из извёстки.
Вот он клешенку поднял,
Словно пальца два – и смотрит
На меня он пучеглазо.

Говорит он мне: «На крыше
Буду сохнуть не напрасно.
Не напрасно я рассыплюсь
В пыль межзвёздную: вот, ты
Из меня задумал сделать
Медальон. Не на верёвке
Не на леске рыболовной –
А меж звёзд висеть я буду,
И меж звёзд пылить я стану
Всполохнувшимся песком».

 

Листок из «Детской энциклопедии»


                                              Пыльных звёзд междоусобица,

                                              Карты чёрные из книг ...

 

Вырвал я листок из книги
О планетах и светилах,
О кометах круглолицых,
Что струя свой шлейф прозрачный,
В чёрном бархате застыли.
Вырвал карту полушарий
Неба звёздного ночного,
И прикнопил её к стенке
Справа – рядом с секретером.
На гвозде висела, ниже,
Находясь в футляре чёрном,
Голубых ночей стеклянный
Глаз – подзорная труба.

Ночью часто наблюдал я,
Ах, как часто наблюдал я,
Распахнув окно большое,
Мнимы, контуры созвездий! –
И тебя так близко видел,
С гребешком в движенье, Дева!

А зимой, в мороз, одевшись,
И в окне оставив щёлку,
Пар горячий выпуская,
Наблюдал я, как идёшь ты
В шубке, как из леопарда,
По дороге Млечной, зимней;
Как круги свои златые
Фонари качают мерно
На снегу. Торчат торосы.
И к Медведице кормящей
Льнёт губами медвежонок.

 

Южный город

 

В южном городе давнишнем
Я сидел бы на скамейке,
Возле белого забора,
В чёрных кудрях винограда,
Словно отрок Дионисий.
Но без чаши золотистой,
Без гранёного стакана,
Без рубинного портвейна…

Я смотрел бы, как проходят:
Рыбаки в штанах широких,
Красным вечером, под мухой,
С папиросами вприкуску;
Крутобёдрые казачки,
Словно волны у причала,
В блузах, в талию, и с баской,
Эти ейские Аксиньи;
Востроглазая еврейка,
Что кладёт на лоб свой смуглый
Чудо-косу смоляную
Воблу вялит на верёвках,
Судака, в томатах, варит..
Я старушку бы увидел,
Что кулёк бумажный скрутит –
И стаканчиками, в гранях,
Сыпет семечки: златые,
Сыпет чёрные, малы́е,

Сыпет пёстрые, большие…

Я б лиман увидел, в лодках,
В катерках, моторках ветхих,
Где вода по голень в днищах,
И в лицо бы мне пахнуло
Душным морем и бензином.

Так сидел бы я на лавке
Где моей великой тётки
Беломазаная хата,
Словно отрок Дионисий,
Времена не разбирая.

 

Поэт

 

Без венца, но всё же в силе,
Пожилой, увы, поэт…
А нам в школе говорили,
Что на свете Бога нет.

Говорили в умной школе:
«От попов – обман и вред!..»
И поверил алкоголю
Восприимчивый поэт…

Говорили, что – бездельник,
Избалованный Весной…
И уснул он в понедельник,
А проснулся – выходной.


Диптих

1


Св. Пётр у Райских Врат

У входа в Рай бряцал ключами он.
В бедняцком рубище – не ангельский хитон
На нём являл Господнее веленье:
Всех праведных впускать без промедленья.

За что же рубище – не дорогой хитон?
За то, что трижды отказался он,
Когда спросили: знает ли Иисуса?
Или хитон – излишняя обуза
Тому, кто вечно охраняет вход? –
А ведь различный ходит здесь народ.
Бывает и разбойник, и злодей,
Обидчик вдов и маленьких детей,
Процентщица со льстивыми речами,
Скупой ли рыцарь, чёрный мизантроп,
Прелат, покинувший роскошный гроб –
И мало ль кто? Всем в кущи – до зарезу.
Все давятся, ругаются, визжат...
И Пётр, словно маленьких ребят,
Рукав до локтя – снимет их с оград,
А те отдышатся – и снова лезут...

2

Иуда и мошна

Вертел Иуда так и сяк мошной,
Что та мартышка у Крылова в басне.
Не знал, что делать с этакой казной.
Мерещилось Иуде место казни,
Хоть не был там и не видал итог
Своей работы... Видел он поток
Горячих тел, стремящихся к Голгофе;
Христа хребет, прогнутый под крестом,
И сатану с отверстым алым ртом,
И самого себя в холодном гробе...
И ужас шевелился, словно нимб
Над головой предателя; Иуда
Вдруг слепнуть стал – и пропасть перед ним
Возникла вдруг неведомо откуда.
Он сделал шаг, взмахнул руками – миг –
Попятился – и к воздуху приник,
Прилип: ни небо, ни земля не взяли...
И плавилось на солнце серебро –
И дьяволы в иудино нутро
Светящуюся жидкость заливали...

2014


В распрекраснейшей из Лидий...

                * * *

В распрекраснейшей из Лидий,
В мастерской своей Идмон
Красил шёлковые нити
В разный цвет – и полутон.

Дочь подросшую имея,
Ею так гордился он,
Собиравшею над шеей
Косы цвета махаон!..

И была она ткачиха;
И никто её не мог
Победить в сраженье тихом,
Сев за ткаческий станок.

Но смутили девку бесы –
И на женскую борьбу
Вызывала поэтессу
Испытать свою судьбу.

Та Арахну победила
Без единого стежка:
В паучиху превратила
Страшной силою стиха.


Школьные хореи. Продолжение

Где ты теперь?

 

Где теперь ты, я не знаю,
Я не знаю, Форнарина!
Может в Бремене далёком,
Где находчивые звери
Собрались в один оркестр?
Может, в Лейпциге, где в кирхе
Бах елозит по скамейке
Чудодейного органа,
Кантор в белом парике?
Может, ты с подругой-немкой
С васильковыми глазами
Пьёшь из кружки с медной крышкой
С пеной мылкою напиток –
Сон Баварии богов?..

Я не знаю – знаю только,
Дорогая Форнарина,
Что с тебя писал Мадонну
Знаменитый Рафаэль, –
Кареглазою мадонну
С итальянскими чертами
И с глазами, словно ланей
В них охотники вспугнули…

 

Зимнее утро

 

Утро зимнее с узором
На морозных тёмных окнах.
В темноватом свете лампы
Мама завтрак мне готовит
На блестящей белой кухне,
И в яичнице с сосиской
Сонно вилкой ковыряюсь.

Хор поёт мне пионерский
О Неве и об «Авроре»,
И Серёжа Парамонов,
О судьбе своей не зная,
Всё солирует задорно…

Молодая моя мама
Убегает на работу,
И жемчужною помадой,
Глядя в зеркало на ножке,
Красит губы, как в улыбке.

 

Госпитальный вал

 

Вспоминаю: «Госпитальный
Вал» – тоскливое названье
Одинокой остановки,
Где таинственно-унылы
Окна сумрачной больницы.
Там, в окне – в халате мама,
За стеклом рукой мне машет,
Говорит, а мне не слышно –
Говорит, а мне не слышно.

Я когда-нибудь услышу,
Я когда-нибудь узнаю,
Что мне мама говорила,
Улыбаясь сквозь стекло…

Вот, она рукой мне машет –
И рукав до локтя съехал.

 

Парные картины маслом

 

Две уютные картинки

Маслом – жизни итальянской,

Сельской жизни итальянской

Незатейливый сюжет.

На одной – моряк в повязке

У шумящего прибоя.

На другой – его морячка,

Итальянка, темноглаза.

 

В этой комнате, где лаком

Пах паркет желтоблестящий,

Мой товарищ, мы смотрели

«Мартин Иден»: «Мартин Иден»

Только вышел на экраны…

Там – мисс Морс великолепна.

Как она великолепна!

Как родителям послушна!..

 

В этой комнате на праздник,

Роза-девочка сидела,

Лет одиннадцати, в кофте

Называемой «лапша».

За старинным фортепьяно:

Два подсвечника на фронте.

 

И смотрели итальянцы

С двух морских картинок маслом,

И печально пахло розой,

Словно в доме Портинари.


Школьные хореи. Продолжение

I m a loser

 

«I'm a loser, I'm a loser…»*

Потерял я много, много;
Приобрёл я много больше,
Много-много потеряв.

Потерял я только время,
Только – место нашей встречи,
Но тебя не потерял я,
Ненаглядная моя!

Каждый раз, создав, Создатель
Оживляет человека.
Человек же оживляет
Между-звёздное пространство.
Населяет, заселяет
Отдалённые миры.

Все ему планеты дивны,
Все созвездия, как чудо!..

Вся Вселенная подвластна
Уголкам лучистых губ:
Вся Вселенная мечтает
Шёлк волос твоих погладить,
Заглянуть в глаза большие,
Переполненные светом:
Ярких звёзд-то ей хватает;

Не хватает пальцев тёплых –
Из морозных рукавичек.

________________

*«I'm a loser». The Beatles

 

Сократ

 

1

Дивный шут одутловатый,
В драном рубище, Сократ!
Лысоват, как пан рогатый,
Ты мне снился, хитрый фат.

Ты во сне бродил агорой,
Словно в студии – Швыдкой.
И собак афинских свора
Семенила за тобой.

Хоть ушёл через минуту
Сон – но в яви всё равно
Пьёшь смертельную цикуту,
Словно белое вино.

2

Но быстры мои глаголы,
Точно свора Гончих Псов,
У гимнасия, у школы,
На скрещении миров.

И тебя, философ, гонят
В те печальные года,
Где, как в бубен, бьёт в ладони
Директриса иногда.

Где, дивясь, она увидит
Нас за партами, седых:
Тише, тише!.. не шумите!..
Здесь философ спит, притих.

 

Дифирамб Рифме

 

Я от рифм не отказался:
Лишь поведать собирался
Нерифмованным стихом
Свои школьные проказы
И взросление (не сразу),
И мечты, как  снежный ком…

Собирался я поведать
О влюблённости... а в среду –
Об усталой седине…
И уснул... а как проснулся, –
Оглянулся, ужаснулся:
Рифмы ластятся ко мне.

Нерифмованные строки
Да не будут одиноки
Во вселенной, где звезда
Плошкой северной мерцает,
И черёд свой ожидают
Мысли, звуки и года.


Школьные хореи. Продолжение

Хрустальная туфелька

 

Мне порой поёт Здислава,
И порой поёт Халина*;
Мерно крутится пластинка –
И плывёт звукосниматель,
Гладь царапая с шипеньем.

Нас с тобой челнок качает,
Ира, девочка Ирина.
В челноке плывём мы, стоя,
Приобнявшись: этот танец
Нас качает до сих пор.
До сих пор паркет под нами
Блещет лаком золотистым,
До сих пор нас освещают
Пять рожков волшебной люстры.
До сих пор твоё дыханье
Мне щекочет щёку; шёлк
На спину тебе спадает:
Шёлк, с рыжинкой, тёмно-русый,
Чутко рук моих касаясь…

Этот замок – среди звёзд.
Вон – Полярная – на шее
Медвежонка ярко блещет,
Как ошейника под шерстью
Металлический замок.

Вон – и туфелька на небе:
Каблучок звенит хрустальный…
Потеряла ты, танцуя,
Эту туфельку. И я
Много раз достать пытался,
И тянулся, и тянулся…
И не мог я дотянуться,
С неба туфельку достать.

_________________

Здислава Сосницка, Халина Куницка –
Популярные в 70-е польские певицы

 

Лимонад

 

…И искристый лимонад
Недопит в моём стакане.
С колбасой сырокопчёной
На тарелке бутерброды.
Оливье-салат столовой
Ложкой ем я с аппетитом.
Это после вечеринки
Со столом обильным, сытным.
Не притронулся я к яствам,
На тебя я не смотрел.
Есть стеснялся, вдруг увидишь:
Не амброзией питаюсь –
И нектар не пью, а в шпроты,
В жирном масле, вилкой тычу.

И была ты так печальна,
И была ты так воздушна!
Или это я придумал?
Или сказку сочинил?
И живёт она доселе.
Вот уже почти полвека.
И полвека я тоскую.
И полвека мне светло.

 

Розовое масло

 

Ни "мажи нуар" вечерний,
Ни "клима" со сладким вкусом.
Ни с щербатым шаром "эллипс"
Над квадратным пузырьком,
Ни "Жеозе" - великолепный
Аромат от Ги Лароша, –
Никаких духов не знала
Кроме розового масла:
Пахли сладко лепестками
Близко волосы твои.

Шапка, вязанная крупно,
Их прекрасно обрамляла.
И с дыханьем приближались
Чуть смежённые ресницы,
Чуть прикрытые глаза.

Роза чайная дышала
На морозе хрупком. – Роза
Жарко губ моих коснулась…

Видно, тюбик деревянный
Открывала – доставала
Пузырёк с летучим маслом,
Средний смазывала пальчик…
Сорок восемь лет подряд.



Школьные хореи. Продолжение

Имбирная горькая настойка


Время, тикая, проходит

По магическому кругу.

Словно бархат чёрный, небо

Бриллиантами расшито…


Долго ль, коротко ль – полвека

Промельнуло, пролетело.

Циферблат жестяный выцвел,

Цифры римские истёрлись,

Стрелки фосфор растеряли.


Только небо всё, как прежде,

Блещет звёздами, мерцает.

И старинные алмазы

Только ярче и дороже.

В менной лавке ростовщик,

С бородой волнистой чёрной,

Их зашедшим предлагает.


Я же беден, не могу

Я ни звёзд купить искристых,

Ни фетяски золотистой,

Что, с серьгами, продавщица

Продавала нам тихонько,

Мы же в тощие портфели,

В дерматиновые папки

Клали тяжкие бутылки

И от радости хмелели.


Магазинчик тот исчез.

Весь как есть, он вместе с нами

В небо звёздное поднялся:

В белом глаженом халате

Продавщица за прилавком.

Мы же, больше не старея,

Меж созвездий, на углу,

Пьём имбирную настойку,

И от радости хмелеем.


Суперсерия - 72


В телестудии сидели:

Мэтр Фетисофф, в жирном гриме.

Крупный Ляпкин постаревший.

Рядом, сморщенный годами,

Как сушёный гриб, Анисин.

Тут же Якушев седой

Над иными возвышался.


Говорили, вспоминали

Суперсерию, канадцев.

Как ленивый Эспозито

Ночевал на пятачке;

Как решил исход сражений

Жарких – Хендерсон незвёздный,

В красном шлеме среди прочих

Лысоватых и патлатых.

Как ничем не отличился

Он ни до того – ни после.


Вспоминаю, вспоминаю

Этих юных хоккеистов…

Разве этот дед с оплывшим

Округлившимся лицом,

Где от глаз остались щёлки, –

Наш подтянутый Волчков?

А Анисин чернобровый?

А спартаковец кудрявый,

Сухощавый, как Кехано,

Долговязый, словно Блок?


Лишь Михайлов с перебитым

Носом – был всегда немолод,

Только не был сед под шлемом,

Только – вспыльчивая челюсть,

В брани, двигалась резвее.


А за ними – сонм мальчишек

В свитерах хоккейных… Я же

Среди хора, в школьной форме,

Мальчик, в меру полноватый.


Вот приду домой, включу

Чёрно-белый телевизор.

Замелькают, задрожат

Чёрно-белые фигурки.


Среди пляшущих полос

Кларк осклабится беззубо,

Как разбойник – и исчезнет,

Шайбу выиграв, исчезнет.

Вероятно, вероятно.


Дальняя звезда


Честь пора и знать: замылил

Я глаза себе хореем.

Плохо вижу – и сетчатки

Дистрофия мне мешает.

Мне мешает катаракта.

И частенько вспоминаю,

Как в стихах моих когда-то

Ковыляли до оврага

Нидерландские слепые:

И холодный амфибрахий

Был им связкой и опорой…


Неприлично, несолидно,

Разменяв седьмой десяток,

О какой-то плакать школе,

Мыслью детской веселиться

О манжетах белых школьниц,

О летающих бретелях

Над крылатыми плечами,

О горящих огоньках

Глаз, немножко подведённых

Карандашиком ребристым,

Чёрно-жирным грифельком.


Неприлично, не пристало…

Но закончить не могу

Речи, жёлтого накала,

Словно лампочка в пургу, –

На крыльце вечернем школы

Раскачнулась на года…

Эти давние глаголы!

Эта дальняя звезда!



Как на глади возле утки

             * * *  

Как на глади возле утки
Ходит селезень, влюблён.
И в фарфоровые дудки
По порядку дует он.

Перва дудочка – сурдина,
И квакушечка – втора.
Третья дудка с серединой
Из литого серебра.

Моет уточка головку:
Прячет в рябь, а то ли в гладь...
Сказка кончилась: не ловко
Мне сначала начинать.

2020


Школьные хореи. Продолжение

В «Трёх дроздах»

 

Как корят меня невежды,
Графоманы от Союза
Сочинителей России –
За хореи неразумны,
За свободные, как речка,
И за звонкие, как в детской
Ручке – робкий колокольчик.

Щурясь, девочка на солнце,
В белых бантиках, смутилась;
Колоколец школьный рядом
С кружевной её манжеткой
Серебром залился, шаткий.

В первый класс!.. А мы с тобою
Носим клёш – и пиво любим
Пить с солёною баранкой
На Алымова в пивнушке.
На шоссе Открытом – тоже:
В «Трёх дроздах» стоим с тобою
И на стол стекает пена
По стеклянным граням кружки –
И пространство заполняет
Лет томительно-унылых.

Вот она покрыла город,
Пена мылкая густая,
Вот до звёзд достала ясных.
И качаемся мы в лодке.
И дотронуться рукой
Можем мы до Андромеды,
Чёрный шёлк волос погладить
Эфиопки загорелой.

 

Музыкальная шкатулка

 

В механической шкатулке
Вал пупырчатый крутился,
Гребня зубчики цепляя:
Вечно песенка одна
Металлически звучала.

Над шкатулкой ты склонилась
Уронив волос тяжёлый
Шёлк – и слушала, соскучась,
Дни и годы, и столетья.

И теперь ещё мотив
Милой песенки старинной
В заводной шкатулке жив;
Напружинена пружина.

И на крышке – столько лет! –
Стих царапает поэт.

 

На залитых кортах

 

На коробочке хоккейной,
На залитых скользких кортах –
Весь исчёрканный коньками,
Крест-накрест, стеклянный лёд.
Здесь – высокие канады
Над сапожками из кожи;
На тесьме, прямые гаги,
Ненадёжные ботинки;
С длинным лезвием ножи,
Чтоб скользить быстрее ветра.
Здесь фигурные сапожки,
Что сожмут порою сердце,
Обувающие ножки
Фигуристок молодых.

Эта девочка чертила
Круг за кругом, круг за кругом,
На зубце сребристом стоя,
В школьной юбочке гофре.
И рейтузы в мелкий рубчик
Облегали так прекрасно
Рано развитые бёдра!


Школьные хореи. Продолжение

Капустница


Словно бабочки, слетелись

К школе красной первоклашки:

Стайка белая капустниц

Над цветами задрожала.


А внутри холодной школы

Краской пахнут коридоры,

Чёрным выкрашены парты.

Чёрный глянец классных досок

Поменяли на зелёный.


Скоро выросли ребятки;

Пиджачки из шерсти стали

Маловаты, ну а брюки

Поползли наверх к коленям…


Шумно бабочки летают,

Крылья, белые бретели

Грациозно поправляют,

Косы тяжкие свивают,

Тянут щёточкой ресницы…


Вот, случилось: улетели

В дальни дали однодневки.

Та – в Британии суровой

Нектар сладкий собирает:

Кудри рыжие, веснушки

Между глазок бирюзовых…


Та – из чуждой Братиславы

К Рейну тёмному стремится.

И потом летит обратно

Сон мой чуткий успокоить,

По щеке меня погладить,

Наклонясь, рукой горячей.


Эта осень


Ты брала кусочек мела

Неуверенной рукой.

Ты на доску поглядела,

Словно тихий ангел мой.


Ты бесшумно пролетела

Над моею головой.

Был слегка запачкан мелом,

На бретелях, фартук твой…


Ты взглянула – прошуршали

Невесомые крыла.

И тебя из дали – в дали

Эта осень унесла.


Школа зимняя пустела...


Школа зимняя пустела.

В коридорах тёмных гулко

Раздавалися шаги:

Пушкин шёл по коридору

Быстрой лёгкою походкой,

В чёрном драповом пальто.

Он вошёл в мой класс вечерний,

Освещённый ярким светом,

Батарей согретый жаром.


И в окно взглянул он быстро.


За окном вечерне-синим

Школьный сад, под снегом, голый

Чуть дрожал в морозной дымке.


Там, в беседке, почему-то

В платье белом и воздушном,

Вознеся пучок высокий

Над шелковою головкой

На уклонной длиной шее, –

Маша милая сидела.

Перед ней стоял, потупясь,

Очарованный Владимир.



Из итальянского Возрождения

Битва кентавров

 

рельеф

 

Мне помнится, Буонарроти
Ваял кентавров битву, вроде;
Его ребячливый резец,
Ходил в атаку, как боец.

То, как дитя, бежал вприпрыжку,
То мрамор грыз, железный зуб.
Лоренцо Медичи мальчишку
Ценил, хвалил – и не был скуп.

На барельефе, в смертной схватке,
Под грудой торсов, рук и ног,–
Как конь, античною загадкой
Лежал кентавр, одинок.

 

2017


Отрывок не вошедший в поэму "Монологи. Микеланджело"


Оставлю бугорок на крышке
Гробницы; как закончу всё –
Фигуру ночи женскую с совой
И дня – изображающие Время, –
Так мышку им исстукаю в подарок.
Пусть сыр грызёт, пусть точит мрамор –
И время жизни заодно… Так думал
Лет сорок я тому назад, а нынче
Я думаю: оно и хорошо,
Что не закончил я гробницу эту...

 

2017


Мадонна Литта

 

с картины Леонардо да Винчи

Меж двух окошек с небесами –
Расшнуровавшая шнурок:
Младенец пухленький губами
Нашёл питающий сосок.

Отяжелевшая не очень
Она от нежности такой,
К ребёнку наклоняет очи,
С обвитой тканью головой.

 

2020

 

Ангел Россо

Великолепен ангел Россо!
Громадна лютня не по нём.
Как в небесах её он носит,
Летает в небе голубом?

Щекою к грифу он прижался,
Шалун, внимательный вполне.
Да так недвижим и остался
На Возрожденья полотне.

Струну шелковую неловко
Он детским пальчиком берёт.
И вьются кольца по головке
Который век, который год.

 

2021

 

Сивилла

 

роспись капеллы, Микеланджело

В одеждах, смуглая Сивилла
Руками, кузнецу под стать,
Тяжёлый фолиант раскрыла,
Чтоб вещий вздор пробормотать.

И в этот миг, в молчанье длинном,
По воле автора навряд,
Её глаза, как две маслины,
Огонь пророческий таят.

Колени полные, округлы,
Не знают складок полотна.
И часть стопы прекрасно смуглой
Из-под шелков её видна.

 

2022


Школьные хореи. Продолжение

Если строчка оборвётся

Если строчка оборвётся
Вдруг на слове, на полслове
Иль на вздохе, на смешинке,
Что когда-то в рот попала, –
Если сердца дар свободный
У меня отнимут войны,
В страхе музы разбегутся
По лесам, – а те, из камня,
На мельчайшие осколки
Вдруг рассыплются – и мрамор
Станет крошевом песочным;
Если мысли, словно утки,
Громом выстрелов спугнуты,
Вдаль, в смятенье, унесутся
Без надежды возвратиться, –
Если… Может быть, уже
Я не жив… И не окончу
Никогда свои хореи.

Кенар

Я хорей свой погоняю:
Прутик я сорвал безлистый.
Лишь один на нём листочек
Канареечно-лимонный,
Только что не брызжет соком
Кислым, не зальётся трелью…
Липы, клёны: эта осень –
Словно школьная аллея
Днём дождливым и прекрасным,
Жёлто-розово-зелёным,
Днём малиново-свекольным,
Медно-золото-унылым.

Кенар мой… нет – канарейка
Песен отроду не пела,
В клетке зёрнышки клевала:
Просо круглое, овёс
Шелуша продолговатый.
И жирела, и круглела,
В клетке сидя, канарейка.
А потом она упала
С жерди в просо, лапки кверху,
И её похоронили
Мы с отцом, в коробке… Глазки
Затянула плёнкой птичка
Как-то в день один прекрасный.

А потом отец ушёл.
А мои хореи льются:
Шелушит овёс и просо
Кенар, в пёрышках лимонных.

Расписание уроков

Как три месяца каникул
Мог я вытерпеть – не знаю,
На Азовском море ль, дома ль,
Среди улиц тополиных? –
Где с рогаткой из осины
Или с серною «поджигой»,
С длинноствольной «духовушкой»
Хулиганили-шалили.

А дней за пять до занятий
Шли смотреть мы расписанье
С другом детства золотого,
С сыном доктора наук.

Там надеялись мы встретить
(Как надеялись мы встретить,
Оба, девочку одну!)

Ждали мы её, как чудо…
И пришла она, как чудо!
И пришла она с подругой
Расписание смотреть.

Всё расписано по строчкам,
Всё расписано по буквам
С этих пор – и всё свершится,
Расписанию согласно.


Два стихотворения. Офелия

***

 

Смоктуновский стал принцем когда-то.
И Вертинская, только она
Дарит стебли сухие солдатам,
Одинокою песней странна.

Волоса словно башня на крае,
А в глазах – азиатский отсвет…
Семь прислужниц её одевают,
Словно в колокол, в жёсткий корсет.

Так бери же янтарные чётки,
Растворись, будто башня во мгле, –

И ступай за резные решётки,
В монастырь на высокой скале!

А у нас – невозможно поверить,
Затупив сотый заступ стальной, –
Что шутил и грустил этот череп,
По глазницы набитый землёй.


2021

 

***

Офелия, тугих волос улитка;
Глаза монгольские… Ну чем не пытка –
Букет цветов принять из полевых
Ромашек, незабудок голубых?

Их раздаёшь направо и налево –
То нищенка, то будто королева, –
Солдатам войн, что ввергли нас в хаос…
Монахиня! Мне жаль тебя до слёз.

«Вот незабудка, памятливый цветик.
Чтоб быть в рассудке – вот желтофиоль.
Вот сонный мак, чтоб всё забыть на свете.
А розу к сердцу приколоть позволь!..»

В глаза глядишь, вуаль приподнимая:
И меж солдат ступаешь, как слепая.

 

2022


Моей матери

* * *

А в снегопаде – пустота.
Но чёрной лентой перевита,
Порхает каждая звезда,
Танцует каждая харита.

И бледный вздох,
и бедный взмах
Запечатлён, увековечен.
Скажи мне, мама, о словах,
О скомканной, как глина, речи –

Оттуда, молча, навсегда
Напой мне песню мёрзлой глины:
Уже оттаяла вода
В твоей груди наполовину.

* * *

Что вселенная мне неживая:
Сгустки пыли и газа, и лёд? –
Если сердце твоё, остывая,
Колыбельную мне не поёт?

Если руки твои не качают
Задремавшую плоть в пеленах?
И подмёрзшие розы венчают
Свежий холм в бесполезных цветах?

Что мне мир бесконечный, неновый,
Если в кофте домашней простой
Ты лежишь, ты не скажешь ни слова,
И не дрогнет земля над тобой?

* * *

Соль выела глаза беде моей;
И вот – слепа, как ночь пред огнями...
Но чёрного – из стаи лебедей –
Она нашла потухшими глазами.

О, чёрный лебедь, верный лебедь мой,
Плесни крылом – мою беду омой!

Слепцы счастливы, нет для них дорог,
Их ночь ведёт, пути не разбирая.
За них весь мир в сиянье видит Бог –
И лебедей струящаяся стая.

Так потешайся, Брейгель, надо мной,
В глубоком рву беду мою омой!

Подруги

Мимо, мимо проплывайте
(Звёзды ясны и близки),
Друг для друга отпускайте
Знаки – голубем с руки.

Вот Тамара – полумесяц
Золотится на кудрях,
Мама – цвета поднебесья
Пелеринка на плечах,

Неразлучны, недвижимы:
Бархат карий, синий лён...
Проплывайте мимо, мимо
Чудной вырезкой икон.

Очи долу, накрест руки,
Лики вбок наклонены.
Словно не было разлуки,
Сладкой муки тишины.

Сердце

Смутный сон весны страшнее,
Застывания зимы.
Мы – под горку сани – с нею,
Булки сахарные мы,

Снежный колокол
и бубен;
И в полёте невзначай
Влагу горькую пригубим
И нальём горячий чай –

В золотой мешочек прямо,
Чтоб залить и стук, и смех
Там, где маленькая мама
Веселилась звонче всех.

2014

***

Восемь лет как умерла моя мать.

Вот, снится мне сон,
И во сне я зову: «Мама, мама!..»
И во сне я плачу.

И показалось мне, вдруг,
Что я тот Авраам на горе,
Воздевший руки к ангелу.

На картине Шагала.

2022




В золотые времена

Скомороший фокус

Я про фокус не скажу:
Фокус-покус покажу,
Как взлетает с блюдочка
Курица да уточка.

Птиц потребно усыпить:
Сонным маком опоить,
А когда уснут (не сразу),
Ощипав, желтком обмазать.

Дать желтку совсем засохнуть.
Три раза над ними охнуть,
Прыгнуть задом наперёд…
Гость дичину вилкой ткнёт –

Встрепенётся тута птица,
Меж посуды побежит,
И, как горная орлица,
На пол со стола слетит…

Не досуг мне нынче, братцы,
За такое дело браться...
Ничего не показал,
А уж всё и рассказал!

2016

Миннезингеры и жареная курица

Собралися менестрели
И на дудках загудели.
Миннезингеры пришли –
Их обноски в пляс пошли.

Но явились скоморохи,
Мастера на все подвохи –
"Кура жареная петь
И летать у них уметь".

Её спящу общипали
И намазали желтком –
И отбросили сандали
Немцы ранним вечерком.

Испугались, побледнели,
Замолчали менестрели.
Миннезингеры, упав,
Зазевали среди трав.

И на нивах той земли
С этих пор цветки пошли –
Слепоты желток куриной
И зевок какой-то львиный...

2016

Два скомороха

Как в крапиве, у дороги
Во заборчике дыра.
Притомились скоморохи –
Лапти скидывать пора.

У околицы присели,
Расстелили полотно
И тихохонько запели –
И погромче заодно.

Загудели барабаны,
Затрезвонила струна.
Скоморошили Иваны
В золотые времена.

2019

 * * *  

Как на глади возле утки
Ходит селезень, влюблён.
И в фарфоровые дудки
По порядку дует он.

Перва дудочка – сурдина,
И квакушечка – втора.
Третья дудка с серединой
Из литого серебра.

Моет уточка головку:
Прячет в рябь, а то ли в гладь...
Сказка кончилась: не ловко
Мне сначала начинать.

2020

***

Как же глупы скоморохи!
Ниже пояса – подвохи
И за пазухой калач,
А в кармане шиш, хоть плачь.

А на шапке пух гусиный.
А в ручище – кол осинный.
Идёт гоголем Илья,
Рядом рыжая свинья.

А у Васеньки веснушки,
А у Фёдора – тарелки.
Варя – ушки на макушке,
Словно кисточки у белки.

Варька слушает – как ест.
Трубит Васенька окрест.

Царь в парче или попоне?..
Много ль проку в медном звоне?
Наше дело – дудочка
И гудочек чуточку.

2019

Скоморохи

На доску-гудок
Положи смычок,
Гнутый из осины
В три-от волосины.

Поведи по жиле,
Не спеша, как жили.
А потом резвей,
Чтобы жить трезвей.

Как в монашьи чётки,
Затрещи в трещотки.
Как усатый сом,
Выпучись потом.

Вот так жабья рожа,
На кого похожа!?
А товарищ твой,
КОсый да хромой,

Вишь, пошёл вприсядку
Да глядит вприглядку;
В бубен бьёт сухой
ХрОмою ногой.

Курицею квохчет,
В пыли шапку топчет.
Непоседа-глаз
Смотрит мимо нас.

Куры-скоморохи,
Собирайте крохи!
Просо да муку,
А я не могу.

2020


Тени Европы. Часть 2

            * * *

Сидели: кожаный берет,
Малиновый жупан. –
Пан Вишневецкий был не сед,
Пан Мнишек был не пьян.

Вино, как жар, текло густой
Струёй – и старики
О жизни давней, молодой
Точили языки.

И был им мил весь божий свет;
Поплакаться был рад
Пан Вишневецкий, что не сед,
Пан Мнишек, что усат.

Дольют венгерского вина,
Молчат – и выпьют вдруг.
– А помнишь, в наши времена?..
– Не то всё нынче, друг!..

   

                 * * *


(сочинено на органном концерте
Баха и Моцарта)

Творенье готики скупой,
Орган прелюдию играет.
И аскетической стопой
Педаль маэстро отжимает.

Восходит музыки огонь
По металлическим каналам.
Костёлов скучная гармонь
Чего нам только не сыграла!

Недаром притекали к ней
И причащались Бога ради
И Бах, музЫки математик,
И Моцарт, звука чародей.

 

        * * *

Сереющее море
И сосны на заре.
Увязнул как на горе
Комарик в янтаре.

Его нашёл белёсый
Эстонец под волной,
И равнодушно бросил
В подсумок кирзовой.

Лети, комарик, выше,
Через леса и дни!
Кусок смолы нанижут
На ниточку они.

Медлительно, но ловко
На склоне моих дней
Зажжёт его литовка
Меж маленьких грудей.

 

                  * * *

Люблю на полках понемножку
Тома цветные ворошить,
Тисненья трогать на обложках,
Над переводами тужить.
Когда под лампой, в самом деле,
Ко мне являются порой
Жестокосердный Макьявелли,
Назон с упавшей головой.
И, обрамлённый позолотой,
Дотошный по-немецки Гёте.
И осторожный Эккерман –
С известной долей прагматизма
На бледном фоне романтизма,
Иль предприимчивый Ростан;
Иль из-под бархатной завесы –
Солдатские Шекспира пьесы,
Великолепный балаган!

Или Челлини чушь златая:
Души заносчивой штрихи.
А лучше – Бродского стихи:
Под них я скоро засыпаю.

 

                  * * *

В сине-багровой жакаранды
Зелено-солнечных краях
Писал стихи свои Дуранте
На милой родины камнях.

В литую медь звонили церкви,
Рябя горячим кирпичом.
Как сладко рукописи меркли
Под парусиновым плащом!

Потом – чужбина, где могила
Мирской вольгаре пресекла.
И Беатриче приходила  –
И утешала, как могла.

 

Средневековая башня

В зубцах, как шахматные туры,
В венце из кирпича, кругла,
Бойницы две на лоб свой бурый
Она угрюмо подняла.

Давно стоит она, в печали:
По толстым стенам, как на грех,
Не ходит стража в звонкой стали,
И не блестит её доспех.

И капитана голос резкий
Не слышен рощам вдалеке.
И словно кони, перелески
Гурьбой спускаются к реке.

             Слепые


(по картине Питера Брейгеля Старшего)

Дороги прямые, кривые
Измерив на ощупь шажком,
Идут друг за дружкой слепые,
Повязанные пояском.

Гремят колокольчики глухо,
Как будто пасутся стада.
Вот этот похож на старуху,
А этот, с бельмом, на кота…

Встречают рассвет белоглазый;
Идут и глядят чуть поверх –
И этот, вкусивший проказы,
И тот, длинноногий, как стерх…

А мельницы крутятся с пеньем;
Дорога пылит, чуть дыша...
Как цепи гремучие звенья,
Слепые бредут, не спеша.


Тени Европы. Часть 1

                   * * *

Панна, панночка в кудряшках,
Что ж ты так тонка?
Для тебя проезжий ляшек
Соскочил с конька.

Лупоглазый, темнобровый,
Рыжий ус завит.
Что ж ты, панночка, сурова
И дика на вид?

Он же князь али графёнок, –
Словом, всё при нём.
Голосок имеет звонок
Управлять конём.

А для девушек строптивых –
Сыромятный кнут...
"Очень паненка красива!
Как тебя зовут?.."


Вильгельминка

Улетает миг, как птичка;
За окном речная даль…
Ножка в туфельке тряпичной
Нажимает на педаль.

Под лодыжкой Вильгельминки,
Упакованной в чулок,
Тихо тикает машинки
Металлический сверчок.

…Ткань проводит под иголкой,
Шов за швом, который год,
И о Шмульце втихомолку
То поплачет, то поёт…

Шмульц имеет в воскресенье
Стул особенный в пивной.
И поваренное зелье
Потребляет в выходной.

У него на шляпе с тына
Есть баварское перо.
Очень любит Вильгельмина
Его доброе нутро.

И поэтому немножко,
Чтоб подсахарить печаль,
Восхитительная ножка
Нажимает на педаль.


Краковское

Сквозь колоколен клети –
Алый закат, как шёлк…
Колокол, на лафете,
Взад и вперёд пошёл.

В медные бьёт тарелки,
Лабух, – и налегке
Захохотали мелкие
На подвесной доске…

Чьи он затронул струны,
Жалуясь?.. всё одно!
У католички юной
Шапочка, как в кино.

Гаснет костёл и Краков
Грезится ей пока:
Держит полячек – лаковый
Браунинг у виска…


Хоэнзальцбург

Холмами зелёными замкнут
Синеет простор, как во сне.
И в нём возвышается замок,
Где бродит король в тишине.

Он бродит, свеча догорает;
Виляет, дрожит язычком.
И тени на камне играют:
Встают и ложатся ничком.

Сверчок отзывается тише,
Со стражей наперебой…
Свисают летучие мыши,
Шушукаясь вниз головой.

«Жена, отзовись!" Нет ответа…
"Мой Дитрих, была я верна…»
И узник заохает где-то,
И заголосит тишина.

"Твоей я осталась любимой,
Лежу я в гробу много лет…» –
И тени проносятся мимо:
И смотрит король им вослед.


Дама с попугаем

 (По картине Каспара Нетшера)

Чудный край необитаем –
И немного грустно мне:
Эта дама с попугаем
В каноническом окне.

Молода и рыжевата,
Словно с моря ветерок.
А на пальчике пернатый
Переимчивый дружок.

Хрустнув, сыпется печенье;
Рюша – ниже локотка.
В африканском изумленье
Замер маленький слуга...

Как тоска моя, пустынна
Клетка медная с кольцом...
Эта девушка невинна
Розовеющим лицом.

Но зачем она, как птичка,
Насторожена сейчас?
Нежной юности привычка,
Непонятная для нас…

Кормит дама молодая
Птицу-лодыря с руки.
И совсем от попугая
Её мысли далеки.

    * * *

Тихо вечереет;
Зальцах не спешит.
Медленно алеет,
Медленно бежит.

Крыши островерхи;
Башенка с крестом.
Облако, как стерха
Свитое гнездо.

В бронзовом камзоле,
С пёрышком в руке
Моцарт поневоле
Тает вдалеке.

Тает Гогензальцбург
С горе-королём…
Только мы остались
Странствовать вдвоём. –

Где горели мальвы,
А с недавних пор
С лязгом тянут Альпы
Нить-фуникулёр.


Октябрьский дуб

Как поживаешь, дуб златой?

Доволен неба ль синевой,

Листвой слетающей резною? –

Так ризы римлянки вокруг,

Перед рабыней смуглой, вдруг,

Цветною падали волною...


Доволен ли?.. К тебе пришёл
Я вспомнить дни былые наши;
Под вишней – самовар тяжёл,
Седую стрижку бабы Саши,
И в ней увязший гребешок…

Скажи, а ты не одинок?
Не жаль тебе? – с оградой вместе
Пивной сломали тут ларёк,
А здесь, на выровненном месте,
Когда-то кладбище цвело,
И пахло дикими цветами,
Врастали плиты тяжело
В траву замшелыми камнями;
Несли на Пасху под кресты
Дары печально вдовы вечны...

Что кроною трепещешь ты,
Роняя осени беспечно
Волнообразные листы?..


Петергоф

Чудо! Геракл золотой
Львиную пасть раздирает.
Рык молчаливый того
Водной струёю забил.
Дева на рыбе сидит
Над ледяною водою:
Змея голубит она
Великолепной рукой…

Здесь остывала порой
Кровь императора; тут же
Мыслила передохнуть
Слава, омывшись в струях…

Узким коленом блестя
Из-под короткой туники,
И, заградясь от лучей
Помнящей древко рукой,
Здесь озирала царей
С мраморной тумбы Диана.
И обретали цари
Соколов зоркость и хват.

В парке под кронами лип
Белые жёны сидели,
Вечно в движенье немом,
Заняты вечным трудом:
Эта на лире бренчит,
С дудкой играется эта…
Вот купидон озорной,
Вот пышнотелая мать…

Вот и смеркается… Диск
Золотом блещет на небе.
Зеркалом тёмным Нева,
Зыблясь, далёко лежит.

А в Монплезирский дворец
Грустный идёт император.

Тёмные липы шумят
Над головою седой.

2021


.


Школьные хореи. Продолжение

Дрезина

 

Как от ветреной подруги,

Я от рифмы отказался.

Снова я свободен, весел.

Снова точен в выраженьях,

Волен в выборе напитков.

Захочу – вино сухое

Я налью в бокал хрустальный:

Миг – и влага золотая

Разольётся в мерных строках.

Захочу – стакан гранёный

Самогоном я наполню,

Что в гортани оставляет

Острый лёд, а в сердце – пламя.

Захочу – сонливый солод

И ячмень смешаю в кружке

Я под шапкой мылкой пены,

И стихи сыграю на ночь:

«Спи, любимая, усни!» …

Это всё даёт мне вольный

Стих без рифмы ненадёжной,

Нимфы вспугнутой, сатиров

Неминуемой добычи.

 

Вот, текут мои хореи –

И тихонько притекают

Речкой узенькой и мелкой

К полотну узкоколейки.

А по той узкоколейке

Мало больше полувека

Тянет, тянет вагонетку,

В дёгте, верная дрезина.

До завода тянет уголь,

Бочки ржавые с мазутом,

Лес, затянутый прутами.

В горках правильных кирпич.

И меня она увозит,

И тебя, мой друг, увозит –

До завода или дальше,

В край родимый, словно в песню:

То берёзка, то рябина,

Куст ракиты над рекой…

 

Салават, сын Юлаев

 

«Ты далёко, отчизна моя!

Я б вернулся в родные края,
В кандалах я, башкиры!
Мне пути заметают снега,
Но весною растают снега,

Я не умер, башкиры!»

                                           Салават Юлаев

 

Из каких краёв: с Урала,

Из степей ли Оренбурга,

Из губернии ль Уфимской

Ты явился, с бородою,

С палкой, в шапке меховой

Жарким летом? Что за ветер

Перенёс тебя в столицу,

В закуток глухой, в промзону,

На Хапиловку-реку?

Или ты пришёл заводы

Отвоёвывать, как прежде,

Словно Симский и Катавский,

Перепутав всё на свете? –

Салават, скажи, поведай

Нам, московским третьеклашкам,

Вновь готовым прыснуть смехом…

 

Нет, ты адресом ошибся,

Заблудился ты в столетьях!

Но тебе заводы дарим

Мы, ступай себе с котомкой,

Полной полою «посудой»,

Мимо «винного»: обрадуй

Возвращением – Юлая!

 

В тридевятом государстве     (2021 г.)


                                                  В.Т. Кудрявцеву, профессору психологии

              
В тридевятом государстве,
В каменном подземном царстве,
Где к Аиду переход, –
Там столпились тени длинны.
Дева с лампой керосинной
Переходит речку вброд.
И Хапиловка течёт
Сквозь кирпичные тоннели.
Персефона круглый год
Держит деву в чёрном теле.
А она Орфея ждёт.

Помнишь, как вдоль речки длинной
Проходил, сосной богат,
Дизелёк – или дрезина,
Или старый Салават?
Тот – башкир, а наш – отменный
Старец, точно говорю:
С бородою, современной
Иудейскому царю.
Мы над ним смеялись, дети –
Над брадатым мудрецом.
А теперь за то в ответе
Пред хапиловским творцом:
Мрачно царствие Аида,
Но несут в преданьях свет
Внук Психеи домовитый
И черкизовский поэт.


Контрабас

Лет двадцать контрабас в углу
Втыкал в линолеум иглу –
Застёгнутый и зачехлённый,
К стене спиною прислонённый,
Как бы ожоговый больной,
Что забинтован с головой…
Когда-то в молодости ранней
На нём отец играл в собраньях:
На курсе, дома, в кабаках,
Как негр, вертя его в руках.
Но невзначай проходит время…
Ушёл отец за всеми теми,
Кто по домам стихи писал,
Кто их в компании читал,
Возвысив голос до предела,
Среди посуды опустелой,
Блондинок, в дыме сигарет, –
Кто называл себя – поэт…
Ушёл, а контрабас остался
В чехле пылиться на года.
Его наладить я пытался,
Но он рассохся, вот беда!
Его я продал тихомолком,
Ему цены не зная толком,
Контрабасисту: пусть его
Отца помянет моего!

2020


Восточные мотивы

(стихотворения разных лет)

            Луне востока

Не шапки острых гор, не кратеров прорехи,
Не каменных морей крутые берега, –
Ты – блюдо-золото – где грецкие орехи,
Инжира пух, изюма жемчуга ...

Но если блеск зрачков освободить из плена,
Прищуриться – увидишь вдалеке,
Как ночь Лейла по заводи Вселенной
Плывёт, ночник качая, в челноке ...

2009

            * * *

Для чего мы «бряцаем на лире»?
Просто так… Нам Хайям завещал
Невесомую чашу на пире
И тоску без концов и начал.

Эту сонную хмельную радость,
Грушевидные груди и стан,
И вина золотистую сладость,
В час, когда заскучает тимпан.

Невозможная явь заскучает
И изменится младость в лице, –
Этот звук, неподъёмный вначале
И почти невесомый в конце.

2014

          Чарыки

По туркменскому ковру,
Ходит-бродит тень Гюзали.
И чарыки поутру
Ходят, загнуты мысами.

Шаровары и халат,
Пятьдесят косичек кругом...
А чарыки говорят
На наречии упругом.

Мнут неточные цветы,
Топчут ромбы и квадраты...
Если, цвет, из сказки ты,
Целовать тебя не надо.

Только дуну – пропадёшь...
Хоть движенья полудики, –
Улыбнёшься – подберёшь
Лалом шитые чарыки.

2016

           * * *

Говорю жене востока:
Ты, жена, как лань, стройна;
Чернокоса, светлоока;
Голос нежен, как зурна...
Отвечает мне жена:
Посмотри, иль я ослепла?
Вместо смоли – седина,
Взгляд потух, как жар из пепла;
Голос больше не струна...
Стан тугой лозой не вьётся;
Не воздушна, не тонка...
Где смеялись жемчуга, –
Тёмно золото смеётся...

2017

         Ковёр

Выплетаешь ты ковёр,
Джана, джана ты моя!
По ковру бежит узор,
Джана, джана ты моя.

Брови – бархат, бисер-взор,
Джана, джана ты моя!
Виноград унизал двор,
Джана, Джана ты моя.

Прилетает голубок,
Джана, джана ты моя!
И садится на шесток,
Джана, джана ты моя.

То не белый голубок,
Джана, джана ты моя!
Прилетел к тебе дружок,
Джана, джана ты моя.

2017

          Шахназ

Почему я, Шахназ, не богат?
Словно сито, мой в дырах халат;
Выбрит череп и рёбра видны...
Не могу я купить и зурны.

Не могу ни играть я, ни петь...
Только б рядом в тенёчке сидеть!
Только б в глазки глядеть по ночам! –
Виноградные косточки там.

2018

            * * *

Набегают волны на песок,
Распластавшись, побережье лижут.
Виноград вбирает винный сок,
Тяжелея гроздьями вдоль крыши.

Грозди чёрной, кисти золотой
Я пою сегодня, как когда-то
Пел Хайям под жаркою звездой
Или в обрамлении заката.

Он сидел с любимою своей,
Наливал напиток из сосуда…
Ах, красавиц не было полней,
Не было хмельней его шахруда.

Пей вино! Всему приходит срок.
Что гордилось прочностью – истлеет.
Набегают волны на песок;
Виноград вдоль крыши тяжелеет.

2019

           Сария

Сария, не надо плакать!
Что за слёзы, что за слякоть?
Посмотри, какой денёк!
В ярком золоте ни тучки,
Розы розовы, в колючках,
И прохладен лепесток.

Вьются бабочки кругами,
Сыплют розы лепестками, –
Масло льёт через края:
Брызнет, ушко зажигая...
Так не плачь же, дорогая!
Несмеяна, Сария!

2017

           НизамИ

Вздыхает ослик неуклюжий
И по камням дорог бредёт.
А Гянджеви – вино и ужин
У очага с углями ждёт.

Лепёшка с коркой подгорелой
И белый сыр, как те снега…
И час любви, которой тело –
Лишь запах роз и жемчуга.

2021

          Нар

Как же он великолепен,
Чёрно-розовый гранат! –
Словно вырос он на небе
И в земной спустился сад.

И висит он меж листками:
И дивимся мы порой
Шамаханскими боками,
Араратской кожурой.

В погребах пылятся вина;
Вянет красненький цветок...
Как крепки его рубины
На фарфоровый зубок!

2020

        Гянджинский ковёр

Ковёр Гянджи. Какое чудо! –
Кармин-охряное руно
И голубое небо утра
В узор тончайший сплетено.

Придёшь под занавесь шелкову,
На ворс присядешь шерстяной,
И сарафан развеешь новый,
Моя Лейли, передо мной.

Я в песнях устали не знаю.
И, словно юный Гянджеви,
Ковёр ворсистый подстилаю
Под ножки чудные твои.

2021

          ***

Всё, что зелено и живо
И прохладно, как вода, –
Нахожу на дне кувшина,
Что поставил тамада.

Густо-красное, младое
Пью гянджинское вино.
Пью сухое золотое,
Пью Агдам я – всё равно.

Невозможно не напиться,
Если в соснах о любви
Звонко радуется птица,
Распевая Гянджеви.

2020

            * * *

Говорила мать-узбечка:
"Коротка твоя уздечка,
Дочь, рука отца крепка:
Честь храни до жениха.

Исполняй завет Корана:
Поднимайся утром рано
На молитву, на намаз,
Дом покинувши сей час.

А для чудо-обаянья,
Для алмазного сиянья,
Средства разные нужны –
В помощь девушкам даны:

Сельдерей для младости,
А халва для сладости,
Чернослив и курага –
Для воздушного шажка…

А цветные шаровары
И плетёных сонм косиц,
Чтоб под бубны и под тары
Разлетались вроде птиц..."

Дочка слушала, внимала,
И ковёр багряный ткала.

2021

            * * *

В день, что Азия к нам пригостилась,
В беспросветно засушливый год,
Предо мною киргизка явилась –
И мне тюркскую песню поёт.

И смугла она, и плосколица,
С головой, где высокий пучок.
И то гаснет, а то заискрится
Ускоглазый сухой огонёк…

Что там в щелях степных – неизвестно.
С головой, словно кокон, в платке
Всё поёт непонятную песню
На чылыкском своём языке.

2021

          * * *

Проводили время
За лукумом с чаем
Женщины в гареме;
А потом скучали.

Та – на нить низала
Жемчуг розоватый;
Эта расшивала
Ромбами халаты.

Та – плела косички,
Тоненькие змейки;
Пела, вроде птички, –
Родинка на шейке…

В зеркало другая
Холодно взглянула;
Бубном – попугая
Пятая встряхнула…

А шестая, к ночи,
Льнёт к подружке близко –
И потом хохочут
Обе одалиски.

2021

          * * *

Поэт востока небогат:
Потёрт его Коран,
С заплатой хлопковый халат,
Застиранный тюрбан.

Он с рынка утром не идёт
Дорогой, где дувал, –
За ним, потея, не бредёт
Навьюченный амбал.

В шатре шелковом не сидит,
Где булькает кальян,
На смуглых гурий не глядит
Сквозь приторный туман.

И не течёт бараний жир
В растопленную печь…

Но дышит жарко, как тандыр,
Его к Леиле речь:
То – словно ранний ветерок,
То – лунный аромат…

Бедны поэты… да восток
Леилами богат.

2021


Школьные хореи. Продолжение

Карта звёздного неба

 

На стене висела карта
Чёрных звёздных полушарий,
Вся исчерченная чудно
Тонкой лесою созвездий.
И смотрел я в небо ночью,
И искал я Андромеду,
И искал Кассиопею…
Мать бежала с медвежонком,
Неуклюже, мешковато
Переваливаясь в беге.
Царь Цефей свой жезл тяжёлый,
В изумрудах и рубинах,
Поднимал над мирозданьем,
И бессильно опускал…
Там Персей летел над морем,
Шлем блестел его крылатый,
И на щиколотках – крылья
Трепетали в вышине…
Что ни ночь – ко мне являлись
Купно боги и герои,
Плыли в небе вверх ногами
И друг дружку обгоняли.
Там и девочка была.
Там она жила, быть может,
Очарована, ночами,
А наутро опускалась
На придуманных крылах.
Надевала платье, фартук,
Гольфы, белые, как сахар,
И брела с портфелем в школу…
И теперь она бредёт:
И теперь ещё заходит
В класс, где утром невозможным
Я встречаю ненарочно
Взгляд её чудесных глаз.

 

Подоконник

 

Одиночество поэту
Не всегда идёт на пользу.
Если умер твой наставник,
Твой учитель, друг сердечный,
Кто тебя, пусть впрок, похвалит?
Кто укажет на промашки?
Кто воскликнет: "Это чудо
Из чудес! Ве-ли-ко-леп-но!"?

Одиночество поэту –
Хуже лени, хуже боли
В часто бьющемся мешочке,
Хуже рано поседевшей
Дудку бросившей Эрато.
Хуже Леты безголосой,
В ужас греков приводившей.

Но порой… порою – память
Мне даёт возможность счастья –
Счастья разливаться в строках
Нескончаемою влагой,
Как источник Царскосельский,
Не скудельный черепок…

И порой мне снится школа –
Та, что залита лучами
Ало-золотого света –
Словно перья райской птицы…
Это школа облаками
Белоснежными одета.
И порой лишь видно в выси:
То – лицо, в шелках прилежных,
Мимолётная улыбка,
То – холодный подоконник,
Камень крапчатый, счастливчик:
На него она, за книжкой,
Опиралась лёгким станом;
То – паркет, мастикой тёртый:
По нему ступала ножка
Каблучком стуча печально.

 

24 сентября

 

Как прекрасен дождь осенний!

Ветер северный срывает

С клёна розовые листья;

Тяжело они ложатся

На асфальт прощальным златом.

 

В этот день, давно когда-то,

Появился я на свет.

На старинной Красносельской –

Или, может, за морями,

За горами, за долами,

В белом крашеном роддоме,

Где четыре дня и ночи

Не хотел я появляться

На прекрасный белый свет.

 

В этот день влюблённым юным

Из окна смотрел я долго,

На дорогу меж домами.

 

Как по этой-то дороге

Шли три школьные подруги.

И одна меж них сияла…

И одна меж них была

Мне – тоска и вместе счастье,

Ослепительное счастье,

Что становится печалью:

 

Пахнут волосы тогда

Грустным розовым шампунем.


О море

Фрези


Что моря ночного печальней?

Что лунного моря скучней?

Хранит оно сонную тайну

Рожденья и жизни моей.


Таит оно смертные сроки,

Томленье последнего дня…

На тёмной печальной дороге

Там женщина встретит меня.


Поднимет светильник, быть может:

«Темно одиноким в пути…»

И, ветры целуя, поможет

Мне давнюю землю найти.


В ночном море


Вокруг лишь тьма, луны клочок, обрезок;

Спит море, спит за низеньким бортом.

Один в пучине, в треснувшей скорлупке;

Прокравшись, в днище плещется вода.

Мир подо мной: быть может, жизнь кипит,

Но мне не видно и не слышно… Небо

Сплошной покров, брезент, непроницаем:

Для света лунного лишь дырочка, прореха,

Что шилом, вдруг, проткнул шалун, в веснушках…

На тыщи миль нет ни души, ни звука.

Порою всплеск раздастся где-то рядом:

Виной тому проснувшаяся рыба,

Ночной кошмар приснился ей, наверно…

Ночной кошмар мне снится наяву.  


Так далеко всё: шутки, разговоры,

Друзья, враги, с женою перебранки…

Просторы снежные, смола для лыж –

И запах дёгтя в кухне… Всё далёко…

Вот мы с отцом, в покрытой снегом роще.

В пазы я ставлю свой ботинок чешский,

Чтоб придавить прилипчивым крепленьем:

Мороз трещит, и сосны красны, словно

В парилке жаркой парящихся спины…


Как далеко всё: клён, сентябрь, школа:

Весь белый, двор в букетах утопает…

Учительница, с серой сединой,

Рассказывает что-то на уроке,

Она добра, как все учителя

Родившиеся в пуще деревенской,

Приехавшие в город многолюдный

С душой, хранимой сельской добротой.


Как далеко всё! Сонная пучина

Готова поглотить мою скорлупку,

И вместе с ней – отца, меня и рощу,

Учительницу первую мою,

И даже лыжи не оставит плавать,

Качая на волне едва заметной…


Но свет вдали… Или воображенья

Обман пустой?.. Свет ближе, ближе.

Вот женский силуэт; освещено

Лицо прекрасное… И море держит

Фигуру женщины, качая, на волнах.


                  * * *


На белом, песчаном, пологом,

Горячем, как жар, берегу

Разбитый баркас одиноко

В песке утонул, как в снегу.


Рыбак с волосами соломой,

В широких портках, босиком.

И сети латает, как дома,

Рыбачка с коротким смешком.


Тут хижина, в язвах, из туфа:

Двух лодок рассохлись бока…

Тут смотрит на море старуха,

Глазами ища старика.


Чайки хохотуньи


Это чайки-хохотуньи,

Чайки-плакальщицы плачут,

В воздух высыпав солёный.

А иные ходят важно

По ракушке, по прибрежной.

Те – стоят, и смотрят в дали,

На прямых нелепых лапах.

Ветер пёрышки им чистит.

Стопы пены омывают.


Выйдет бабушка на берег,

В ситце трепетном старуха,

Смотрит в дали равнодушным,

Как потухший уголь, взглядом.

Шевелит она губами,

Словно молится беззвучно.

Будто где-то, под валами,

В полусумрачных глубинах

В гулких долах, где ни звука,

Боцман крутит самокрутки

И глядит в стекло кабины,

В зыбких трещинах от пули,

На мальков игривых стайки.



Маленький цесаревич на осле в корзине и др.

Старинная фотография

 

Бутуз царевич Алексей,
На ослике, в корзине сбоку:
Дагерротип счастливых дней.
Как фотография жестока
Наивной точностью своей!
Она не смотрит так далёко,
Как глаз историка; она
Как будто в сон погружена
Момента, схваченного оком
Пустого ящика… Внутри
Свершалось таинство печали:
И упырям цари прощали,
И царствовали упыри.

Перемешались дни и лица...
И, камерой не уследим,
Христос въезжает на ослице
В кровавый Иерусалим.

2022

 

Две фотографии цесаревен

 

С фотографии не древней,
Из картонной пустоты
Появились цесаревны,
Как махровые цветы.

Удивительны и чутки,
Как сквозь чистое стекло,
Смотрят глазок незабудки
И наивно, и светло.

…А сегодня – милосердьем
Озабочены княжны,
И печали, и усердья,
И смирения полны.

Как монахини в одеждах,
Сёстры Первой Мировой,
Наша кровная надежда,
Наш целительный покой.

…То смиренье пригодится,
Как сойдёт во прах война,
И над душами случится
Кроткий мир – тишина.

 

2022


                    * * *

 

То не две ладьи в море вёсельны:
Муж с женой плывут, с уткой селезень.
А меж ними их дети малые –
Как клубочки по полу катятся.

А за ними чайки приглядывают,
Норовят схватить их ребятушек,
Поклевать хотят малых деточек;
По пятам плывут чайки белые.

Во всё горло утка закрякала.
Отвечает ей зелен селезень:

«Не дадим клевать
Наших детушек –
Молодых княжон,
Цесаревича».

 

2020


Школьные хореи. Продолжение

Скоморох

 

Собирайтесь, музыканты!
В дудку дуй, в веснушках, рыжий!
Трогай, на ремне, гитару,
Скоморох-блондин! Рябой,
Бей в баклуши-барабаны!
Уж теперь-то мы попляшем,
Уж теперь покурим вдоволь,
Уж вина напьёмся вволю!

А потом… потом затихнет
В зале актовом музЫка,
Потоптавшись, музыканты
Инструменты унесут;
Гости, с шумом, разойдутся;
Зал погасший опустеет,
И взойдут на небе звёзды…
А весёлый скоморох
В шапку кроличью заплачет.

 

В первый класс

 

В первый класс пошёл я; белый
У меня портфель девчачий.
Всё мне ново, всё пугает –
Коридоры, как в больнице,
Двери белые столовой,
Класс огромный, незнакомый.
И вокруг чужие дети.
У доски – чужая тётя
На высоких каблуках,
С носом тонким и с горбинкой,
Словно утренников детских
Моложавая Яга.

Утром солнечным меня
Привела зачем-то мама
В незнакомый, шумный, общий
Дом, где хочется заплакать,
Где – в столовой скучно, скучно
Есть сырок творожный мокрый.
И боярышник пунцовый
Рвать не хочется в саду.
Мякоть жёлтая безвкусна.
А сырок творожный сладкий
От солёных слёз промок:

Никогда никто за мною
Не придёт сюда – не скажет:
Вовочка, пойдём домой! …
Так и вырасту из формы:
Станут коротки мне брюки;
Вверх манжеты по предплечьям
Поползут; по швам рубашка
Затрещит; в локтях протрётся
Серой шерсти пиджачок.
Из мышонка-первоклашки
Как-то вырасту я чудно
В непослушного подростка,
А мгновения спустя,
Стану для детей отцом я,
Стану дедушкой для внуков.

  

В вагоне метро

 

Что за чудо! Еду, еду
На метро в вагоне старом, –
Стены жёлтые с узором,
И вверх донышком – бокалы
Вместо ламп на потолке.
О, вагон, мой воспитатель,
Старший брат мой, мой родитель,
Ты куда с натугой едешь?
Ты куда меня везёшь?
На Арбат ли, где пластинки
Ждут, в конвертах, в магазине?
На Ольховку ли, где папа
Чисто выбрит утром свежим?
Или на Фили, далёко,
С пересадкою в полвека,
К милой девочке с косичкой,
К её маме, русской немке,
С васильками вместо глаз?..

Ты везёшь меня, качая
На сидениях пружинных,
Кожей тянутых подменной.
И грохочешь, и грохочешь,
Как у Куна – гром Зевесов.
Как зелёные бидоны
Бабки сухонькой моей.

О вагон шестидесятых!
Из каких тебя пригнали
Незапамятных депо?
Что скрипит состав печально? –
Что везёт меня полвека
По неведомым тоннелям?


На Млечной Дороге

Амалфея

 

Амалфея с отломанным рогом;
Это – притча моя и судьба.
Поплыву я в созвездье высоком,
Переменчив и виден едва.

И коза молодая заблеет,
Детку-Зевса в пещере тая...
До свиданья, – скажу, – Амалфея,
Сливоокая нимфа моя!

И увижу: из рога, как дети,
Проливает она молоко, –
И Дорога Молочная светит, –
И становится песней легко.
 

2016

 

Гермесу

 

Мой Гермес, в крыла обутый,
Шустрый, бронзовый, худой,
Ты летаешь, птица будто,
Чёрным светом залитой.

Пара крылышек на шлеме,
На сандалиях – по два...
Хитрый спец в торговой теме,
Сам торговец не едва...

Зевса бронзовый посланник,
Как отлитый из небес...
Бог с тобой! Я тоже странник,
И поэзия – мой Зевс.


2016

 

Кассиопея

 

Серебрятся тёмные аллеи,
Высота молчит и глубина.
Вверх ногами там Кассиопея,
Говорят, меж звёзд помещена.

Что ни ночь царицу провожает
Бледной Эфиопии закат.
Но к кудрям, как мёд, не приливает
Душных роз и лавров аромат.

Не приносят мускус ей рабыни;
Не несут, плеская впопыхах,
Влажный лёд в шероховатой глине
На покрытых тканью головах.

Только мир, как в комнате зеркальной,
Перевёрнут страшно: смех и грех.
И летит она в опочивальне,
Горстка звёзд, далёкая от всех.

 

2019

 

Гермес

 

Доля странная такая –
Позавидуют не все:
Без крыла Гермес летает
На моторном колесе.

По дорожке мчится, стоя,
Среди Млечного Пути.
Нет отважнее героя,
И обманней не найти.

Бродит в жилах вероломство
Вместо крови у богов.
Это позднее потомство!
Эта выдумка веков!

Вот летит он в звёздной дали,
Как лунатик, невесом,
Без крыла и без сандалий,
Управляем колесом.

 

2019

 

Дочь красильщика

 

(метаморфозы)

Как колдует Арахна-простушка
Деревянным своим челноком!
А дневная, ночная кукушка
Ей считает года за окном.

И никак не умолкнет блажная
Тёмной ночью и днём золотым.
И повиснет на нити, я знаю,
Эта женщина с тканьем седым…

…Белый храм у черешен румяных
Появляется на полотне…
И всё водит челнок деревянный
Эта женщина в давнем окне.


2021

 

Персей

 

Может быть, скуёт мне меч-зарницу
Полукровок, отроду хромой.
Медный шлем, затрепетав, как птица,
И меня закружит над волной.

Может быть, под вечер или утром,
Бросив щит зеркальный, налегке,
Подниму за кожаные кудри
Я Медузы голову в руке.

Иль вон там, где каменеет в сини
Зелень гор, одетая в гранит,
Усмехнётся мне герой Челлини –
И закатной медью заблестит.

 

2019

 

Хрисеида

 

Покидаю старинные дали,
Для других оставляю свой дом,
Где сидит Хрисеида, в печали,
В свете масла, за ткальным станком.

И тебя вместе с ним оставляю,
Как когда-то смущённый Атрид…
Льном промасленным мрак разгоняя,
Одиноко светильник горит…

И, смахнув заблестевшее что-то
С щёк рукой и перстнями, – опять
Принимаешься ты за работу,
Чтобы снова и плакать, и ткать.

 

2021


Школьные хореи. Продолжение

Дворы

 

Что за чудная картина –
Наши общие дворы!
Тут очкарик, осклабляясь,
Опрастав вело-маслёнку,
Сделал брызгалку – ехидна,
Бьёт струёю ледяной.
Тут – из клюшки духовушку
Смастерил проказник Кузя,
Прикрутивши изолентой
К ней насос велосипедный –
С трубкой медной вместо шланга.
И стреляет пластилином.
Очень больно и обидно,
Если Кузя попадает
Чуть пониже ягодицы.

Вот – на трёх велосипедах
Едут трое персонажей
Из комедии Гайдая:
Трус, Бывалый и Балбес.
И один из них – Кудасов,
Тучный, с ёршиком-щетиной
Над загривком. И худющий
Слава скелетообразный.
И о нём, да и о третьем,
В общем, нечего сказать…
Но два слова только: тройка
Всё под окнами маячит
Девочки с косичкой свитой:
Выше темени начало,
А повыше чуть лопаток –
С мягкой кисточкою кончик.

А теперь они куда-то
Все разъехались, распались…
Ну а их велосипеды,
Всё же спицами сверкают,
В небо звёздное подняты.
Там же – девочка с косичкой:
Выше темени начало,
А повыше чуть лопаток –
С мягкой кисточкою кончик.

 

Божия коровка

 

Вспомню скорбного Назона,
Вспомню Данте, что оставил
В зрелом сердце – Беатриче,
Вспомню также однолюба –
Многоумного Петрарку…

Вспомню: старость на пороге;
Уж зашла она в квартиру,
Палкой старческой коснулась
Ног моих – налились ноги
Тяжким оловом застывшим.
Глаз моих она коснулась, –
Мир в глазах усталых меркнет,
Катарактою кривится…
Головы моей коснулась
Каучуковой набойкой, –
Словно шлем одели готский
Мне на голову – и давит;
И пожар в ней разгорелся…

А назад полвека с лишним
Эос лёгкая влетала
В многошумную квартиру.
Мать была жива и бабка.
И утрами, перед школой
Не хотел вставать я долго
С крытой пуфиком кровати,
Под спринцовкою Гипноса.
Всё мне грезилось, что встал я
И иду умыться в ванну,
Но негромкий голос мамы,
Вдруг, будил меня – и снова…

А потом тащился в школу
Между тополей пушистых,
За спиной – с тяжёлым ранцем,
Словно божия коровка.

 

Два хвостика

 

Ты в два хвостика когда-то

Тёмно-русый собирала,

С лёгкою рыжинкой, шёлк.

От пробора во́лос падал

По щекам, как две кулиски,

И в две кисти собирался,

Ниспадающих на грудь.

Ты когда-то, в белых гольфах,

Мне на лестнице встречалась,

Улыбалась чуть заметно

И глядела мне в глаза…

Сколько лет прошло! Полвека

Без каких-нибудь годочков,

А тебя я вспоминаю,

Солнышко моё, в стихах…

 

Всё мне кажется, что в доме

Блочном девятиэтажном,

На высоком этаже,

В тихой комнатке, с портретом

Грустной девочки-младенца, –

Долго делаешь уроки,

Пишешь ручкою чернильной…

А тем временем старею

Я над вечною тетрадью,

Где под кляксами – ошибки,

А за розовою ниткой

Незапамятных полей –

Сердце стрелкою пробито.


Стихи о скрипачах и скрипках

Девочка


Хочешь – луну золотую
В хрупкие пальцы возьми ...
Бубен бежит врассыпную
Чёрные ночи и дни.

Скрипочка, помнишь, желтела
У подбородка и глаз?
Девочка не взрослела,
Баха играя для нас.

Скрипочку отобрали;
Надо, сказали, молчать;
Надо быть умной, сказали,
Чтобы как все зазвучать ...

Дали гремушку простую
Девочке умной моей;
Бубен бежит врассыпную:
Бубен боится людей.


2009


Скрипач

 

Печальный клоун или "рыжий"?
Скрипач в тужурке на разлёт
Присел, скривился: ниже, выше, –
И скрипка, как пчела поёт.

Под подмастерье он острижен –
И неприметно как-то сед.
Слегка над публикой возвышен,
В блистаньи лаковых штиблет.

А скрипка – радостный ребёнок:
То крикнет весело спросонок,
То протяжённо запоёт.

В молочно-шоколадной деке
Возможны в двадцать первом веке
И Бах, и слёзы, и полёт.

 

2019

 

Кабацкий скрипач

 

Прекрасна нелупейка,
Лафитничек в руке!..
Играет неумейка
На скрипке в кабаке.

Он смотрит как-то странно
Сквозь синие очки.
Хозяйка: "Прошу пана!»", –
А хитрые зрачки…

Полячек с полотенцем,
В жилетке шелковОй…
И вынимает сердце
Мне музыкант слепой. –

Не складом и не ладом…
Подай ему скорей!
Ведь пожалел когда-то
Бродягу Амадей.

 

2020

 

Молдаванский оркестрик

 

Звучит оркестрик молдаванский
И день и ночь, и ночь и день.
Скрипач, с серёжкою цыганской,
В помятой шляпе набекрень.

А тот – с гуделочкой весёлой,
В жилетке, шёлком расшитОй;
Другой, в гуцульской шапке колом,
Долдонит в кожаный чимпой…

Так много музыки задаром!
К чему ненужные слова!
Четвёртый хапает гитару,
Залепетавшую едва…

Стоит оркестрик, при параде,
А в банке медяки звенят…
Чернея в листьях, на ограде,
Налился соком виноград.

 

2020

 

Венгерский скрипач

 

Я на венгра подивился,
На смычка стрижиный лёт:
Он со скрипочкой родился,
А со скрипкою – умрёт.

Он в засаленной жилетке,
В старой шляпе на боку,
Как алмаз сверкает редкий
В изумрудовом кругу.

Бьёт смычок, то влажно тает…
То он весел, то в тоске…
То – как пьяный Вакх, играет
На неведомой доске.

Для него  безделка – скрипка;
Форинт розовый – пустяк.
И цыганская улыбка
Жжёт усы его за так.

 

2021


* * *


Когда умолкнет детский плач,
И круг луны – над башней длинной, –
Выходит на балкон скрипач
В цветенье ночи апельсинной:
Луна – на бледных рукавах...
И ладит деку к подбородку, –
И скрипка тонет в кружевах,
Как в море – вёсельная лодка…
Какая нега разлита,
Какое счастие и мука!
И Паганини никогда
Не извлекал такого звука.
И апельсин цветёт в саду,
Где упоительно и душно…
И жизнь проходит, на беду, –
Слезам и музыке послушна.


2021

 

Румынский скрипач

 

Зима в Карпатах не сурова,
Дымками вея и горча...
Но скрипка давняя готова –
И ждёт румына-скрипача.

Цыган, в усах голубоватых,
Под подбородок деку взял.
А снег то высился, то падал
И влажно плечи убелял.

На шляпу мятую ложился...
И упоительно-смешно
Дрожал смычок, как будто злился
С седым цыганом заодно.



2021

 

* * *

 

Золотом сверкнувшими зубами
Он усы цыганские прожёг.
И поехал томно над струна́ми
Острый фернамбуковый смычок.

Словно волны, вздрагивало тело;
Скрипка пела, плача и шепча…
И, как иней, седина блестела
Из-под мятой шляпы скрипача.

 

2021

 

* * *

 

Над златой и алой Веной,
Между небом и землёй
Ходит Моцарт, вдохновенно
Крыш касаяся порой.

В красном праздничном камзоле,
С чёрным бантом в парике…
«Моцарт, Моцарт, нам доколе
Жить в печали и тоске?»

Ничего он не ответит,
Альт достанет из чехла, –
И над Веною, как дети,
Запоют колокола.

 

2021


Ойстрах


С лицом сатира и щеками,
Немножко схожий с хомяками,
Под щёку деку положив,
Он изготовился, застыв,
Как Вакха пьяного статУя;
С смычком, где каждый волосок,
О плясках конских памятуя,
Рванулся б с места, если б мог.


2020.


Иегуди Менухин

 

(Чакона Баха)

Сатир с долговязым лицом,
Зачем ты так скрипку измучил
Печальным своим челноком?
 
Что шляпу раввин нахлобучил? –
Как сладостно спится ему!
Какие он сны наблюдает!..

Не спится тебе одному,
Покуда Чакона играет.

Покуда из скрипов растёт
Тревожное это звучанье.
Покуда смычок твой идёт
И скрипка его – на закланье.


2021


 * * *


Я плачу; Бах со мной не спорит

И соглашается со мной...

Какое радостное горе!

Какая буря с тишиной!


Великолепная Чакона

Скрипит, как оси колеса...

Сеньора-жизнь смыкает сонно

Миндалевидные глаза.


2021

 

Страсти по Матфею

 

Лет на пятнадцать молодея,
Толст, кругл – и с зобом, как у птах,
Играет «Страсти по Матфею»
Скрипач еврей, в седых кудрях.

Ему оркестр скорбно вторит,
А скрипка радости полна…
И человеческое горе,
Как хор, проходит времена.

Ах, времена всегда кровавы,
Но равнодушное подлей...
На скрипке – Баха, Боже правый! –
Седой играет иудей.

 

2022

 

* * *                         Максиму Венгерову

Цветы в корзинах рампы вдоль;
Скрипач, как вихрем унесённый,
Покинув скучную юдоль,
Играет быструю Чакону.

Дробится звук скрипичный чисто,
Смычком расколот и поддет…
Платочек женский из батиста
Промок, от слёз оставив след…

И счастье призрачное тает,
И дум накатывает ком,
Пока с усильем успевает
Скрипач за взвинченным смычком.

 

2022


Стародавний фотограф

В фотостудии

 
Фотограф, как цапля на ножках,
Очертит заглушкою круг, –
Рельефы помедлят немножко
И лягут на плоскости вдруг.

И матери чудо-укладка,
И карие ласточки глаз
Застынут не валко-не шатко
Чудесным мгновеньем для нас.

А рядом я, в банте нашейном,
Наивно смотрю в объектив.
В молчании благоговейном
Ложится на плоскость мотив...

Отец остаётся за рамой,
А годы уходят вперёд...
Фотограф снимает упрямо –
И из мастерской не идёт.

За дверцей, за ширмой чудесной
Он плёнку вращает в бачке,
Поёт незнакомую песню
На птичьем своём языке.

И трепетно мне по привычке
В волшебной его мастерской,
И бледные магния птички
Меня озаряют порой.

 

2019

 

Женский фотопортрет

 

        (сепия)

Сиди вполоборота
И, глядя в пустоту,
Храни в себе заботу,
Таи в себе мечту.

Глаза твои прекрасны:
Задумчиво-темны –
И огонёчек ясный,
И бархат тишины...

Смотри из рамки фото,
Жизнь прошлую храня.
Сиди вполоборота,
Чуть глядя на меня.

 

2020

 

Стародавний фотограф

 

Ах, я не молодею:
Меня оставь в веках,
Фотограф Иудеев
На стерховых ногах.

Подлезь под покрывало:
По манию руки –
Хоть на картонке малой
Остаться помоги!

Как нимб, твои пружины
Нечёсаных волос…
На вшивую Тишинку
Ты ящик свой отнёс.

И, как индусский Агни,
Почиешь под плитой.
И вспыхивает магний
Жар-птицей золотой.


2020


                        * * *


Сойдём по ступенькам в подвальчик,
Былого неяркий закут,
Где с мамой снимается мальчик,
И магний рассыпчатый жгут.

В пальтишке, в болотную клетку,
Что щёткою чистила мать,
Взобрался он на табуретку –
Да так и остался стоять.

Стоит он; года пролетают,
Пустеет подвальчик рябой…
И с лысины завесь снимает
Фотограф неспешной рукой.


Случайный верлибр

Мерный кувшин разбился


 * * *


И у тебя – крылья, костлявая старость...

Серые, перепончатые, как у летучей мыши.
Повиси ещё вверх ногами: повесели ещё нас!

* * *

Гречанка молодая,
Зачем отразила медь
Твои оливковые глаза,
Смуглые скулы
И кудрявый пучок?

 * * *

Мерный кувшин разбился –
Жизнь утекает...
Плачет красавица, слёзы льёт...

 * * *

Зелен грецкий орех,
Мягок белый миндаль,
А ты всё прячешь глаза,
Бархат ресниц опуская.

* * *

Ветер подул. Паруса,
Как золотые холмы
На синем просторе.

 * * *

Прыгай, Эгей, со скалы!
Бурное море подхватит,
Пенное море возьмёт
Все твои ложные страхи.

Персею

Станете россыпью звёзд
Вы с Андромедой, тогда
Вспомните дудку мою,
В небе ночном помолчите...

 

2014

 

Мимо окон

  

 * * *

Потешь меня дудкой своей,
Узловатая старость!
Не медовый дух полевой –
Воздух болотный серный
Выдувай прилежно!

 * * *

Гнилушке ночной подобны
Глаза твои, немощь.

* * *

Насупился Путто. Пуста
Верхняя колба часов.

 * * *

Красный трамвай – и тот
Засвиристел от стыда.
Вот уже лет пятьдесят
Бабушка за молоком
Мимо окон идёт.

 

2014

 

Говори мне, радость

 

 * * *

Дерево сохнет в степи;
Женщина пожилая.

Высохли очи и грудь,
Лоно стало незримым.

Внуки играют в степи:
Ветер и злак колючий.

 * * *

Волнами ходит поле,
Золото рассыпая.

Ветер шилом блеснувшим
Тучу проткнул.

 * * *

Говори мне, радость...
Губы – вишни,
Глаза – сливы.

* * *

Семена арбуза –
Чёрные
На пурпуре среза

Это – тебе, радость!
Счастье моё, горе.

 * * *

Снова ворона идёт,
Важно переступая.

Словно вечный дофин,
Старый дофин.

 

2015

 

Случайный верлибр

 

Мечтал я побывать в кофейне,
напротив Елоховской церкви.
Сидел бы я у окна и смотрел
на проезжающие машины,
на цветные фрески святых,
на ангелов в облаках
и на салатовые стены.
Шёл бы мокрый снег;
решётки сквера, голые деревья,
жёлтая Пушкинская библиотека, –
всё бы уплывало, уплывало,
оставаясь на месте,
как в пантомиме, в детстве...
Сидел бы я на своём стуле у окна,
печальный и улыбающийся,
как Марсель Марсо.

 

2020


По морям Владивостока

                * * *

Словно дети колоса и моря,
На причале, солнечном навряд,
Пуховые голуби приморья,
В шароварах лапки, гомонят.

Подавай им крошки жёлтой сдобы,
Подавай им просо и горох…
Я сюда приехал, видеть чтобы
Океана-моря бурый мох.

Тот маяк и водорослей взбучку,
Чаек-ябед распрю и возню.
Как бутончик розы, эту ручку,
Я целую десять раз на дню.

Я целую пальчики и зубки,
Как целуют чайки лоно вод.
Третий балл побалтывает шлюпки,
И баржа на привязи идёт.

2019

                  * * *

После набережной голубиной,
С глиссерками на просторе вод
Мы сидим в кондитерской невинной –
И ты ешь – как голубок клюёт.

С веточкой неведомого края
В клюве – и на лапках с коготком
Ходит он, головкою кивая,
Битый час в окошке золотом.

За окном сентябрьский луч прохладный;
Стекленеет воздух, звонок, зряч.
В пирожковой кофе шоколадный,
Как Отелло, чёрен и горяч.

Сам с собой сентябрь не знает слада.
Словно в венском сдобном закутке,
Мы сидим – и огонёк цуката
Держишь ты меж пальчиков в руке.

2019

                 * * *

 

Провинциальный мой цветочек,
Владивостокский лютик мой!
Твой нежный образ между строчек
Ловлю с тревогой и тоской.

Припоминаю наши встречи
На посерёдке-стороне.
И мнится мне, что издалече
Ещё ты тянешься ко мне.

 

2019


               * * *

По морям Владивостока,
Повинуяся винту,
Корабли идут далёко;
Краны плавают в порту…

Это сонное движенье,
Муравьина суета –
Разве суши наважденье,
Разве лёгкая мечта.

Море прелестью сурово.
Ну а мы, дружок, с тобой
Замечтались в пирожковой
За беседой чаевой.

2020

              В порту

У кранов рельсовых под носом
Пестрит сентябрь на глади вод.
Как шоколадница с подносом,
Внизу посудина плывёт.

Её мотор мотоциклетный
Затих – и в мире тишина…
И тишиною этой бедной
Моя поэзия полна.

2020

                 * * *

Краны, тихие как звери,
Ждут корабликов в порту.
А я верю и не верю,
И я жду тебя-не жду.

Во морях Владивостока
Ходят разные суда.
И гудят они далёко,
И спешат они. Куда?

2020

          * * *

Как в простор вознесена
радуга высоко:

увидала из окна
мост Владивостока.

Увидала, далека,
Золотоволоса.

Два внезапных жемчужка,
заблестели слёзы…

Сухогруз вдали стоит:
сине море радо…

Словно радуга висит
на семи канатах.

2021

Посудина во Владивостокском порту

По волнам идёт и дразнится,
Разрезая шлейфом гладь.
Как с подносом шоколадница
Меж столов, ни дать – ни взять.

И такая она малая,
Что корабль – как великан.
Реют краны над причалами,
Озирая океан.

2021


Месяц тонкий проходит над лесом...

                    * * *

Месяц тонкий проходит над лесом,
Окна хижин – как угли в золе…
Расходились ипатские бесы,
Разгулялись по Божьей земле.

То не волки голодные воют:
Промотавшися в пепел и дым,
Револьверы загнали герои,
Зашатались по скисшим пивным...

…А когда их совсем закопали,
Где кого – шевелилась земля.
И кровавые зори стояли,
И три ночи пылали поля.


В давней студии печальной

            * * *

Не Арбатская держава –
Из чердачного окна,
Не гитара Окуджавы,
Не Никитиных струна –

Мне для памяти нужна.

Не Бичевской тоскованья,
Не Бесединой печаль,
А Наташи придыханье
Мысль мою направит вдаль:

Стюардесс мне очень жаль…

Где летаете, по по-птичьи
Озирая небеса,
Щуря, в стрелках, как Светличной,
Светлоокие глаза? –

Свиты в узел волоса
И пилоточка прилична.

 

2020

 

На телепередаче

 

Пора подумать хорошенько
О поэтической клюке…

Какой же старый Евтушенко,
В кроссовках, в модном пиджаке!

Он прилетел из-за кордона
И говорил на всю страну:
«Музейную и – стадионов
Не нарушал я тишину…

Я шёл за призраками счастья:
Они далёко завели…
А тут и старости напасти
На грани неба и земли...

А был я молодым когда-то
И удивлял стихами вас…» –

И улыбался виновато,
Собрав морщины возле глаз.

 

2021

 

                * * *

В давней студии печальной,
И в висячий микрофон,
Пел певицы голос дальний,
Киноплёнкой сохранён. –

Телекамерой подвижной,
Словно в танковой броне...
И теперь за ним не слышно
Современных песен мне.

 

                    * * *

Непревзойдённым быть и штучным,
Своё талдычить в меру сил:
Поэтов столько разнозвучных
Нам век двадцатый подарил!

Там Бродский – хлада бесподобье,
Орфей чужбинный не у дел.
Тут – Пастернаковские «хлопья»
Жилой безвкусицы предел.

Там Ахмадуллина рыдает,
Тут Евтушенко знаменит…
И заикасто звук глотая,
Поднесь Рождественский грустит…

Под Маяковским из гранита
Названый брат сего пиита,
Великолепный горлопан –
Платком нашейным обуздан…

Ах, математик-Вознесенский,
Конструктор чёрствости вселенской,
Решил ты поднапрячь мозги:
И стал стальные лить стихи –

Без состраданья, без печалей,
Без поклоненья Красоте.
И растворились звуки те,
Как только струны замолчали...

Двадцатый век, наивный век!
Поэтом мог сказаться каждый.


2022


               * * *


Уходят постепенно в дали
Камен служители – они
Шестидесятых освещали
Пиров и оттепели дни.

Почёт, признание и слава
Уходят, блеском поманя...
Чужда поэзии, держава
Ни их не вспомнит, ни меня...

Ни грозных лириков-смутьянов,
Ни мягких физиков-мужей;
Ни стадионных горлопанов,
Ни политехских ворожей.

2021


Обеденный стол

      Обеденный стол

 

Этот стол, тишиною покрытый, –
И печально-то мне, и чудно, –
Ещё прадеда поит Никиту,
Ещё смотрит немое кино.

А настенное, с грузным наклоном,
Бархат-зеркало, алый овал,
Отразило венок похоронный,
Стол всё тот же, где гроб ночевал.

А окно свои стёкла промыло,
И смотрело, и охало вслед:
А того в переулках носило
Средь хмельных инвалидов и бед.

 

2019

 

             * * *

 

Эта женщина седая
Косу к ночи распустила.
И сидит, и ровно чешет
Пряжу вдоль груди иссохшей.
Гребень, в узловатых пальцах,
Лён струя голубоватый,
Вверх взлетает, книзу – вязнет...

Эта женщина седая
Мне приходится прабабкой.
Вот, сидит она в рубашке,
Что белей снегов ольховских,
На перине, плохо взбитой,
Шестьдесят без года вёсен.
И плечо её худое
Белой залито луной.

 

2021

  

      Метаморфоза

 

Нос твердеет и странно острится,
И вздыхает под перьями грудь.
Превращается женщина в птицу,
И потом собирается в путь.

И ещё непослушные перья
Расправляет, крича в тишине.
И за белою крашеной дверью
Колыбелька мерещится мне.

Малый мальчик поднялся на ножки,
И ему из кроватки видать,
Как в раскрытом исчезла окошке
Окрылённая юная мать…

А на воздухе медные звоны
И громадное золото глав,
Где садятся на ветви вороны,
От отчаянных криков устав.

 

2021

 

      Медвежья голова

 

Часто мать говорила ему:
«И в кого ты такой – не пойму.
Жизнью был ты моей и надеждой,
Эх, мордва! Голова ты медвежья!..»

И опять запивал – и неделями сын
По ступенькам сбегал в угловой магазин.
И читал он стихи, хмельно голос волня,
А стихи – как его пятерня…

И трепала за волосы матерь, рукой
Ухватив тёмно-русую прядь:
«Слабовольный в кого уродился такой? –
Тёмной мне и лесной не понять…»

И плела, и плела на мордовском слова,
Словно шёлковых нитей узлы:
Эх, медвежья – медвежья твоя голова!
И рыдала из комнатной мглы…

И рыданья и стоны поются опять,
И мотив – на эрзянок слова, –
Треплет сына за волосы старая мать:
«Эх, медвежья твоя голова!»

 

2021

 

                 *  *  *

Снова бледные тени в парадном,
Упадая, идут по стенам.
И встают – и уходят обратно,
Разбредаясь по всем сторонам.

И никто-то им дверь не откроет,
Что неверным толкали плечом...
И уходят похмельные трое
От двери под сухим сургучом.

Этот – с номером с вешалки, старый,
И другой, что стихами богат;
Ну а третий – с разбитой гитарой…

И всю ночь у подъезда стоят.

 

2021

  

    Чёрный футляр

 

                            дяде

 

Доставал футляр он чёрный
С красной бархатной подкладкой.
Извлекал гитару нежно
Всякий раз после ремонта.
И когда он задевал
Корпус – звук пустой рождался,
А когда он задевал
Струны – словно веер веял…

Праздно жил холостяком
Слава, слава гитаристов.

Он вертел колки тугие
Вместо ушек непослушных;
Струны – то трепал, то гладил
Вместо шёлковых головок.
Обнимал он стан волнистый
Лакированной гитары –
Вместо девушки покорной,
Вместо женщины строптивой.

А потом в конурке старой,
С образами после бабки,
Пил он горький и полынный
Чёрный вермут, дух аптечный;
Пил портвейн рубинно-сладкий,
Будто сахар пережжённый,
Что цыганкин леденец.

А потом упал, однажды,
Замер в позе неудобной,
Будто вмиг его сморила
Необорная усталость…

Это было в прошлом веке,
Брат мой, в день один прекрасный.

 

2021

 

                 *  *  *

Этот лётчик в военной кожанке
На Мишулина будто похож.
Во овечьей с кокардой ушанке,
Он в покой наш разрушенный вхож.

И в тяжёлый пучок убирая
Вологодское масло волос,
С ним – толстуха, жена его Рая
В дом приходит, знакомый до слёз.

В этот дом, где не тронуты стены
Тяжкой гирей и хватким ковшом,
Соберётся родня постепенно
И за траурным сядет столом.

Зазвенят тут заздравные тосты;
И затянут цыганский напев
Постояльцы хмельного погоста,
Артистически руки воздев.

Засмеются они, зарыдают,
Вспоминая родные края,
Сёстры кровные – Лида и Рая,
И мордовская бабка моя.

 

2022

 

                 *  *  *

В смазных приходил сапогах,
В кожанке и шапке с кокардой,
Похожий на цЫгана, лётчик.
(Сходил он с простой чёрно-белой,
С резными краями бумаги,
С щербатого фото). Точильщик
Стоял под окном и искрил
Ножами, как огнепоклонник;
И скрежет его долетал
До скучного дня, Воскресенья…
Ещё приходили: в очках,
С пучком муже-видная тётка -
Мордовская толстая Рая,
Лоснящаяся, золотая:
Румянец на белых щеках.
(Ах, Рембрандта тут не хватало!)
Была парикмахерша Клава,
С каким-то гражданским супругом –
Тут – из паровозных Мытищ,
Похожа на Веру Орлову.
И пили, и пели заливно
Цыганские, русские песни:
И бабка моя горевала,
А дед, некурящий, курил…
Теперь тут ни лестниц, ни пола,
Ни кровли; чердак голубиный
Пропал, лишь кирпичные стены
Под ложной тафтой фальшфасадов.
Всё тихо… Лишь слышны порой
Гостей разгулявшихся песни.

 

2022

 

                  * * *

Открывается ящик китайский,
И как будто приходит пора…
И ты мне говоришь: «Оставайся!»
В тишине проходного двора.

Эхо гулкое отзовётся,
Ударяясь о стену углом.
«Как тебе, мой хороший, живётся
В обескровленном доме твоём?»

«На строенье моём фальшфасады,
Мои окна зияют вдали.
И ковшом достаёт экскаватор
Моё сердце, как комья земли».

 

2022

 

    Девкины Бани

 

Бани Девкины, милые сердцу,
И духовка, и ларчик пивной.
Открывал я дощатую дверцу,
И по скользким ступенькам парной
Поднимался в жаровню, ко зною,
Где, наколот, с войны инвалид,
Словно чайник, шипит и кипит,
И распаренной хлещет листвою
По спине – сохранённой рукой…
Там в своём шерстяном «тюбетее»,
Держит ковшик татарин лихой,
У булыженной топки потея:
Зачерпнёт и швырнёт за заслонку
Ком воды – и отпрянет в сторонку…

Бани, бани! Уж нет вас, беда! –
И разбитые окна, как раны;
И не бьёт ледяная вода
В цинк гремящий из синего крана.
Дуб-берёзой не парится дед,
И не ухает прадед от стопки;
Где отец?.. В заключение бед
Занавесили дом на Ольховке…
Слава, дядя, не крутит колка…
Упокоились бабка с прабабкой…
И отец издали-далека
Будто машет мне войлочной шапкой.

 

2022


Не садись в чужую гондолу

Венецианская комедия масок

(Из сборника графа Чимабуэ)

         …Шестой же возраст –
Уж это будет тощий Панталоне,
В очках, в туфлях, у пояса кошель,
В штанах, что с юности берёг, широких
Для ног иссохших; мужественный голос
Сменяется опять дискантом детским:
Пищит, как флейта…

                  Шекспир

        Вступление

        Мастер

В моей столярной мастерской
Смолистый дух и запах клея.
Готов почти уже герой
И ликом крашеным чернеет.

Бородка дыбится его,
Усы не оторвать, хоть дёргай.
Кинжал Бригеллы моего
Из древесины страшно твёрдой.

Герой с надменностью невеж,
С потешным гонором лакейским.
Стамеска, лишнего не срежь,
Оставь для лацци лицедейских!

Второй слуга ленив и глуп,
Обжора, бабник, в ярких ромбах
Его костюм; тосканский дуб
Я взял для этой куклы скромной.

Возни с ним было! Но зато
Характер вышел то что надо –
Учтива кукла как никто
Из сонма вышедших из ада.

Сменил я имя Эллекен
На Арлекин – молве в угоду.
Хозяин театра, мой кузен,
Оплатит мне мою работу.

        _________
 
Начав со слуг и покорпев
Над сыроватой древесиной,
Продолжу чурками для дев –
Для Изабеллы с Коломбиной.

Из липы мягкой госпожу
Я изготовлю аккуратно.
На щёчки охру наложу
И стан стяну корсетом ладный.

Из проволоки кринолин
Сплету на зависть грымзам старым –
И в шёлк одену… Господин
Настроит под окном гитару.

Струну потрогает, колком
Покрутит, сплюнув между делом.
И выйдет дева на балкон,
Из липы кукла Изабелла.

А там, в каморке, при свече,
За Книгой Вечною служанка…
Я кол осиновый уже
Сточил и выстругал рубанком.

Такая бестия, что проб
На этой кукле негде ставить.
Но для хозяюшки по гроб
Она намерена лукавить. –

В любовных плутнях потакать –
И о себе не забывая,
(Чтоб о душе не забывать):
Её профессия такая.

Недаром я осинный кол
Упомянул… Но для крестьянства
Летучий вольности подол
Милей любого постоянства…

Ах, маски женские мои,
Как в яслях козочки, вы кротки!
Их от петляющей змеи
Я отличаю по походке.

А что же Панталоне мой?
Ну, как и надо, в панталонах,
В одежде красной; чуть глухой,
Надутый и самовлюблённый.

Он был купцом, но постарел;
Теперь – лишь тень торговой стати.
Он высох между мелких дел,
Криклив, покуда силы хватит.

Его я выточу, друзья,
Из старой чурки для растопки,
Не будь отменный мастер я
Бутыли, присказки и пробки!

Ещё о чём-то я сказать
Хотел… Ах, логово склероза!
Спешит мой мозг соображать,
Коптит почище паровоза…

О лоб мой медный! – Уж давно
На полке, от Бригеллы справа
Стоит, завёрнутый в рядно,
Дон Баландзоне, доктор права.

С клистиром и ночным горшком,
С латинских слов всегдашним сором,
Ах доктор, доктор, как лучом
Проткнул невежество ты взором.

На пузе мантия, как шар, –
Ни оступиться, ни нагнуться.
Но брагу винную, как жар,
Ты пьёшь, не смея поперхнуться.

Как Панталоне, похотлив,
Не в меру лживый и скабрезный!
Из плоти масляных олив
Тебя я выстругал, любезный.

Не то – мой добрый кавалер! –
Возьму я палисандра чурку.
Для рыцарей из высших сфер
Мельчайшая пригодна шкурка.

Отшкурю, отшлифую то,
Что вырезал станок токарный,
Что выдолбило долото
В моей каморке лучезарной…

Ну вот, закончена возня,
Моя столярная работа.
Видать, кузен бранит меня:
С утра измучила икота.


      ____________________

 

Действующие лица

Панталоне по прозвищу Маньифико – старик-купец
Доктор Баландзоне – доктор права и медицины одновременно
Изабелла – его дочь
Коломбина – служанка Изабеллы
Бригелла – слуга Панталоне
Кавалер, венецианский испанец
Арлекин – слуга кавалера


                   Сцена первая

Венеция. Сад и дом покойного доктора Баландзоне. Под окном старик Панталоне с лютней.

Панталоне (глядясь в карманное зеркало)

Не так и стар я, чтобы горевать,
И не юнец, чтоб в чувствах заблудиться.
В трёх пиниях негоже мне блуждать…
Ну, ближе к телу – как там говорится?

(громко)

О Изабелла, подойди к окну!
Хочу тебя узреть и, между делом,
Покуда ты не отошла ко сну,
Тебе сыграть на лютне тарантеллу.

(Играет на лютне и танцует)

Изабелла

Нет, Панталоне! В поздний час ночной
Не седина твоя меня смущает, –
Мил Изабелле юноша другой,
Хоть и отца сей казус возмущает…

Под мягкой шапкой чёрный шёлк кудрей,
Накидка, грудь обшита галунами…

Панталоне

Кто?!…

Изабелла

        Дзанни твой…

Панталоне

                  Слуга?!

Изабелла

                          Любви моей…
Но тень отца восстала между нами!
Приходит он из ада по ночам,
Зовёт, клянёт меня с моим Бригеллой.
Проходит дрожь по мертвенным губам,
И лоб он отирает то и дело.
За ним, как плащ, струится серный шлейф,
И демоны ведут его под руки…
Бригелла мой, слуга любви моей!
Но чу! Шагов я будто слышу звуки!..

(Панталоне, крестясь, убегает)

Панталоне (за сценой)

Чтоб мне сгореть! Назавтра же, на дню,
Бригеллу на крестьянке я женю!..


Изабелла (одна)

Девице честной не грешно приврать,
Чтоб комара, зудящего над ухом,
Или прихлопнуть, или отогнать…
Но что это?.. Ловлю я чутким слухом
Шаги, шаги Бригеллы! – только он
Так тихо ходит, мягко так ступает.
Гитара с ним, и, словно махаон,
За ним накидка лёгкая летает.

Вместо Бригеллы входит отец. Под руки его ведут двое демонов. В одной руке у него клистир, в другой ночной горшок. Изабелла падает в обморок, но тут же встаёт.

Доктор

Спешу обман я в правду обратить,
Чтоб излечить недуг твой, Изабелла –
И отчий дом, меж делом, посетить:
И мёртвого разбудит тарантелла!
Слыхал я там, что плохо без меня
В семье блюдут обычай благочестья.
Благоволит к Бригелле дочь моя –
Всему сословью нашему бесчестье!
Подумать! Друг мой Фауст возмущён
И Парацельс, и Нострадамус умный.

Изабелла

Что им за дело в выборе моём?..
Ханжи! Для них ли быть благоразумной!?
Но кто тебе донёс...  такую чушь?

Доктор

Фантоцци, вор, что пел в церковном хоре.
Он прибыл к нам, сорвав приличный куш,
За картами заколот в пьяной ссоре…

Изабелла

Туда и путь ему!..

Доктор

                Смотри же, дочь,
Не подпускай на сто шагов лакея!
А мне пора: горшки меняю в ночь
Я по часам у койки Асмодея.

Уходит с демонами. В дверях, встретив Коломбину, щиплет её за бок. Та вскрикивает. Все трое, наконец, исчезают в темноте.

Коломбина

Там, у дворца, на пьяцца-дель-Гондола
Я встретила Бригеллу, госпожа.
Он сунул мне вот это.

(Отдаёт записку)

                    Невесёлым
Он показался мне...

Изабелла
                Моя душа!..  

Коломбина

С ним был синьор и шут его-прислужник,
Что, пыжась, важно шествовал за ним.
Бригелла ж показался мне недужным,
Сказать точней, так попросту – больным.

Изабелла

И здесь таится этому разгадка?..

(читает записку и медленно опускается на стул)

И двух часов с момента не прошло,
Как тут кривлялся Панталоне гадкий,
А уж задумал принца моего
Женить на дочери Факино – Бьянке
А как же я? А как же честь моя?..
На дочери артельщика, крестьянке,
На серой птичке, мельче воробья!..

Коломбина

Не огорчайтесь так, моя синьора!
Вот что на ум мне давеча пришло…
Надеюсь с вами нам удастся скоро
Дела свои наладить всем на зло!

Изабелла

Уж и не знаю, душка Коломбина,
Как эту пьесу кончить нам добром?..

Коломбина

Всё будет гладко, шапкой Арлекина
Клянусь я Вам – и заячьим хвостом!

               Сцена вторая

Комнатка слуги в доме кавалера

Арлекин

(лёжа на кровати в одежде, с обвязанной полотенцем головой)

Вчера в пивной поведал мне Бригелла,
Хватив лишка (немыслимое дело!
Он пиво помешал с Алиготе).
И я тогда подумал: быть беде!
Он стал икать – не выношу икоты!
Потом дымил – и так дошло до рвоты…
Но всё же он мне нашептать успел,
Что старый хрыч его женить хотел,
Чтоб взял он в жёны дочь простолюдина.
Но будто предложила Коломбина:
Надев личину Бьянки на лицо,
Вручить Бригелле сердце и кольцо.
Конечно, без венца и Божья слова.
А Бьянка что? Да выйдет за другого:
Ей мил колбасник Массимо давно,
И без него не жить ей всё равно!
А Панталоне… Плут и образина!
Без редьки хрен ему, не синьорина!

(Берёт флейту, играет)

Но Коломбина какова! служанка!
Служила б мне, как служит ей Амур.
Всё ж без неё пуста моя лежанка,
Но под венец – уж это чересчур!
Дороже мне всего моя свобода:
Хочу – в кабак, хочу – на бок и спать…
А брак есть брак – изъян такого рода
Ни врач, ни гроб не может врачевать.

Кавалер (входит)

Зовёт к себе Маньифико, мой кум.
Давно он потерял моё доверье…
Слугу он женит завтра. Мой костюм
Мне приготовь, начисти пряжки, перья
На шляпе взбей и шпагу навостри,
Смажь сапоги свиным свежайшим салом.
Подбей каблук и шпоры подбери
Такие, чтоб Венеция дрожала.

Арлекин

Бегу, синьор.

(в сторону)

Вот славный будет бал!
Лжецам – обман, а маскам – карнавал…


Кавалер (оставшись один)

Не по душе мне эти гастролёры,
В Венецию прибывшие из сёл.
От них страдают дамы и синьоры…
Но мой слуга не враль и не осёл.
Не трус, но ввек не встрянет в заварушку;
До юбок падок, выпить не дурак,
Но больше любит мягкую подушку,
Чем балаган на пьяцце и кабак…
Его поощрю, коль провернёт он дело…
Вся жизнь моя теперь в его руках…
Записка вот моя… О Изабелла!
(достаёт свёрнутую записку)
А в ней моё послание в стихах.

Сцена третья

Коломбина и Бригелла

Коломбина

Что я теперь скажу своей хозяйке?
Когда всерьёз женили нас с тобой.

Бригелла

Всё, Коломбина, всё – и без утайки
(Любовь по гроб судил нам аналой), –
Что сам старик привёл с тобой нас к храму,
Чтоб соблюсти венчания обряд.

Коломбина

Попали мы, Бригелла, Миа Мамма! –
«Как кур во щи» – в России говорят…
 
Бригелла

Хотел давно я на тебе жениться,
И этот случай делу так помог!
Не всё порхать, пора остепениться!

Коломбина

И я хотела деток, видит Бог!
Малютки ждут на облаке, и ручки
К нам дружно тянут эти пухляши…
Но госпожа!.. Не избежать мне взбучки,
Как пить подать – теперь от госпожи!

Сцена четвёртая

Комната Изабеллы

Изабелла

Какое горе! Выплакать глаза
Осталось мне сердечной тьме в угоду.
Разрушено судьбой за полчаса,
Всё, что носила в сердце я полгода!
Плачь, Изабелла, горе-госпожа,
Плачь безутешно, важная синьора!
Не может слёзы выплакать душа,
Не в силах сердце вынести позора!

На пол падает брошенная в окно записка.
Изабелла разворачивает, читает, всхлипывая.

Некстати это… Нет, должна теперь
Я скорбь свою вынашивать годами,
Она дитя моё – и колыбель
Её б весь век качалась между нами…
Как? Между нами? Смею ль говорить
О том? Слова – ведь в них желаний проблеск…
Но он готов у ног моих сложить
Свою любовь и кавалера доблесть…

В саду раздаётся песня Кавалера под гитару. Изабелла подбегает к раскрытому окну.

Ты играй, моя гитара!
Ночь тиха, закат погас.
Из сафьянного футляра
Я достал тебя как раз.

Ах, испанцу, право слово,
Даже гибель нипочём,
Если ждёт его, любого,
Синьорина за окном.

Каталонок много страстных
Есть на родине моей,
Но милей мне нет опасных
Вниз опущенных очей.

За единый взгляд их смело
Я сошёл бы в самый ад…
Ах, спуститесь, Изабелла,
К кавалеру в тёмный сад!

Изабелла

Как сердце рвётся, рвётся и стучит!
Прости, прощай, что не было и было!
О милый мой!.. Когда манок звучит,
Варакушка противиться не в силах…

                  Занавес.

На сцену выходит Арлекин

Прошу вниманья! На свои места
Всё встало вдруг в комедии весёлой.
Сложилось всё… Разгадка же проста:
В чужую вредно плюхаться гондолу.
Бери жену по нраву и летам!
Живи чем Бог послал – на том спасибо!
А лучше вовсе, избегая дам,
В кабак – и дрыхни! Ибо... Ибо… Ибо.

                 (кланяется)

                     Конец

                                                      май 2018


Шумит фонтан, поёт фонтан...

Статуя в липовой аллее

Что-то там белеет
Среди летних лип.
Женщина в аллее
С лирою стоит.

Ниспадают складки;
Тают облака.
Липу ветер шаткий
Треплет за бока…

Наиграй, пектида,
Каменной струной –
Всё, что в сердце скрыто!
Женщина, запой!

И тогда поверю
Я в чудесный Крит…
Женщина в аллее
С лирою стоит.

2019

                 * * *

Ревнитель внутренней свободы,
Парнаса верный гражданин,
Он недолюбливает оды
И цепи замкнутых терцин.

Ему, мне кажется, милее
Всего – тенистая аллея,
Где рифмы мраморно бледны,
В туниках, чуть обнажены.

Ему, уверен, Возрожденье –
Широкобоких лип цветенье,
А древность – лодка на пруду,
А сердце – яблоко в саду.

2020

Замёрзший фонтан

Сосок заржавленный... Зима.
Над чашей дева наклонилась
С кувшином мраморным... Сама
Зима с рябинами явилась.

Трепещет, с досточки берёт
Синица семечки и сало…
Струя замёрзла и не бьёт:
Как эта дева запоздала!

2020


Былые улицы Москвы

1

Былые улицы Москвы
С их двухэтажными домами.
Лежат – на лапа лапу – львы,
И небо блещет куполами.

Вот на обшарпанной стене
Висит балкончик, как во сне,
А у двери фонарь; с карниза
Свисает вьюн, одет в багрец…

Сошла с кареты, наконец,
И платьями шуршит актриса.

2

Балкон – чугунные перила,
А дом не крашен, невысок.
И может женщина премило
Из комнат выйти на часок.

Развеять веер на закате,
Когда густеет духота…

Окончен бал – и в белом платье
Она не выйдет никогда.

2021

Фонтан с рыбой

1

Шумит фонтан, поёт фонтан
И мечет жемчуг свой воздушный.
И рот раскрыл Левиафан
Струю пуская равнодушно.
 
Сверкает рыба, возлежа,
Позолочённой чешуёю –
И водная её душа
Витает, брызжа, надо мною.

2019

2

Что за диво! Что за чудо!
Над лепниной, из куста,
Струйка тонкая как-будто
Не из жабр – изо рта.

Открывает рыба настежь
Камень-рот который век!
И жасмин её не застит,
И не ловит человек.

2021


На Мойке

Вот этот дом – жёлтый,
А тот – голубой.
И книжные полки
С некнижной судьбой.

А окна в решётках
Чугунных, витых.
А Дуня в чахотке
И хрипах грудных.

Она на мосточек
Взойдёт над рекой.
Уронит цветочек,
Как кашель, сухой.

2021

Фонтан с маскароном. Краков

Фонтан в стене давно заглох,
И чаша чёрная потёрта…
Под ней зацвёл чертополох.
Личина греческого чёрта
Зло смотрит исподлобья тут.
Раскрытый рот; язык свисает,
Как у собак; назад растут
Рога и череп облегают.
Заглох фонтан, но ток струи
Из глотки пересохшей фавна
Всё ворошит мечты мои,
Живит – и в век уносит давний…

Горельеф в Венеции

Я был в Венецию влюблён,
И плеск весла я слышал сразу…
Но мне явился маскарон,
Изображающий проказу.

Кривится камень над окном:
Зрачок косит, под бровью шишка,
А рот – в страдании немом,
Как будто мучает одышка…

Пестрит туристов балаган,
И катера проходят с треском…
Искусства скульптор возалкал:
И смолк, не вынеся гротеска.

2021

Парковая статуя

Любви печально ты хотела
Среди всеобщей маяты...
И вот, снегов белее, тело
Стыдливо прячешь в липах ты.

Трещат стрекозы; зуд шмелиный
В листве медовой вместо грёз.
И дно разбитого кувшина,
Чуть влажноватое от слёз.

2021

                  * * *

Там, где липы в золотых цветах,
И пыльцу повсюду носят пчёлы,
Женщины на мраморных плечах
Амфоры несут, полны – и полы;

Держат дудки полною рукой,
Держат лиры за крутые роги…
Где застыла лодка над рекой,
Утонув в кувшинках и осоке…

Там, где львы печальные легли
У дверей, ленясь под фонарями;
И луга желтеются вдали
Грустными осенними снопками…

Где старик бродил среди аллей,
То встречал кортеж Екатерины, –
Современник четырёх царей
Русский князь – Юсуп наполовину…

Где любовь смущалась и росла,
И могила высилась Татьяны;
И над нею липа расцвела –
И разлился мёд благоуханный…

И такие грезились края,
Нет которых в жизни быстротечной…

Где прошла чудесно жизнь моя,
В тишине и жалобе сердечной.

2021

                 * * *

Зелен скверик под конец...
Мне светло и сладко.
Пробежал смешно скворец,
Словно куропатка.

Над колонной, в цветнике
Зллинка-девица;
И один кувшин в руке,
Другой – над ключицей…

За пролитою водой
Тихо наблюдаю.
И один кувшин пустой.
И второй – до краю.

2020

                  * * *

Как пестреют осенние клумбы,
Как осенние пахнут цветы!..
Дремлют девы на мраморных тумбах
В ожиданье охранной слюды.

Заколотят в сосновые будки...
И, с печалью-смолой на губах,
Зачехлят они лиры и дудки
В остеклённых своих коробах.

А поэт, проходя по аллее
И не видя за мглою ни зги,
Опечаленных дев пожалеет.
И напишет об этом стихи.

2020

Фонтанчик для питья

В жару и зной – какое чудо! –
В листве фонтанчик вижу я.
Над крытым ржавчиной сосудом
Журчит холодная струя.

Не поднимается высоко,
Не опадает сей же миг...
Губами к ледяному току
Поэт стареющий приник.

А был он молод: блажь земная
Его сушила средь дорог, –
А нынче поит, прохлаждая,
Сей ностальгический сосок.

2021

Фонтан с горельефом

Средь кустов в лазурной рани
Девы каменной черты:
Изо рта – латунный краник,
Поливающий цветы.

И горошек зацепился:
Нежно мрамор пообвил.
Поцелуями напился
И прохлады пригубил.

2021

Фоттан с позолоченными фигурами

Что может быть лучше музЫки,
Которая слышится тут? –
Дробится фонтан стоязыкий,
И струи протяжно ревут.

Здесь женщины, вымочив лица,
Собрались в недвижный кружок.
В руках их колосья пшеницы
И гуси златые у ног.

И, пенясь, лазурь закипает
У них под горячей стопой:
И будто они оживают,
Ведя хоровод золотой.

2022




Стихи о Владимире Николаевиче Попове

             * * *

Как же живы у Попова
На возвы́шенье строки
Мастерских арбатских кровы,
Живописцев чердаки!

Фалька сочные полотна –
Жизни замкнутой кусок,
Где застыли благородно
Лошадь, уличка, шинок…

А у Ксении Московской
Платье ветхое красно́…

Портсигар остался плоский,
Недопитое вино…

Вышли гости из-под крова,
Тихой лесенкой кривой…
Как шумит в стихах Попова
Чердачок вечеровой!

Я и сам, тверёз и резов,
Поднимаюсь в те места
Наблюдать, как Аванесов,
Храм Спасителя Христа*.

 

2020


*Аванесов Размик Осипович - художник,

имевший мастерскую на чердаке,

в доме напротив храма Христа Спасителя.

 

     Поздравление В.Н. Попову

 

Зима метельная устала
Скрипеть льняным веретеном...
Спешу поздравить запоздало
Я Вас с Христовым Рождеством!

Волхвов с дарами перед стойлом
Припомню, хоть вокруг бело, –
Чтоб в песнях было Вам спокойно,
А пред лампадкою – светло.

 

2021

 

Стихи, написанные после кончины поэта

 

                * * *

Закат морозный не дрожит,
Блестя в окне, как медь литая…
Поэт под простынёй лежит;
Душа над простынёй летает.

Он долго песни нам слагал,
Подобно перелётным птицам.
И, в путь собравшись, умирал
Зимой, в натопленной больнице.

7.02.2021


На вечере в библиотеке

    Это Моцарт? Это Моцарт…
                             В.Н.Попов

С бардисткой крашеною рядом
Сижу меж полок, среди книг.
Свою «Ночную серенаду»
Читает медленно старик.

Костюм повис, как в гардеробе
Среди сорочек и рубах…
И голос медленно уходит –
И растворяется в стихах…

Восторг! Всего одна минута –
А на душе уже светлей.
И улыбается как будто
Мне Моцарт. Вольфганг Амадей.

9.02.02021

                 * * *

Мне Попов приснился утром.
Как по парковой аллее
Шли мы с ним – и кто-то третий,
Тот, кто должен развезти
По домам нас… После чтений
Возвращались мы домой.
Он – в Томилино, наверно,
Я – и сам куда не знаю.
«Москвичок» нас ждал убогий,
Старомодный, низколобый,
Тот, что бегал осторожно
Мимо ёлочек кремлёвских:
Тонкий руль – слоновой кости
Восхитительного цвета…
(Как в июльский ливень стрелки
Расчищали полукружье
Узколобого стекла!)
Тенорком поэт тихонько
Что-то молча говорил.
Я сказал ему: присядьте –
И помог ему: «Присядьте,
Подождите на скамейке».
А когда вернулся скоро –
Не нашёл на прежнем месте
Я ни старого поэта,
Ни того, кто с нами третьим
Шёл, в молчанье, по аллее.
Только в парке, у ограды,
«Москвичок» стоял печально.

14.02.2021

     
               * * *

В жизни впервые несладко
Слёзы мне горькие лить.
Свечку, горящую шатко,
Воском к латуни лепить.

Падает свечка – и снова
Я укрепляю её –
Словно горящее Слово,
Тихое пламя твоё.

14.02.2021

              * * *

Мой поэт, наставник мой,
Полон ласковой печали,
Возвращаешься домой
Ты в томилинские дали,
Где плакучей головой
Ивы дачные качали.

Над вечернею стрехой
Тает облако златое…
Посиди ещё со мной:
Побеседуем с тобою.

О волшебном волшебстве,
Что дарили нам тревоги...
И немножко – о себе.
И тихонечко – о Боге.

16.02.2021


                * * *

Когда я писал неудачно,
Писали мне много рецензий –
Немало хвалебных рецензий!
Но стал я писать хорошо –
И тут же настало молчанье,
Которое длится поныне...

Вот! сколько созданий людских –
Не меньше и мнений, и вкусов…

А мне-то почти хорошо,
Что больше спешить мне не надо,
Что больше не надо их слушать
И им отвечать благолепно...

Ушёл мой учитель недавний,
В томилинский край, где домишки
Похожи на бабок в платочках,
А сосны на рыжих ногах –
На гурий веснушчатотелых…

                  * * *

Летала пчёлочка* – не сразу
Нам мёд вощёный принесла…
Нет, не китайская зараза
Попова жизнь оборвала.

Но мира выкладки суровы:
Не у родительских оград –
А похоронен он в Красково,
Где пчёлы летом пожужжат…

Далёк обманного Китая,
В снегу, в древесной голытьбе,
Белеет холмик, привставая,
Как скромный памятник тебе.

22.02.2021


"Пчёлочка златая" – книга стихотворений В.Н.Попова,

законченная буквально за считанные дни до его кончины.

               * * *

1.Искусала кошка цветик
«Декабриста» на окошке –
И увял двойной фонарик
Цвета фуксии, обвиснув;
Длинной вытянулся скруткой,
Как ребёночек в пелёнке...
А цветёт он крайне редко:
Раз в четыре года много.
Но в метельном феврале
"Декабрист" цветок подвесил,
Цвета фуксии фонарик –
В день, когда поэт ободрить
Захотел меня приветом.

2. …Не услышу больше «в трубке»
Голос старчески высокий,
Словно козочка смеётся:
Не коснусь я пальцем робко
На зажёгшемся экранце
Больше – имени поэта.
Не увижу на собранье,
Как у шкиперов английских,
Под усами – серебристой
Закруглённой бороды…
Не увижу глаз цыганских,
Словно чёрные маслины,
Под веночками из листьев.

1.03.2021

       "Золотая змейка"
                стихотворение В.Н.П.

С тех пор, как змейка, удушив,
Врезалась в шею Саломеи,
Я вспоминаю твой мотив
И поэтически взрослею.

Ты перенёс сей древний слог
Сюда перед закатом грустным…
И я тебя оплакать мог
Пером печальным и искусным.

3.03.2021

           Сорок дней

Я возвращаюсь к жизни горькой.
Она, как талая вода...
Она – подснежник из-под корки
Сырого мартовского льда.

Лежат подтаявшие льдины,
Набухнув ветром и водой...
А мне справлять сороковины –
И мне беседовать с бедой.

13.03.2021

              * * *

Одно осталось, в слякоть
Мне под холодным кровом:
С Овидием поплакать,
Да помолчать с Поповым.

У Пушкина учиться
Счастливиться стихами.
Иль вспоминать волчицу
С медяными сосцами.

Италии курьёзы
В обличье Бенвенуто.
И русские берёзы –
Всё девицы как будто.

Часовенку из брёвен
В весенней снежной каше:
Как будто бы – Коровин
Писал свои пейзажи.

              * * *

Когда же мне захочется
Под лампою читать?..
Такое одиночество,
Что даже благодать.

Сосед ударит гирею,
В тиши, по потолку…
Сыграю-ка на лире я
Весеннюю пургу…

Засветится фонарик мне
За рамами пурги…
Попов приснится старенький,
Читающий стихи.

16.03.2021

                   * * *

«Три придворных музыканта»
        (стихотворение В.Н.Попова)

Я пришёл к Попову в гости
На страницу, где поэты
След оставили; а кости –
Графоманы – вместо следа.

Я читаю «Музыкантов»
И взираю на картину:
Сколько шпильманов-вагантов!
Сколько около – скотины!

И жуёт она и плюет
На отеческую землю…
Как легко Попов рисует! –

И я, вглядываясь, внемлю.

19.03.2021

                * * *

…И на сорок дней цветочек
На членистолистой ветке*,
Густо-розовый, повис.
Я привет поэта вижу
Удивлёнными глазами.
Это цветик одинокий
Прикасается к ресницам,
Словно слёзы утирает.
Улыбнётся лепестками,
Покачается, фонарик.
«Не грусти: всё будет славно», –
Скажет розовый цветочек.

*Ветка декабриста

                 * * *

На еврейской скрипочке пиля,
Облекла Москву густая вьюга…
В одиноких числах февраля
Я терял учителя и друга.

И, бродя в пурге меж горожан,
Позабыт Землёй и Небесами,
Старика лицо воображал
С грустными цыганскими глазами.

9.04.2021

                 * * *

          Как прекрасен разбитый кувшин!
                                     В.Н.Попов

Прекрасен разбитый кувшин
На скатерти кипельно белой.
В нём тихая песня души,
В нём – крах обожжённого тела.

Не надо ни вздохов, ни слов:
Закончен сюжет и оплакан.
Порою приходит Попов
Покрыть его краской и лаком...

17.04.2021

                 * * *

Прожив не валко и не плохо,
Мечты отправив к праотцам,
Прошла старинная эпоха
На радость новым мертвецам.

Но – задержалась ненадолго
На перепутии дворов:
Ещё мне машет тихомолком
Рукою старческой Попов.

Чужды волос его седины,
В глазах цыганская тоска…
Его мятежная Сарина,
Окаменела на века…

Там – с шевелюрою своею,
Из невозвратной стороны,
Томимый жаждой, Передреев
Приходит пить со мной «Апсны».

И мне не так темно и зябко
Как в детстве в бабкином лесу...
И, зачерпнувший зыби, Тряпкин
Купельку держит на весу.


2021


              * * *


Давно я не читал Попова
(Дня три), забыв про идеал. –
И в изумлении суровом
Своих стихов я не ругал.

А он – хвалил, как будто верил
В Пегаса звонки удила…
Как эту горькую потерю
Поэзия пережила?


2021


            * * *

Я рассказывал поэту,
Отвечая на вопросы –
Как на даче отдыхал я
Этим летом в трёхэтажном
Белом доме среди елей.
Где один сибирский кедр –
Как монах на песнопенье,
Машет, в шишках, рукавами.

Я рассказывал подолгу:
Две минуты или больше.
Ну а может быть, полночи
Промелькнуло в разговоре.
А потом он удаляться
Стал, как будто привиденье
Или гоголевский Плюшкин.

Я догнал его – и обнял.
И проснулся среди ночи.

 

2021


Филиппо. Монологи*

1.

Как узки улицы! Что горлышко бутылки,
Где треббиано до поры хранится;
Напиток крепок воздуха, а фьяска
Оплетена лозою виноградной.
Как время, в обрамленье берегов,
На солнце блещет Арно. Торопись,
Почтенный зодчий: новый Санта-Фьоре
Тебя заждался там, на небесах –
Подобье этого, увенчанного умно
Тобою куполом... Капитолийский Рим
Повсюду царствовал, но, варваром умерен,
Весь уместился в праздничной бутыли.
Флоренция, как статуи Пизано,
Ещё рельеф подростка сохраняет,
Но плавно выступает по земле –
И римской грации она подобна станет.
Дай срок, приятель милый Донателло!
Благослови, Пизано, в добрый час!..
А треббиано – щедрое вино:
Болтать без умолку оно заставит
Крестьянина в трактире – и монаха
У бочки в погребе… И я разговорился…

2.

Не проиграй тогда я состязанье
Гиберти – так и лил бы я, и лил бы
Весь век рельефы для дверей, наверно...
Но «Жертвой» жертвуя, как сыном Авраам,
Я приобрёл объем и краски неба.
Архитектуры ионийский свод
Теперь стоит на мраморных колоннах
Каррары элизийской, и покрыт
Он итальянской рыжей черепицей.
Действительно отлил ворота рая,
Трудясь для баптистерия, Гиберти.

3.

Мне снился сон. На палубе стою;
Корабль в открытом море; золотые
Вкрапленья облачков в лазури. Шум
И плеск затихли, волны улеглись,
И тишина в ушах, как будто порох
В мешочке шейном вспыхнул – или ангел
В трёх дюймах пролетел, виска касаясь.
Вдруг, вижу – лестница из волн встаёт
И, в купол упираясь, исчезает
В лазури с золотом. Рабочие по ней
Вверх-вниз снуют, как малые букашки.
А наверху – светящийся проём
Округлый… Я стою – вокруг меня
Не море – стены каменные нева;
Алтарь дымится; кучка кирпичей
Лежит; а там вверху наместо свода
Дыра зияет… Просыпаюсь я,
И утро влажно дышит мне в окошко.

 4.

Расчёт и замысел, но раньше – вдохновенье.
Терпенье, воля... Странные дела! –
Работа длится день за днём – годами
Идёт работа, и конца ей нет.
Там балки мощные не так скрепил Гиберти,
Там шестерня сломала зуб: лебёдка
Заскрежетала; лопнул трос... Хочу
Нос утереть строителям Милана.
Которые воинственно одели
Его в доспехи, словно перед боем.
Не жажда, а желание; не брань,
Не стрельчатые готики уколы, –
А купол плавный с фонарём резным,
Увенчанный спасительным сияньем.
Пространство новое, и новых перспектив –
Простор открытый… Время, Время, Время!
Быть может, ты запишешь в мой актив
Заслуги малые, но видимые всеми:
На площадях, во храмах и дворцах
От мрамора светлее и просторней.
Все мы умрём… Залей, залей мой страх
Лозы тосканской соком чёрным.

5.

Универсален архитектор, он
Имеет ухо музыканта: слышит
Колокола; глаз живописца; руки
Тверды, точны, как скульптора резец.
Счёт Архимеда, глазомер Евклида –
Всё архитектор... Тридцать шесть флоринов
Мне положили – столько же Гиберти.
А он так плохо понимает дело,
Так мало смыслит в нашем ремесле...
Он ювелир, рельефы льёт отменно –
Вот пусть и лил бы: райские врата
Его работ давно уже заждались!
Шестнадцать лет... К концу подходит пытка –
Такого купола ещё не видел свет!

6.

Один участник конкурса сказал:
Кружал не надо – земляная насыпь
Заменит их; а если подмешать
Монет серебряных и меди в землю,
То жадные до денег горожане
В два счёта разберут такой каркас.
Второй пустую губку предложил
Для терм, а третий – подпереть главу
Колонной исполинской... Представленье
Буффонов праздничных для города отцов!
Сегодня приказал я люльки
Перилами из досок обнести.
Рабочие, вина хватив, частенько
С них падают; их близкие кормильцев
Лишаются, строительство же – сил.

7.

Приют Невинных – кружево аркад;
На медальонах ангельские лики.
Хороший зодчий с камнем говорит
На языке младенцев; первый крик
И звонкий плач под сводами, в купели…
Наука и искусство, ремесло –
Три мудреца склонятся к колыбели,
И Мать склонит к нему своё чело,
И замычат, заблеют рядом звери.
Отвесный луч в окошко на стене
Проникнет в ясли с ласковым приветом.
В воздушных арках дом приснился мне –
В листве олив и весь залитый светом.

8.

Готов фонарь. Над куполом стоим.
Над нами крест; вдали холмы синеют.
Внизу лежит Фьоренца, как подсолнух,
Набитый семенами; муравьи
По жилкам улиц ползают; домишки –
Квадратиками мрамора, а крыши
Красны, как охры пятна. Холодок
По позвонкам бежит, как вата ноги...
На высоте парения орла
Стоим с Лоренцо. Может быть, забудем
Обиды давние, старинные дела?
Гиберти, правда, может быть, не будем
Лягушкой дуться, словно на вола?..
 
         
        ____________________


2017

"Филиппо Брунеллески


Моцарт. Requiem

(Из поэмы "Памятные закладки".
Заключительная часть)

Сначала света не было в фойе,
И долго ждали зрители, когда
Зажжётся свет – и в зал их впустят. Вот
Зажёгся свет – и зажелтела сцена.
На ней – рояль налево, как обычно
Раскрыт и пуст; направо, в середине,
Как некий ларь – органчик, как ручной.
Игрушка-лавочка купца, и дверцы
Её распахнуты – а на витрину
Её хозяин выставил свирель.
Пред ним помост-квадрат для дирижёра.
И больше ничего – рояль, органчик…
Вот хор вошёл, рассыпался, как веер,
Шумя, стал обживать амфитеатр,
Сам чёрно-белый: в бабочках мужчины,
А женщины – кто в чём, но всё же строги
Их платья в чёрном золоте до пола.
А с хором вместе вышла пианистка,
Уселась, словно эльфы на цветок,
На стул, с плечами голыми, руками –
Худыми, пухловатыми, с руками,
Которых кисти молча поплывут
Над клавишами, словно над волнами
Пучины страшной и прекрасной равно.
А органистка – личико бледно,
Его и видно только над коробкой,
Вокруг него – соломенную стрижку.
Летя, выходит дирижёр в жилетке
Атласной, мишка плюшевый и только!
Коала-мишка; руки он поднял,
Раскланявшись нелепо-грациозно.
И вот, кистям волнящимся послушны,
Заволновались пальцы пианистки,
И в зал подул прохладный ветерок.

Вступает тихо хор, всего пугаясь,
Затем – погромче, мерно нарастая
До страшной ноты: океан ревёт,
Или гремит разверзнутое небо:
Последним днём? знаменьем грозным трубным?
И тишина. Певица вдруг встаёт,
От дрёмы пробудившись, словно ангел
С полотен Фра Анджелико, мала,
Узка, и в длинном платье в блёстках-иглах,
Которые дыханью в такт сверкают
На мерно их качающей груди.
Она встаёт – и голос тоньше нити
Серебряной – уносится куда-то,
Куда-то вверх, и будто бы «сопрано»
Обводит степь калмыцкими глазами.

"Ну вот, теперь и умереть". Нет-нет!
Ещё не прозвучала Lacrimosa.
День Страшного Суда не отзвучал,
И не ясны последние аккорды…
Но звук дрожит у Господа в устах.

А в облаках вставали изваянья
Из золота – всё греческие боги
Да нимфы, да античные герои.
Фонтаны брызги рассыпали; жемчуг
На землю лил дождём. Холодный пот
Геракл вытирал со лба десницей.
Златая Гера в золоте кудрей,
Обвитых лентой шёлковой, следила,
Жемчужну губку закусив, как овод
Язвил и гнал соперницу-корову.
А Ганимед, захваченный орлом,
Пугливо вниз глядел… Такие звуки!
Ещё я слышал в детстве… Детский Кун
Рассказывал мне мифы и легенды,
Как ветерок ночной дыша на ушко.
Всё небо было в греческих богах,
В царях, богинях, в птицах и животных.
И не Олимп тогда прельстил меня
Своими склоками и вечной скукой.
А небо. Небо, равное тебе,
Из Вены гений, лёгкий даже в скорби.

«Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?»
«Давно, недели три».

Меццо-сопрано, куколка с чертами
Полу-старушки, полу-грудничка.
Пошёл бы ей чепец благообразный,
Особенно к закатанным глазам,
К пропорциям, нарушенным чудесно –
В убыток телу, в пользу головы…
И тоже – ангел с голосом грудным,
Пониже чуть, чем у её соседки.

Прелестный край, заоблачная Вена!
Дома увязли прямо в облаках.
Как будто дым обвил их – из клубов
Они торчат, краснея черепицей.
И дерево над ними возросло,
Раскинув крону зыбкую. Под ним
Адам и Ева за вечерним чаем
С вареньем яблочным… Ах, дивные плоды,
Хрустящие под зубками красавиц!
От них немало натерпелся я –
Давно то было. Срок пришёл – и снова
По улицам заоблачным брожу.
Вот ангел реет вровень с париком
Констанцы скорбной – он с кабацкой скрипкой
Какого-то еврея-музыканта,
Ушедшего недавно в мир иной.
Он был слепец. Его маэстро встретив
У кабака, сказал, не удержавшись:
«Из Моцарта нам что-нибудь!» И тот
Играл, играл, скрыпел, пока не умер.

И грянул хор. И в бабочках мужчины,
И женщины-поющие головки,
И ящичек органа, пианистка
И дирижёр в лоснящейся жилетке –
Всё как-то вдруг приподнялось, поплыло,
Огромным бледным облаком сокрыто.
И уплыло… И только пелены
Е г о белели на могильном камне.

2019


Петрарка. Монологи

           «Что быстротечней жизни, что неотступней смерти?»
                                                               Ф. Петрарка

            «Не поленись, читатель; останешься доволен»
                                                                    Апулей  

1.

Итак, в апреле в Пятницу Страстную
Я в первый раз её увидел; было
Как жемчуг утро; землю облака
Наполовину тенью покрывали.
В соборе воск топился; горячо
Молитвы разносились, и пророки
Следили сверху, а святая Клара
Смотрела мягко как-то и не строго.
Шуршали платья, словно крыльев шум
Под сводами в пространстве раздавался ...
Она прошла шагах в пяти, я видел
Овал лица; от шеи к подбородку,
Как на каком-то чудном полотне,
Бежала тень жемчужная; глаза
Вдруг наши встретились... Шестого дня,
В апреле же ушла моя Лаура,
Покинув свет... Нет, никогда она,
Сходя в мои сонеты, не любила
Их сочинителя; и вот земле
Её предали тело, гроб зарыт,
Могильщик пот отёр со лба. Лаура,
Шурша пунцовым шёлком, в небеса
По лестнице воздушной без перил
Тихонько всходит. Дети машут ей
Ручонками, становятся всё меньше...
Соборы с детский пальчик и дома
Пестрят внизу... Прощай, прощай Лаура!
Недолго мне таинственный сонет,
Мой самый длинный и нескладный самый,
Тянуть ещё осталось...

2.

"На склонах гор селения; дома
Одели Альпы в твёрдые одежды;
Ютится в складках зелень, а в долинах
Лежат ковры сиреневой лаванды.
На водах мельницы свои колёса
Со спицами и лопастями нежат
И вертят медленно... А акведуки
Стоят на стопах арочных и в глянце
Их отраженье смутное белеет...
На скалах, там, где душная лазурь
Пасёт двух-трёх ягняток – облачка, –
Там замков конусы краснеют, виллы
Не более кокетки ноготка...
Воклюз теперь мой дом. Могу дышать
Прованса воздухом, лазурью моря,
Везде, как день, любимую встречать –
В мечтах, во сне – на улице, в соборе...
Стихает всё, и в сердце, и в ушах;
Не внемлю я молитвенной латыни.
Твои глаза – два облачка в горах,
Несущих тень лавандовой долине..."

Так я мечтал... Тогда была жива
Лаура. Лань с глазами божества.

3.

Благодарю изгнание-чужбину.
Я ей дышал, как мать свою любя:
Здесь лучшую я встретил половину,
Здесь сросся с ней – и здесь забыл себя.

Здесь возносил её в мечтах, как Данте;
Катился камнем с дивной высоты –
В долины фиолетовой лаванды,
Где расцветают души и цветы.

4.

Мой брат Герардо, аромат цветов –
Он вездесущ, и нет ему преграды...
Поэзия лежит во тьме веков
И светится – и солнца ей не надо.

Она живёт в творениях Его,
Став самой первой – и последней притчей.
Она творит, не видя ничего,
Ослеплена любовью и величьем.

Но нет верней простых и метких слов,
И нет шипов, впивающихся жгучей,
Чем сей венец, едва ли не Христов,
Из нежных роз и ранящих созвучий.


5.

О Гвидо мой, друживший с Алигьери!
Гражданский Долг и Дружба поругались;
Повздорили приятели, – один
Участвует в изгнанье Кавальканти,
Другой за то ему проклятья шлёт,
И сетует, и бредит в малярии...
Как там тебе у Господа? Вот я
Теперь и сам – изгнанник на чужбине,
Гонимый совестью, как оводом корова.
Что значит долг? Что значит гражданин? –
Теперь не знаю я... Поверь мне снова!
Ещё хоть раз поверь... С моих седин
К твоим стопам летит венок лавровый.

6.

Я не любил застолий, возлияний,
Ел хлеб простой; не смугл и не бел,
Не толст, не тонок... В юности своей
Был ловок, но не силен; в восемнадцать
Уже слагал канцоны в совершенстве.
Увенчан был, пожертвовав Парижем,
В великом Риме. Долго я любил
Жену чужую, мать чужих детей –
Прекрасный лавр, прекрасную Лауру.
Не верю я, что чумный дух чела
Её коснуться мог, что золотые
Поблекли кудри, влажные глаза
Лучить тепло, закрывшись, перестали...
Уж страсть моя слабела, но чума,
Мою любовь так страшно воскресила!

7.

И что же, вот мой славный, мой венец
В шкафу на полке вянет, осыпаясь.
Теперь он годен разве что для супа...
Абелия, в свою кастрюлю брось
Сухую ароматную лаврушку!..
Жалеть ли мне! Когда завял другой,
Невидимый, что нежными шипами
Меня поранил раз?.. Мой друг, мой враг,
Увидимся ль с тобой в том гулком храме,
Где в тишине ещё звучит твой шаг?..

8.

Однажды утром друг ко мне пришёл.
Меня увидев за работой ранней
Нечёсаного, злого и в исподнем,
С глазами тусклыми, мой стол,
Заляпанный холодным воском,
Кровать со сползшей на пол простынёй, –
Сказал мне: «У меня к тебе
Есть просьба; обещай исполнить
Что попрошу. Нечасто пристаю
К тебе по пустякам...» Я согласился.
Тогда он взял ключи от сундука
И запер в нём оружие, доспехи
И провиант: листки мои и книги,
И перья, и чернила в пузырьках.
И со словами: «Десять дней каникул»
Он удалился. Голова весь день
Трещала, как дрова в камине.
Оделся я и выбежал из дома,
Бродил по городу до вечера, а ночь
Провёл без сна, ворочался да охал.
На третий день все признаки болезни –
Озноб и жар, присущий лихорадке...
Когда явился мой доброжелатель,
Заботливый губитель мой, – увидел
Что при смерти я, – тут же мне вернул
Заветный ключ. И выздоровел я тут же.

9.

Проехав, Туллия повозкой
Здесь давит мёртвого отца,
А там – ведут на перекрёстке
Сражение три близнеца.

Волчица с длинными сосками
Питает царственных щенят.
И Брут проходит между нами,
И музы бубнами звенят.

Тайком проходит Данте с книгой
В своём карминовом плаще.
И Аполлон, прикрытый фигой,
И царь с каменьями в праще.

Проходит Встреча и Отлучка,
Спешат Невинность и Вина.
И чья-то женственная ручка
Мне долго машет из окна...

Проходит всё, в чём было толку
С великий Рим и с ноготок...
И только Время в мерных колбах
Пересыпает свой песок.

10.

Мой брат Сократ, хочу тебе сказать,
Что счастлив я в своём уединенье.
Что может быть отраднее глуши
В преклонном возрасте, когда свобода
Внутри тебя, а сам ты, точно лунь
Под небом Арквы, над её холмами?..
Там – рощи шум и тишина озёр,
Там смех наяд и дудочка сатира.
Когда ещё так плавно острый взор
Перетекал в тугие струны лиры?
Когда мечта вращала колесо,
Стремил поток под ней стекло живое?..
Здесь отпустить готова Калипсо,
Уже Улисса в утро молодое…
И мыслям мрачным в старой голове
Проходу нет: исправлена запруда.
Иду, мой брат, не торопясь, к тебе, –
Приятен пир, и не горька цикута.


11.

Марон и Флакк, от славы пользы нет,
Хоть голове под лаврами отрадно.
Когда-нибудь покинуть этот свет
Придётся мне, сложив венец парадный.

И ты, мой друг-воитель Сципион,
Забудешь меч, как будто страшный сон,
И от людей ты молча удалишься,

Положишь славу трудную к ногам
Своих врагов, и к вечным небесам
От суеты народной устремишься.

Уйду и я от глупости людской
В далёкий мир, где праздность и покой
Искусства теплят жертвенник не всуе;

Моя Лаура улыбнётся мне,
Вдруг так тепло, как только лишь во сне…
Или в соборе, в Пятницу Страстную.

            ___________  


            май 2017


Са́фа

Сапфо


                   1.

Пчелиный воск теснится –
И вьётся колея:
И на доску ложится,
Сапфо, душа твоя, –

Жужжащая, как овод,
И как стило – она.
В кудрях тяжёлый обод,
Ну а в очах – луна...

Какого винограда
Чернёные струи –
Поэзия, отрада,
Все горести твои?

Все собранные звуки
На восковой доске? –
Задумчивые руки,
И стебелёк в руке...

И амфоры теснее –
С вином горчащим грудь.
И ласка – и за нею
Любви и жизни жуть.


                    2.

– Я бросилась в море с утёса –
И приняли волны меня.
И стала я пеной белёсой,
И стала рубином огня.

Не слышу я вёсел Фаона,
Левкадии шумных олив.
Прильнула ко мне Персефона,
На ложе во сны погрузив.

Лежу без движенья, больная,
Над бездной, в перинах, на дне...
Когда-нибудь смертный, я знаю,
На воле споёт обо мне.

И встану я с дрёмного ложа,
Как Лесбоса солнце, смугла.
И сладкая лира поможет
Мне вспомнить, что я умерла.

                   3.


– О, смуглорукая лира,
Пой обо мне и звени –
Через сиянье эфира,
Моря волненья и дни.

Звуком наполни чудесным
Слух белокурый и грудь.
Вылей из амфоры тесной
Сердца рубинную жуть.

Вспыхни углями под кожей,
Струны пусти по ветрам.
Вечную песню, как ложе,
Будем делить пополам.

 

2015

 

Сафа

 

Смейся, Сафа дорогая,
Грудью полною вздыхая!
Смех могу ли запретить?
Я его тебе прощаю,
И смеяться обещаю
Там, где должно слёзы лить.

 

2017


                   * * *         

Не в волнах твой проносится прах:
Бродишь с лирой по розам долины,
С тонкой сеточкой на кудрях,
А глаза – две лесбосских маслины.

Ах, Сапфо, если б мог я играть
На изогнутой лире старинной!
Если б мог этой сеточкой стать,
Ароматы хранящей жасмина*…

2020

______

*Гречанки прятали в волосах мешочки с экстрактом
 жасмина и козьего жира.


 

К Сафо

 

Лесбос, девственное лоно,
На море лежит...
Приукрасил благосклонно
Вас Луи Давид.

За влюблённой лиры звуки,
Плектор костяной –
Да заломленные руки
Над ночной струной.

За изменчивость Фаона,
Высоту скалы…
За струну не из капрона,
С точностью стрелы.

Архилоха и Алкея
Песни хороши.
Но поэту жар милее
Женственной души.

Груди нежной колыханье
Под холщой простой.
И не с копией свиданье –
С женщиной живой.

 

2020

 

        Песенка

Итальянка молодая,
Чуть красивее Сафо,
Обвела меня, вздыхая,
Вкруг мизинца своего.

Наплела про галереи
С три картонных короба.
Засмеялась, молодея,
Равнодушна, как судьба –

У колонны с завитками,
Где торгует грек седой…
И живу с тех пор стихами,
Вспоминая голос твой.

 

2020


Стихи о ранней влюблённости. Часть 2

            * * *

Золушка – нежное имя,
В нём – и цветок, и зола ...
Ты ли руками своими
Сердце моё обвила?

Слишком ли верило в счастье –
Только не дышит оно;
Самою чистою страстью
Много цветов сожжено ...

Будут горячими строки,
Жизнь будет – сказочный бал ...
Кто же до нас у дороги
Твой башмачок подобрал?..

            Середина 80 – х.

 

              * * *

Прибежала, прилетела
В сон мой утренний ко мне.
Видно, ты давно хотела
Улыбнуться кротко мне –

Там, где липы, где цвтенье
У Евтерпы теневой,
Как живое дуновенье,
Словно встречный ангел мой...

Ира, Ира, быть не может,
Что не впрок мне и не в срок
Шелестящих босоножек
Легкоперстный ветерок.

 

2018

 

Урок рисования

 

Средь шаров и конусов из гипса,
Где от тел отнят голеностоп,
Поперёк чернеющего Стикса
Ходит-бродит времени челнок.

Пьяница, насквозь пропахший луком,
Правит лодкой, как извозчик, груб…
Рисованья школьная наука.
Розочка девическая губ.

Глаз оливки: чуть припухли веки,
Может быть, от влажных тополей…

Розы были слаще в прошлом веке,
И глаза прекрасные теплей.

 

2019

 

                  * * *

 

В них много женского укора,
В них мало нежности порой:
Глаза давинчьевой синьоры
Жестки – по жизни прожитой…

Ах, Ира! Схлынул пыл любовный,
Утихла свежая гроза…
Но я сейчас с улыбкой вспомнил
Твои печальные глаза –

Меж век раскрытых, как фисташка,
Под смежным бархатом бровей;
На ножке шёлковой – затяжку
И нежный жар души твоей.

 

2020

 

                * * *

Проперций Кинфию лелеял,
Гомер – данайское копьё…
Хочу я И.М.К. моею
Наполнить позднее житьё.

Хочу черты её оставить
Среди забывчивых людей –
И лёгкой рамою оправить
Живой поэзии моей.

 

2020

 

            * * *

Как розочка, чиста,
иной тебя не знаю...
Но, Золушка моя,
на стенке у окна,
вдруг, заскрипят часы –
и, туфельки роняя,
останешься босой,
останешься одна.

 

2022


  * * *

Ты – ангел, канувший далёко,
Но не с небесной высоты:
А – где стекла двойное око –
И где морозные цветы.

И в тёплой комнате с паркетом,
Где пианино при свечах,
И всё залито дивным светом,
И звук в гипюровых руках…

Где всё свершается случайно,
И остаётся навсегда:
Любви, касаний, клавиш тайна
И поцелуя резеда.


2022

 

Песня о Золушке

 

Помнишь книги в старинных обложках
И пластинки в бумажных чехлах?
И квартиру, где пахнет немножко
Книжным глянцем?.. В оплывших свечах
Пианино венчавший подсвечник
В жёлтом воске закапанных дней,
Где грудные напевы и речи
И кулончик на кофте твоей…

Это было, звенело – да сплыло,
Как и всё, что мечтой рождено.
И холодная Вечность закрыла
В эту жаркую зиму окно.
И не знаю: откуда и где ты,
Только слышу холодной порой
Я про Золушку жалобу эту –
Из прекрасной груди молодой.


2022


              * * *

Зима морозная повсюду
Слепит любимые глаза:
И вновь блестит – и верит чуду
На веках школьная слеза.

Ещё движенья Терпсихоры
Хранят неловкости следы,
И подросткового пробора
Шелка прилежно подвиты…

Опять ты шапочку снимаешь
В прихожей топленной моей –
И по плечам распространяешь
Каштан отпущенных кудрей…

Прошло полвека без недели:
Увял поэт, полуседой…
А ты приходишь из метелей,
Чтоб вспыхнуть розой молодой.


2022

 

 Признание

 

Я с Данте-мальчиком бывал
В роскошном доме Портинари.
Я Беатриче там видал –
И с Ирой сравнивал исстари.

Я с Микеланджело глядел
На свод, где плыли массой тел
Картины мирозданья купно.
Я к Бенвенуто охладел,
Найдя клинок кровопреступный
На месте воска, долота…

Я стал любимцем навсегда
Счастливой пушкинской Эрато.
Века ли минули, года –
Хранят Юсупова пенаты
Меж львов придверных, фонарей
И муз, Кановой изваянных, –
Плоды влюблённости моей,
Цветы надежд благоуханных…

Начала знал я – и конец:
Нет в нашем мире совершенства!
Но есть сближения сердец
И лирной памяти блаженство.
Печали мир! неужто зря
Я в пекле, как и ты, сгораю? –
Я знаю звёзды и моря…
А самого себя – не знаю.

 

2022


                    * *  *

Никогда ты в мой сон не входила…
Что ко мне ты сегодня пришла? –
Поцелуем меня остудила,
Поцелуем меня обожгла?

Всю печаль, что отдать не успела,
Отдала за мгновенье со мной.
Вместе с нежной душою и телом,
И каштановой душной волной…

И потом – ты куда подевалась?
И в какие ушла города?..
Ты, наверно, со мною прощалась...
Ты прощалась со мной навсегда.


2022


 

             * * *

Роза милая из детства,
Приходила ты во сне…
Никуда уже не деться:
Грустно, грустно, грустно мне!

Заведу себе привычку
Вечерами выпивать.
Чудо птичку-невеличку
На свободу выпускать.

Пусть летит себе за дали
Песня лёгкая моя.
Розу ж детскую печали
Положу на сердце я.

 

2022


             * * *      

А голос польки улетает
С пластинки, ветром увлечён.
И танец медленный качает
Твой нежный стан, как зыбкий чёлн.

А руки – лебеди на глади –
Уснули на моих плечах.
Побудь со мною, Бога ради,
Лицо запутай в волосах! …

И вновь, застенчива, как дети,
Скользи на лаковом паркете,
Играя жизнью без забот,

Под эту польскую пластинку…
И новогодняя картинка
Опять, быть может, оживёт.

2018


                  * * *

Поёт "концертный", осторожно
Пластинку ломкую вертя.
И мы юны – и всё возможно.
И мы чисты – и всё шутя...

Ты положила мне на плечи
Две осторожные руки...
И платья шорохи – далече,
И поцелуи – далеки.


2022



Пировали в избе два разбойника

Вурдалак

 

(из сербских песен)

 

Жили Марко и Елена
В доме белом у дороги.
Вот, однажды, летней ночью
Кто-то в ставни постучался.
Кто-то тихо и протяжно
Их по имени назвал.
– Это кум пришёл, наверно, –
Говорит Елена мужу.
– Отопри пойди ты, Марко,
Куму дверь, спроси: что надо?
Отпер Марко дверь тихонько,
Пригляделся: у порога
Незнакомец в лунном свете,
Бледен, словно полотно.
А глаза горят огнями…
Говорит он, словно плачет:
«Вы меня впустите в избу,
Кружку мне вина подайте,
Рану мне перевяжите.
Уж недолго мне осталось,
До утра лишь потерпите».

И впустили незнакомца
В избу; полную налили
Кружку, вымыли водою
Рану и перевязали.

А наутро он скончался,
Да в бреду грозился турку,
Простыню в руке сжимая,
Словно сабли рукоятку.

Отвезли в телеге тело,
Под горой похоронили,
Землю камнем привалили,
Крест поставили сосновый.

Ночь настала, тихо в доме.
Кто-то в ставни постучался.
Кто-то тихо и протяжно
Их по имени назвал.
– Это кум пришёл, наверно, -
Говорит Елена мужу.
– Отопри пойди ты, Марко,
Куму дверь, спроси: что надо?

Отпер Марко дверь тихонько,
Пригляделся: у порога,
Оперся на саблю, бледен,
В лунном свете незнакомец.
А на перевязи белой
Кровь от раны запеклася.
А глаза горят, как угли.
Говорит он, словно плачет:
«Вы меня впустите в избу,
Кружку мне вина подайте,
Рану мне перевяжите».
Говорит, а сам-то люльку
Ищет взглядом – со младенцем.
Дверь тогда захлопнул Марко
На засов и стал молиться.
А Елена, тихо вскрикнув,
Малыша к груди прижала.

 

2017

 

Девица и змей

 

(из сербских песен)

 

Воротился змей стремглавый
Во холодную пещеру.
В этот раз принёс он в лапах
ДевчонОчку молодую.

Та молила долго Бога,
Свечку жгла и по деннице:
«Ты, Господь, меня избави
От горыныча, от змея!»

Но услышал горн молитву,
И примчался он на крыльях;
Подхватил с собой девицу,
И за горы он умчался…

Горько плачет девчонОчка,
Слёзы горькие роняет.
Глядь, на камне, на холодном
Поднялись цветочки алы.

Сорвала девица цветик,
Говорит: «цветочек малый,
Я хочу обнять сестрицу,
Мать утешить дорогую».


Сорвала другой цветочек,
А сама всё причитает:
«Год не видела я мила
Васко, друга дорогого».

Сорвала и третий цветик:
«Ой ты, аленький цветочек!
Целый год я не ходила
В храм святой, не причащалась».

Озарилась тут пещера,
По стенам зарницы пляшут:
Перед ней стоит сестрица;
Мать к ней руки протянула.

И юнак пригожий Васко
На коне тяжёлом въехал,
В шлеме голову пригнувши.

 

2018

 

Сон Годунова.

 

Видит сон Годунов под утро:
Объезжает Патриарх Византийский
Иеремия кругом Кремлёвские стены
На осляти. За ним, тоже в чёрном,
Архиереи и архимандриты...
А Иов, патриарх Московский,
Со свечою в руке и святынею Мономаховой
Выходит из храма Успения,
Объятый облаком белёсым.

Из облака выходит сын Иоанов,
Девяти лет, с мамкой и кормилицей.
Тогда выбегает из толпы человек
Со звериным лицом
И бросается на царевича.
Свет Божий меркнет – и гаснет совсем…
А когда тьма рассеивается,
Видит Борис лужицу крови,
А сверху, там, где главы собора золотятся, –
Словно ангелы поют –
И меж голосами тоненький,
Совсем ещё детский, слышится.

На земле же, в пыли, под папертью
Лежит мёртвый дьяк Михаил Битяговский,
Лицом в пыльную землю уткнулся,
А рядом – нож его окровавленный
На ярком солнце блестит.

 

2016

 

Пировали в избе два разбойника          

 

Пировали в избе два разбойника,
Друг пред дружкою похвалялися.
Говорит один: «В тёмну ночь в лесу
Я купца извёл проезжавшего,
Помахал кистенём да дубиною.
Лошадь взял гнедую с подводою.
На подводе-то соболя-песцы,
А за пазухой с серебром кошель,
А на пальце-то перстень с яхонтом".

Говорит второй: «Пировал я ночь,
А наутро – хвать, вышли денежки.
Сел в кустах стеречь у дороги я.
Глядь: идут две-то девки красные.
«Ты не тронь нас, – говорят девки красные, –
Мы во храм идём ко заутрене,
На колени встать перед образы.
Не бери ты грех на душу!»
Говорю я им: «Девки красные,
Вы идите в храм, помолитеся
За мою-от душу грешную.
Вы поставьте свечу воскОвую,
Помолясь, пред святые образы».

 

2020


Слиянье певчих голосов...

               * * *

Над кирпичной колокольней
Купол неба голубой.
Церковь старая над полем
Поднялась печной трубой.

И ничто её не будит;
В башне колокол молчит.
Не идут к обедне люди,
И телега не скрипит.

Обезглавленно и странно,
Словно печь или изба,
Эта церковь Иоанна
Потеряла купола.

Там её упали главы,
Где тихонько рожь шумит.
До сих пор под нею в травы
Витязь будто бы зарыт.

Шлем его на солнце блещет;
А вечернею порой
Красно солнышко трепещет,
Словно купол золотой.

2018

Преображенская площадь

1

Здесь церковь били для порядка
Железной «бабою» цепной.
И кран на гусеницах шатко
Водил окрашенной стрелой.
И как-то странно и не скоро
Дробились стены и ползли, –
И купол, потеряв опору,
Осел, исчезнувши в пыли.
И любопытные, как мухи,
Вороны вились в облаках.
Стояли поодаль старухи,
Крестились, в ситцевых платках.
И карапуз прижался к няне.
Не понимая ничего,
Смотрел, но в высохшей гортани
Защекотало у него.

Моя отеческая площадь!
Полвека с горем пополам
Спустя – придавливая мощи,
Восстановили прежний храм;
Скрепили блоки из бетона…
Но пыл молитвенный храня,
Не ходит Ритушка к иконам,
Не водит в летний парк меня.
Платком очков не протирает
И гребешком не подбирает
Волос остриженных, скромна…
Никто в Черкизове не знает,
Где похоронена она.

2

Какая времени утрата
На мрамор памятный легка,
Взвела лейб-гвардии солдата
Преображенского полка?
Он в треуголке, в ожиданье
Стоит со знаменем в руке...
Мне жалко, жалко: на страданье
Герой поднялся налегке.
Его ваял крестьянин Клыков.
Его поставила Москва,
Черноголова, плосколика:
И не мертва – и не жива…
С охоты скачет соколиной
Царь брать неведомый редут,
Пока ромашки и люпины
У ног Бухвостова цветут.

2020

                  * * *

Недужны майские прохлады;
Пустыни дням потерян счёт.
Но дунет ветер за ограды –
И пенье хора донесёт.

Ворота заперты под нишей
На цепью скрученный засов.
Как хорошо молчать и слышать
Слиянье певчих голосов!..

Стоит весна, с листвою клейкой.
И выплывая на простор,
Поёт, в монашеских скуфейках,
Невидимый церковный хор.

2020

                 * * *

Я пришёл – и стою у иконы
В древней церкви на старом холме,
Где летят золочёные звоны
И вороны кричат в вышине.

Сладкий сумрак – в решётчатом свете,
Где Владимирской образ святой
Поглядит из далёких столетий –
И под ризой цветёт золотой.

Из-под арок бровей мироточит, –
Как маслины, задумчивый взгляд.
Рядом женщины в лёгких платочках,
Как поплывшие свечи, стоят.

2021

Церковь Илии

Погрузилась в сугроб по соседству
И роняет капель-хрустали
По весне, мне знакомая с детства,
Белобокая церковь Ильи.

Здесь домишка стоял придорожный,
И к колонке ходили с ведром.
Заплетали мочала-рогожи,
И весь век расплетали потом.

Свитера из крапивы вязали,
Обжигалися до волдырей.
Находились – снимали, снимали
Вместе с кожей дублёной своей.

Чудо-пряжи напряли девицы,
Навертели на косы, вплели…
Снится, снится: и снится, и снится
Белобокая церковь Ильи.

2022


Уличная колонка

1

Колонка во льду

Свет зимы прозрачно-ломкий;
Избы заревом горят.
Наряжается колонка
В стекленеющий наряд.

Взявши вёдра, в телогрейке,
Заскользила к ней по льду
Та, что старыя еврейке
Носит свежую воду.

2

На Николу Зимнего

Как в наряде слюдяном,
В сарафане ледяном
На углу стоит колонка,
Заговаривает звонко:
Ручка, лязгая, поёт.

Волдырём под нею лёд,
А на носике – ведёрко,
А на маковке – скатёрка,
На железной, ледяной, –
С окаёмкой кружевной.

Эх, зима-стальная кичка,
Перевязана платком...
Надевая рукавички,
Вспомни встречи вечерком!

Печки газовой конфорку
Потихоньку приглуши;
Как ходила на колонку,
Пред Николой расскажи.

3

Снега быстрые уколы,
А в окошке свет.

Встретишь Зимнего Николу,
А другого нет…

И сугробы, и ухабы;
Месяц на холме…

Словно дымковские бабы
Идут по зиме…

4

Не кобылка скачет звонко
Меж сугробами, в снегу,
А дощатая трёхтонка,
Как медведь, ревёт в пургу.

То крадётся тихо-тихо,
Как на мягких лапах кот.
А то, вдруг, присвистнет лихо
Или жалобно споёт…

5

Часы форточник украл,
Через форточку достал:
На шкафу они стояли…
Плачет Ритушка; в печали
Заоконная сирень;
Плачет тополь, палисадник…
Не спешит в погонах всадник.

На закате летний день.

6

На Преображенке
Обрушали храм.
Ядрышком по стенке,
Не по куполам.

То ли ангел вышел
Из витых ворот.
То ли певчий выжил
И во мне поёт.

7

Гоги и Магоги,
Сволочной народ!
Как у синагоги
Бел-жасмин цветёт.

Он не разбирает,
Где ему цвести,
И благоухает,
Господи, прости!

Подорожник крепок
Только у дорог,
Но его, как репу,
Потаскал Магог.

8

Не веленьем Осмомысла, –
Чудом, может быть, осьмым
Ходит девка с коромыслом
И ведёрком золотым.

Струйку выплеснет наружу –
Белка серая летит.
А ведро поставит – стужа
Хрусталями позвенит…

9

И верится-не верится,
Что вырос я давно,
И девица-метелица
Вертит веретено.

И жмурится-не жмурится
У белого окна.
И дровяная улица
Ей, вся в снегу, видна.

2020


Публий Овидий Назон. 2019 - 2022

Изгнание

1.

Ленив, как студень, Понт суровый,
А Истр стеклянный – как гранит.
И в лёд врезаются подковы,
Телега ободом скользит.

Назон перепелёнут в шкуры,
Как бабки русские в платки.
Пар из ноздрей его каурой;
Холмы и степи, далеки…

Сармат в снегу да грек-возница,
Что истукан, на облуке…
И дикий конник, как куница,
На снежных холмах вдалеке.

2.

К тебе, Овидий, жалоба моя.
Не то чтоб был судьбой обижен я
Или, как ты, к косматым гуннам сослан,
С золой печной деля промёрзлый быт…
Но всё ж душа и у меня болит;
Брожу, как на чужбине, с миной постной.

Не Август мне заклятый новый враг
И не молчун, отступник малодушный.
Не замерзает ночью мой рысак,
Не истекает недруг кровью душной.

Не ранен я отравленной стрелой.
Живу, пока есть небо надо мной,
И облака бегут жемчужной цепью…
Пока пишу ещё свои стихи,
Перебирая ранние грехи
И удивляясь муз великолепью.

3.

Здесь море крачит подо льдом,
А в небе индевеет птица.
И варвар, слившийся с конём,
По снегу вьётся, как куница.

И к винам, расколов сосуд,
Сарматы липнут языками –
И в пляске шкурами трясут
Над треугольными мечами.

А стрелы протыкают степь,
Шипя, как змеи, ядовиты.
Здесь пленниц ледяную цепь
Потянет конник деловито.

А я, холодный свой ночник,
Как гет, топя тюленьим жиром,
Меч отвязав, спугнутой лирой
К тебе, о Фабия, приник.

4.

Там рыба ходит подо льдом,
Как под прозрачным потолком:
Чернеют, вздрагивая, спины.
Безудержно вмерзает в льдины
Хрустальный остов корабля.
В снегу гранитная земля;
Простор для птиц необитаем.
Холмы волнятся пеленой:
И всадник вьётся горностаем,
Волну минуя за волной.

Ах, холод Скифии прибрежной!
Не так ты страшен лире нежной,
Как Рима ложное тепло,
Как лицемерия уставы,
Что тем мерзей, что не кровавы:
Души погибельное зло.

Там спит змея на ложе пышном…
А тут всё рядом, на виду.
Порой стрелу над ухом слышно;
Порой рука торчит во льду…
Порою варвар лижет вина,
Объём принявшие кувшина,
А под стеною крепостной,
Из двух десятков брёвен сбитой,
Проводит пленниц бечевой
Сарматский конник деловитый.

И день за днём, во сне пустом,
Спешат исчезнуть подо льдом.

5.

Писал поэт о дикой стороне.
Пора б чужбину воспевать и мне.
Но не страну свирепых бессов, гетов,
Где коротко, не плодоносно лето,
Где вина – лёд, снега, как пелена:
Увязла в прошлом злая старина,
Ушла, как в ил сарматская телега...
Да и давно, давно не видел снега
Я между домиков в Москве моей
И белизной сверкающих полей –
Окрестностей Архангельского лунных –
И бледных елей вдоль оград чугунных...

Но годы шли, приблизилась чужбина.
Корабль идёт к пустынным берегам.
Попутный ветер чаще дует в спину
И не даёт повиснуть парусам.

Увы, страна изгнания всё ближе.
Ещё чуть-чуть – и я холмы увижу...


6.

Ах, как же близок мне Назон
Печальных дней живописаньем,
Когда из варварских времён
На нас он смотрит с состраданьем.

И сам, изгнанием томясь,
И опасаясь готов грубых,
Времён таинственную связь
Он держит, закусивши губы.

Стрела ль голубкой пролетит,
Пчелой сердитой не ужаля,
Вино ль язык оледенит
Прилипнув, как клинок из стали,

Бирема ль вздыбившись во льду,
В броню оденется литую, –
Везде я в памяти найду
Его прострочку золотую…

…И будет каяться Назон
Просить у «сильных» состраданья.
Ах, как тоской мне близок он
И красотой живописанья!

7.

Мест варварских и дикости законов
С недавних пор я прочный селянин.
Пустых холмов белеющие склоны
Из римлян всех встречаю я один.

Там горностаем вьётся варвар конный,
С калёным ядом в грузном колчане.
И в забытьи моём тревожно-сонном
Порой стихи являются ко мне.

И тем скучнее цитра меониды,
Чем дольше в скорби пребываю тут.
И по волнам, верёвкой перевиты,
Мои стенанья в гордый Рим плывут.


8


Из поздних варварских времён,

Раздвинув грубые полотна,
Опасной ссылкой удручён,
Назон вздыхает благородно.

И все он письма написал,
И все он песни убаюкал;
Любви он лёгкую познал
И жизни горькую науку.

Где пленных варваров вели
И гордый Рим трубил победу, –
Иные стены вознесли –
Иные праздники и беды.

...Рожок гарольдовый трубил
И лютня лепетала песню…
И души Вирус неизвестный
Косой наточенной косил.


 9


 Весь Рим пред Августом дрожит.

Услали к варварам Назона…

Он в одиночестве сидит,

Пакуя свитки сокрушённо.

 

Под вязким сургучом кипит

Тугой волной Причерноморье:

Он в одиночестве сидит

И перевязывает горе.

 

Прочна, вощёна бечева,

От тёплых слёз не намокает…

Плывут, как узники, слова,

И в трюме Понт пересекают.

 

10

 

          Начинающему поэту

 

          /Подражание Овидию/

Сразу высокую ноту возьми – с табличкой и стилем!
   Думай о вышнем всегда, дорогой пыля не спеша.
Но и о низких басах не забудь – и о струнах промежных:
   Разнообразьем не грех баловать чутких камен.
Сладко звучит в тишине Панова флейта и лира, –
   Бубном оркестр оживи, пусть барабан затрещит.
Сладости слишком: избыток не так уж и сладок.
   Чёткость сухая – и ритм нужен и шатким волнам.
Море строит ряды и гонит под парусом судно.
   Если же шторм закружит – гибель команды близка.
Много поэтов у нас: Альбий, сажающий лозы,
   И иониец слепой, мощных данайцев певец.
Вспомним Катулла, влюблённого в Лесбию страстно.
   Тут же и Пушкин, по мне, равный Гармонии брат.
Тут современный Попов, дух доносящий славянский,
   Горький дымок деревень, запах цветов полевых.
Выбери лучший пример, тот что душе твоей близок,
   Но под ярмом, словно бык, плуг волоча, не ходи.
Всякий губителен плен, кроме темницы любовной,
   Всякая воля блага, если в душе идеал.
Песню ли долгую тянешь – так станешь занудой.
   Плачешь без меры – так будешь смешон у людей.
Всякая в каменном Риме и всюду бывает погода:
   Ливень, что встанет стеной, с солнечным дружит лучом.
Лето приносит фасоль и красные гроздья кизила.
   Осень срывает листву, носит кристаллы зима…
Ягоде всякой, плоду своё время и место.
   Всякий сердечный порыв с ветрами лет согласуй!
Сам себе выбери средство по силам и звуку:
   Тяжкой кифары страшись, если в кости слабоват.
Тонкую лиру бери в гибкую отрока руку,
   Плектор бери костяной – и ударяй по струнам!
Если силён в духовых – дудку к губам приставляя,
   Воздух наполни пустой розовым цветом любви.
Не забывай и слова песни вставлять в промежутках:
   Голос, прошедший гортань – лучший души инструмент.




Скульптор из Оша

На Таганке, в стоячей пивной
Наливал я в ребристую кружку
Горьковатый напиток хмельной
И зажёвывал мокрою сушкой.

И подходит, бородкой обвит,
Человечек серьёзного вида.
«Молодой человек, – говорит, –
Я б лепил с вас героя Давида.
Юность, бледность, с горбинкою нос
И в глазах иудейский вопрос…
Сорок лет! – Велика проволока:
А натура – такая морока!
Может, только Рублёв не искал…
Тут ему монумент недалёко –
На граните меж липами встал,
Поопёршись на доски из меди…»

…Где искать тебя, кто мне ответит,
Скульптор ошинский, немец Адольф?
Погубил ли тебя алкоголь?
Или глина, что мял ты так мало,
В Оше царственным юношей стала?

            ____________

*Ош - город в Киргизии


Школьные хореи. Продолжение

Ежик и тяжеловоз

 

Удивительные судьбы,
Удивительные души!
Этот, в тапочках домашних,
Ученик на перемене
В угол тихонько забьётся
С книжкой в розовой обёртке,
И не видно и не слышно…
Он на ёжика похож
Тихим норовом и стрижкой.

Этот – грубый, как мужлан,
Как Арден, ширококостный.
Каждый может подойти
И отвесить подзатыльник –
И в ответ получит только:
«Хватит!» или взгляд коровий.
Он чернявый волосами,
А в ученье туп, как пробка.

Судьбы схожие какие!
Первый – вырос, что-то запил.
Что-то век свой одинокий
И коротенький прожил
Неприметно, незаметно,
Как полночный дачный ёжик
Зашумевший в лопухах.
Ежик, любящий тихонько
К таре горькой приложиться,
Приложиться к таре долгой –
И остаться на открытке
Детским ёжиком с трубой.

А второй - мужлан и грубый,
Как Арден, ширококостный,
К грубой тягловой работе
Стал привычен. Одиноко
Жил в своей пятиэтажке,
В душной маленькой квартирке,
Где его изображенье,
В обрамлении бутылок,
С ртом по-детски приоткрытым,
Зачумлённым дымным летом
Обнаружили соседи –
И хотели вновь обидеть.
Но, уставив в потолок
Взгляд коровий и печальный,
Им сказал покойный: «Хватит…»

 

Девочка с пучком

 

         «Сквозь волнистые туманы
         Пробирается луна…»

                А.С. Пушкин

Огоньки вдали дрожали
Сквозь мороз от снега синий,
Заливала жёлтым светом
Снег высокая луна.
Я дышал морозом липким,
Вместе с мамой, вместе с папой
Шёл дорогою печальной –
И иду ей до сих пор.

Там вдали девчушка с мамой,
С доброй бабкой деревенской,
В малой комнатке – с сугробом
За окном, где звёздный вечер…
Кареглаза, носик кверху
И пучочек на макушке
Чёрный, шпильками зашпилен.
К дню рождения, наверно…

В глазках – блёстки-огонёчки:
«Мама, мама, к нам приедет
Дядя Женя с тётей Талой?
С полным мальчиком Володей,
Очень тихим и печальным –
И смешливым без причины?

Мама, мама, едут, едут!..»

Вот уже полвека с лишним
Тётя Тала с дядей Женей,
Отпустив такси, поляной
Оснежённой, в лунном свете,
Опечаленно идут.
Толстый мальчик с ними в шубке.
Он зачем-то превратился
В одинокого поэта.
И стихи тебе он пишет
Хвойной веточкой по снегу.

 

 

Полина Фёдоровна

 

В душном пухе тополином,
Залетевшем в шумный класс,
Долговязая Полина
Тишине учила нас.

И надеясь что-то слишком
На некрасовский стожок,
В разлохмаченную стрижку
Запускала гребешок.

...Долговязая Полина,
Словно страус на полях,
В класс заходит в очень длинных,
Чуть растоптанных, туфлях.

Вот, гулка, как будто птицы,
Отчитает нас с тобой.
И по-доброму скосится
Глаз иссера-голубой.

 

Младшая дочка

 

Старый век прошёл и минул,
Новый словно не настал…
Я узнал тебя, Марина,
Хоть лет сорок не встречал.

Как? Совсем не изменилась:
Ты такая как была…
Как во сне ты появилась,
Как влюблённость ты прошла…

Надо ж было мне влюбиться
В бледность розовую щёк,
И под рыжею ресницей
В васильковый огонёк.

В эти пятнышки у носа,
В эту рыжую копну:
В эту путаную косу,
Словно в буйную весну…

Но, Марина! Ты ли это?
Так юна… Не может быть!
Сердцу старого поэта
Стыдно юную любить…

«Нет не я, – как будто пенье,
Нежный голос слышу я, –
Это милое творенье –
Дочка младшая моя».

2020

 

Мрамор Праксителя

 

Как прекрасна Афродита
Чёрно-белая на фото
В книге Куна чародейной!
Сам профессор, несомненно,
Загляделся б, поправляя
Пальцем вдумчивым очёчки.

Сами боги осторожно
Со страниц, когда могли бы,
Из блестящих глянцем арок
Взгляды б пылкие бросали:
На застенчивую шею,
На округлый подбородок,

Целомудренные плечи.
На девические грудки,
На сосочки-недотроги,
На спелёнатые ноги,
Стопы в завязях сандалий…

Но каким-то юным чувством,
Ощущая камня холод,
Про себя я, глупый школьник,
Афродите предпочёл
Наших девочек неброских.
Эту – в рыжих конопушках,
Эту – с бёдрами худыми,
В гольфах ниже икр – ту.

Не пример, а всё ж – живые.
И на перемене ходят
Неразбитой робкой парой,
Всё бретели поправляя.
Не взрослея, не старея...
Словно мрамор Праксителя.


Сюжет низкого жанра

                * * *

Наш мир сюжетами пестрит,
Хотя их жанр порою низок.
Но я – порядочный пиит,
Мне дела нет до одалисок.
Не то Руссо: сей гуманист
Уж с тем в историю забрался,
Что вмиг скоробился, как лист,
И слёзы лил, и сокрушался
О днях армиды, чей досуг
Не разделит вовек супруг,
Дафнис блаженства не узнает
В её объятиях сполна…
Руссо заплакал… Кто ж она?
Его карман об этом знает
Да мало-верная жена,
Со слов Фейхтвангера; она
Его же милостью – слониха
Но зря Вольтер смеялся: тихо
Философ чуткий слёзы льёт.
На их потоке маловодном
И он в историю вплывёт
Супругом хоть на час свободным.

2022

                      *  *  *

Гордись, гордись, мой маленький зоил:
Тебе я эти строки посвятил,
Хоть ты подобен северному гному.
Ищу тебя на улице и дома...
Но нет тебя нигде: туда, сюда
Спешу, лечу… Где щёткой борода? –
Где критик мой, от света не далёкий?
Какая приключилась с ним беда?..

«Ах, в мышью щель пролез он в эти строки.
Но он так мал, что нет ему вреда!».

2020

       Эпиграмма

Один писака чудодейный,
Питомец рубрики шутейной,
Сатиры желчные кропал.
Изделья, впрочем, пахли дурно.
За то и оказались в урне,
Где каждый третий – Ювенал.

26 июля 2022






Липовые аллеи

                                 Т.В.К.
1

Пускай поэт пеняет мне,
Что затвердил среди тумана,
Где сосны сини в тишине,
Я имя нежное Татьяна.
И что же, будет поделом!..
Все века здания – на слом,
Усадьбы превратим в пивные.
Набьём мешками флигеля,
Забросим нивы и поля,
И это назовём Россией.

Там театр юсуповский шумел,
Беля, румяня, обряжая.
Там мавр в зеркало глядел
И Дездемона крепостная.
Овальны крылышки смежа,
Летала лёгкая Сильфида,
Версалю чуждая душа,
Цветок пред гробом сибарита.
Там – книги пыльные в шкафах
Времён едва ли не Саула;
В тиснёных медных оковах
Тяжёлые инкунабулы.
Гомер, Дидро и Часослов,
Тома богослуженья Рима, –
Всё приютил радушный кров.
Там – титл с гравюрою старинной,
Где бес хромой иль Томас Мор –
Под ней готический набор,
Венец стараний Гуттенберга…

Я помню, распустились вербы –
И стал прозрачен странно дом.
Тиха старинная усадьба;
Фонарь у двери с грустным львом.
Девчушка, как сильфида, в платье,
Как ситец неба – голубом
Бежит по липовой аллее…
И я смотрю – и молодею.

2

Я просыпаюсь рано-рано.
Наместо солнечных лучей
Обрывки сизого тумана
Витают в комнате моей.
И тихо, между сном и явью
Давно ворочаясь, во мгле,
Стихи я давешние правлю
В тяжёлой с ночи голове.
И что за странная привычка!
Но вдохновенье, эта птичка
Мала, сера, как соловей.
И утром сумрачным к рассвету
Она летит в окно к поэту –
И будит песнею своей.

Так вот. В Архангельское летом
Меня возили отдыхать.
Сияла комнатушка светом:
Печь, стол, пружинная кровать,
И никаких тебе излишеств!
Гуляй от города вдали! –
И небо с облаком повыше,
Где мёдом липы зацвели,
В салатовых разнежась рюшах…
Там в древней конуре – Танюша
Со старой бабушкой жила.
Мать приезжала-уезжала;
Глазами синими сияла
И с нами ласкова была.
Нас чаем липовым поила
Старуха добрая потом:
Цветы пахучие сушила
На полотенчике льняном.
Наутро жарила глазунью,
Журила Таню-хохотунью,
В платке наглаженном своём.

Какие тёмные аллеи,
Как солнце ласково вовне!
Как я тушуюсь перед нею,
Но как светло и грустно мне!
Какая тайна и загадка! –
Из лип сандалию украдкой
Мне кто-то кажет сквозь листву, –
То ли богиня, то ли дева
На тумбе мраморной, а слева
Сатир с отростками на лбу.
Там – трагик греческий в гримасе
Застыл; там белый бюст в кирасе
Без шлема, в мраморных кудрях
На балюстраде, словно птица.
И львы у двери… И пшеница
В дали, в зареченских полях.

3

Печально лето отшумело;
Печально осень надо мной
Досками с трёх сторон одела
Кумиры; плёнкой слюдяной
Вмиг затуманила их взгляды;
Дохнула холодом, дождём,
И под чугунные ограды
Легла промокнувшим листком.
Желто и ало всё в округе,
И только ели зелены.
Какие видите вы сны,
С лучами милыми в разлуке?
Ах, ели, как вы далеко!
Все в шишках, словно Амалфея,
В сосцах которой тяжелеет –
И всё не сякнет молоко…

Что делать осенью в посёлке
Среди дождём размытых глин?
И что описывать без толку
Однообразие картин?
Ворон крикливых над опушкой,
Дворняги мокрые бока;
В келейном шкафчике старушки
Сухарь – остатки пирога…
Переживу на Красносельской
Пору сердечной полутьмы,
Любя, как отрок Царскосельский,
Холмы пуховые зимы.

4

Там столик был под кружевами –
Изделье Вологды. На нём
В оправе зеркало. Часами
Мать Тани жаркими щипцами
Упругий подвивала лён,
Водя в нём синими глазами…
Ах, в мать, как в дочь, я был влюблён!..
Но, моралисты, перед вами
Свою вину я признаю.
Ругайте гневными словами!
Сожгите рукопись мою!
Мне нечего сказать в защиту
Подростка флегматична с виду.
Быть может только… вот беда! –
Не выбирает красота
Ни дней, ни возраста, ни места.
Она – жена, она – невеста.
И даже, страшно мне сказать,
Она порой – и дочь, и мать…
Но та влюблённость – хвост павлиний…
Так смертный грек любил богиню,
На свой языческий манер
Молясь на струнах, например.

5

Там дева над разбитой чашей…
Там разбросало черепки
Забывчивое время наше
Под сенью ивы и ольхи.

Мы о случившемся не помним;
Нам важен глупый результат…
Но как лучи на стенах комнат
И золотятся, и горят!
В разводах старые обои
Приобретают лоск и цвет.
И сердце рвётся молодое
От чистых слёз, что ты – поэт…
А эта девочка с косою,
Как бы сосёнка со слезою
Смолы, слегка опушена –
И только шишечка видна…

Танюша, лета веселее,
Глазами карими блестя,
Зовёт гулять меня в аллеи,
Где с луком голое дитя
Пускает прямо в сердце стрелки,
И тетива играет нам;
И скачут огненные белки,
И ждут, цепляясь, по стволам.

Течёт Москва-река, в кувшинках,
Полужива, полу-желта…
У статуй в мраморных кувшинах
От зноя высохла вода.
Уды не чая караульной,
На зеркале рыбёшка булькнет,
И водомерка проскользнёт.
И Таня берегом пойдёт,
Как бы русалочка босая…
И тут глаза я опускаю…

Лети ты, лето! Камыши
Ещё шумят листвой шершавой;
Ещё в безвременье лежит
Меж лип юсуповских держава.
Дремучий парк зарос – и дик
Без прежней ласки и призора,
Как всеми брошенный старик…

Но мне заканчивать – коль скоро
И дни прошли… Но память дней
В поэме маленькой моей
Проявится, как из тумана
Выходит солнце, горячо;
И имя нежное Татьяна
Не раз я вымолвлю ещё.

2021 – 2022


В двенадцать часов по ночам…

"В двенадцать часов по ночам…"
            В. Жуковский

В двенадцать часов по ночам
Встаёт из могилы печальной
Поэт – и идёт по аллее
Меж лип благовонных и тёмных.
Потом на скамейку садится,
Залитую полной луною:
Кольцо золотое блестит
На пальце большом… Бакенбарды
Изящной рукою он гладит.
На смуглом и бледном лице
Поспешно сменяются тени…

Вот – Грозного нервная тень
Египетский профиль покрыла.
Метётся, немая, она
И скипетр тяжкий заносит
Над поздней скуфейкой – вот сына,
Царевича платье в крови.
И гроб подымают на плечи
Четыре боярских холопа.

А вот и престол Годунова:
На львиных он лапах стоит,
Стоит он на луже кровавой,
И слышен с небес голосок…
И кукла лежит скоморошья
У ног его, плача тихонько…

А эта весёлая тень –
В камзоле по моде последней,
Легка, в парике белоснежном,
Подвитом с боков, с чёрною лентой,
Красиво завязанной в бант.
Она, эта тень, весела,
Как только пред смертью бывает:
При жизни – одна незадача
Мгновенно сменяет другую, –
И льются, как в недоуменье,
Рождаясь, волшебные звуки.
И каждый зачем-то похож
На Моцарта профиль… А Вена
На облаке белом плывёт.
И мрамор дворцов – словно пух,
И кладбища – в свежих веночках…

В двенадцать часов по ночам
Встаёт из могилы печально
Поэт – и идёт по аллее
Меж лип благовонных и тёмных.
И светит луна ему с неба,
Высоко-высоко забравшись
И рея меж тучек недвижных.


Стихи о ранней влюблённости

           * * *

Может ли печальнее
Задремать душа?..
Кремовая, дальняя
Кофточка-лапша…

Веки полудетские,
Голосок грудной…
И шары немецкие
В хвое голубой.

Чуть касаясь клавишей,
Что ты мне споёшь?
Голоса оставишь ли
Тоненькую дрожь?

Подвитые волосы,
Чудо-волокно…
А грудного голоса
Не слыхать давно.

 

2020

 

            * * *

Какие были туфельки!
Как тонок был капрон!
А губки, словно трюфели –
И фантик золочён.

А глазки, словно белки
В Сокольничьих лесах:
И тушевые стрелки,
Загнуты на концах…

Зимы очарование…
Ты – в шапочке глухой…
Ах, чудное свидание –
Ах, поцелуй живой!

 

2020

 

         * * *

Горевать не надо:
Вновь морозным днём
Мы с тобою рядом
Улицей пойдём.

Шапочка глухая,
Хладный локоток.
Льдинка тает, тает
На бутонах щёк.

Ах, моё дыханье!
Душенька, мой свет,
Словно на прощанье
Помаши мне вслед!

В городе келейном,
В зимний день и час, –
В шарфике оленьем
Вязаном – до глаз.


2020

 

 

  Букетик чайных роз

 

В изумительном сомненье
И наивный, как вопрос,
Ире в день её рожденья
Нёс букетик чайных роз.

Вышла, заспанная с ночи,
Не причёсана, томна…
Пышет розою, а впрочем,
Удивлённо-холодна.

Эту сладкую минуту,
Эти милые края
Не забуду, не забуду,
Роза чайная моя!


2021

 

                * * *

 

Она была, как Форнарина, –
Былая школьница Ирина,
Зачем-то близкая до слёз;
Носила фартук с белой рюшей,
И золотой каштан волос
Спускался, покрывая уши, –
И хвостик, молодости лоск,
Лучился прелестью невинной
У этой девы за спиной…
Она была, как Форнарина;
Она была совсем иной…
Она сияла лучезарней,
С глазами горше миндаля;
Она жила возле пекарни,
Где пухом выстлана земля –
И жарко летом тополиным,
И гулко осенью златой…
Она была, как Форнарина;
Она была совсем иной.

 

2021

 

         * * *

Кофточка-лапша
Кремового цвета.
Ах, как хороша
Молодая Грета! –

Детская душа
В кофточку одета.

Грете снится сон,
Что она на бале,
И в неё влюблён
Юный Ювеналий.

Как же он влюблён –
С лавра до сандалий!..

Славен новый год
И морозен вечер…
Девушка идёт
Мне весь век навстречу.

И несёт меж дней,
Кроме горькой шутки,
В кофточке своей
Две печальных грудки.


2021

 


Попутного ветра, "Синяя птица"!

Где бриз у чаек перья гнёт,
И пена палубу покрыла, –
Глазами серыми поёт
Рыжеволосая Радмила.

Как будто голос – только свет
Глаз, улыбающихся мило.
А мне шесть лет, а мне шесть лет,
Рыжеволосая Радмила!

Как громко чайки голосят! –
Всё о любви здесь говорило…
Мне шестьдесят, мне шестьдесят,
Рыжеволосая Радмила!

2021


Рыбаки

1

Жил да был Иван Зубило
На отшибе у леска.
Как забрасывал удило –
Говорил ему Лука:
Где бы щука ни бродила –
Не минует, знать, крючка.
И вытаскивал наружу
Хищну рыбину в аршин.
«Ты, Лука, меня послушай,
Кривобокой Марьи сын!
Я тебе открою душу –
Ты поймёшь меня один».
И, уху хлебая с ложки
Деревянной, из кленка,
Пригорюнился немножко
И насупился слегка,
И ловил в смущенье в плошке
Разварного окунька.
«Давеча, погожей ранью
Засылаю я сватов
К рыжей косенькой Маланье
Из недавних псковских вдов.
Мать на стол блины, грибочки,
Нелупейку и первач.
Видишь ты, Лука: а дочка –
Рожа пятнами – и в плач.
Мне Иван, кричит, не милый,
Я его не полюблю:
Под фамилией Зубило
Лучше в прорубь иль в петлю.
Ты поверишь? – Так и было…
Поменяю на «Удило»
Я фамилию свою".

2

По профессии когда-то
Называли пастухов.
Если пас Емеля стадо, –
Был он точно Пастухов.
Если бреднем иль сетями
Рыбу в омуте ловил,
С полногрудыми ладьями
В море синее ходил;
Если сыт солёной пылью,
Пляшет килька вдоль бортов, –
Получай свою фамилью,
Будь отныне Рыбаков!
Ну а если не фартило,
Как поведал мне Лука,
Называйся ты Удило,
Нет в том страшного греха!

Так и наш Зубило прежний
Носит имечко уды.
Стороны левобережной
Берега им заняты.
Никого он не пущает
Во уловисты места.
Всё Лука ему прощает
За фамилию спроста.

2020


Нити судьбы

Мойры

Эти ножницы ржавые,
эти взгляды лукавые.
И Ольховские липы,
и гортанные всхлипы:

"Мы ли не мыли,
не мылили?
Мы ль не будили,
не холили?
Аттики жухлые лилии
мы над тобой не покоили?

Спи, наше дитятко! Бабушки
гладят льняные прядушки.

Ладушки, мальчик, ладушки!.."

Под Ольховскими липами
плачут бабушки, – всхлипами
все задворки полнятся.

Что забылось – вспомнится.

2015

Три парки

В парадной коммуналки,
Где три стояли прялки
Трёх мойр из книжки Куна,
И где велосипед
Всегда висел на стенке,
Сверкая многострунно, –
Там битые коленки
Мне йодом мазал дед.

И мазала зелёнкой
Прабабушка ребёнка,
И был я весь зелёный,
Как нильский крокодил...
А парки три сидели
И весело глядели,
И прясть они хотели,
Но век их охладил.

Исчезла коммуналка,
А с ней пропали прялки;
Децимы, Ноны, Морты
Простыл и след давно.
А три пустые тени
Зевают тут от лени –
И на стене нетвёрдой
Дрожит веретено.

2017

Мойры

 (Будто бы из Гейне)

На завалинке – презлые
Старушенции седые;
Опустившиеся три –
До предела, посмотри!

Любит первая в бутылке
Разболтать напиток пылкий.
А вторая станет пить,
Третья – в ступке кость дробить.

Две уснут на сеновале.
Третья ж, Атропа: слыхали? –
Разнесёт по ветерку
Вашу костную муку.

2019

Клото

Снова мойры пресловутой
Загудит веретено.
И пойдёт считать минуты,
Отстучавшие давно.

Двух других не вспомню даже,
Если Клото без забот
Тянет медленную пряжу,
Нить таинственную вьёт.

2019

Три старухи

Три старухи вынимают
Из пучков белёсых шпильки.
На свободу отпускает
Косу каждая – седую.
А потом костистым гребнем
Чешут волосы, как девки.

С гребешком по шёлку ходят
Узловатые их пальцы:
Вверх свободно, ну а книзу –
В белой пряже увязая.

Что вы, Парки, что, старухи,
Будто девушки, вы к ночи
Лён и шёлк седой пустили
Вдоль груди повисшей, чахлой?
Что оставили работу:
Нити бросили, забыли? –
Не шевелятся катушки,
Не стучит игла стальная?..

2021

            * * *

Три старухи, три седые,
На завалинке сидели.
Фёкла в ситцевом платочке;
Белоскулая мордовка;
Третья – Ента Куролапа
С черносливными глазами.

Фёкла, первая, платочек,
Белый ситец, оправляла.
А вторая: "сараз, сараз"
бормотала поминутно.
Третья бабка, в душегрейке,
Всё хихикала чему-то,
Костью щёлкая на счётах.

Три старухи на крылечке,
Седовласые, как букли
Шерсти стриженой овечьей...
Раскидало их по свету.
Дремлет Фёкла за машинкой –
Чуть шевелится катушка,
Мерно цокает иголка,
Ходит "лапка", нитку тянет.
Будет внучику подарок –
На крестины распашонка.
 
А вторая вялит рыбу
Финской синею зимою;
Смотрит в проруби лесные
Деловитым серым оком.

Третья, Ента Куролапа,
Ладно юбки плиссирует.
В баке цинковом мешает
Жизни хитрые растворы.

Три старухи, три седые
Делом заняты и поврозь.

2021


Пыль сотру, чтоб пластинка блестела...

              * * *

Пластинка по кругу стремится,
От яркого света черней.
И голос забытой певицы,
Как голубь, порхает над ней.

Былое во мрак отступило,
Невидимым стало для глаз.
Но твёрдая память винила
Его возвращает для нас.

На круге резиновом лёжа,
Колышется плоскость земли.
И голос из детства, похоже,
Дрожит и воркует вдали ...

 

2009

 

              * * *

Пластинка памяти свершает
Свой идиллический обряд.
О чём-то звуки вопрошают,
Зачем-то струны говорят…

Игла, шуршащая по кругу,
Цыганки ярче и верней
Сулит дорогу и разлуку,
И даму битую червей …

Земное счастие пророчит,
Приказывая долго жить.
И улыбается: не хочет
Певицу плачем разбудить…

 

2010

 

Радиола

 

Приёмник с лицом человека –
Два глаза, матерчатый лоб,
Во чреве двадцатого века –
Минувшего жар и озноб.

Он помнит и маму, и папу,
И даже прабабку мою.
Пластинка бежит по ухабам –
И крышка дрожит на краю...

Он знает и бабку, и деда,
Ольховку, Елоховской пыл.
Горбатого знает соседа –
И только себя позабыл...

И в дом не разваленный верит,
В утюжный и праздничный быт.
И там, за плетёнкой материй,
В эфир его сердце стучит.

 

2016


                  * * *

Пластинка скользила по кругу;
И розан, и голос мерцал.
За окнами плакала вьюга,
За вьюгой смеялся вокзал.

Гудки раздавались и пели,
Перрон спотыкался о снег.
«Ромалэ» ромэновцы пели,
Весь день или год, или век.

Скользила пластинка и выла,
Мерцанье и шорох храня;
И злобу под сердцем носила –
Украсть и замучить меня.

 

«Спидола»

 

Полна была «Спидола»,
Евтерпа прошлых дней,
То томною виолой,
То флейтою моей.

Свистками и гудками
С путей, которых нет,
И тёмными морями,
Где шхун рыбацких свет.

Морзянкою далёкой,
Стучащею в эфир,
Вселенной волоокой
И древней, словно мир.

И «Зингером» педальным.
И голосом твоим,
Умолкшим и печальным,
Как сердца стук – грудным.

 

2017

 

               * * *

Пластинка радиолы старой
Идёт дорогой круговой.
И женский голос под гитару
Звучит и плачет, как живой.

"Цыганка белая" запела
И ноту горькую взяла.
Поёт о счастье Изабелла;
Шумит и плавает игла…

В пучок опрятный на затылке
Затянут лён её кудрей.
И голос нарочито пылкий
Слетает с памяти моей.

 

2020

 

               * * *

 

Радиола пластинку вертела –
И чертила игла колею…
И как будто душа захотела
Оболочку покинуть свою.

Милый голос певицы весёлой
Что-то плакал, томил, обожал…
Отпускала его радиола –
Где винила касался металл…

И полвека с тех пор пролетает.
Поглядел: ни забот, ни людей…
Только голос как будто вздыхает
И грустит над пластинкой моей.

 

2020

 

              * * *

Уж сколько можно о пластинках,
О патефонах мне писать?
Игла, ленивая скотинка,
Ей всё бы холкою кивать.

Брести по полю круговому,
По ненасытному лужку.
Шуршать, зажёвывая слово,
И спотыкаться на кружку.

На чёрной плоскости шипящей
Изображать далёкий звук.
Певицы голос настоящий,
Слезу картинную разлук.

Давно под липой на кладбище
Певица юная поёт.
А мрамор вымыт окон чище –
И к розам пыль не пристаёт.

 

2019

 

Грустная песенка Нины Косты

 

Неприметно желтеют рябины;
Потемнев, моросят небеса.
И поёт свою песенку Нина,
Подведя молодые глаза.

Реют зонтики в студии дальней.
Нина в платьице выше колен…
Ничего не бывает печальней
Ожидаемых перемен…

Опечаленно голос взлетает,
Опечаленно падает вниз.
И как будто бы ангел витает,
В паутинном дрожании риз…

И такая осенняя нега
С постаревшею памятью в лад.
И как будто не дождик со снегом,
А года мои мимо летят.

 

2020


                  * * *

Как пахнет забвеньем шиповник,
Как смяты его лепестки!..
Поёт радиола-приёмник
И чёрные крутит круги.

МузЫка звучит в отдаленье,
И чудную песню поют...
И я в незнакомом селенье
Родной обретаю приют.

И на косогоре – часовня,
И ставни забиты её...
Как пахнет забвеньем шиповник,
Измятое счастье моё!

2021

 

                   * * *

Пыль сотру, чтоб пластинка блестела
На резиновом плавном кругу, –
И певица, проснувшись, запела
Сквозь дожди и года, и пургу.

Чтоб шутила она постоянно
И грустила, величье храня, –
И грудным своим тёплым сопрано
До волос заливала меня.

И потом, когда песни весёлой
След простынет в ночном забытьи, –
Не закрою я вновь радиолу,
Где звучат поцелуи твои.

 

2022


...И не дует в трубу Джельсомина

1

Во кибиточке мотоциклетной,
Тарахтя, в пистолетном дыму,
Всё куда-то я еду и еду,
А куда: я и сам не пойму…

Пахнут перцем харчевни и тмином;
Все брезенты разлезлись давно…
И не любит уже Джельсомина
Дикаря Дзампано...


2

И не дует в трубу Джельсомина,
Барабаны её не трещат...
В погребке итальянские вина,
Запылившись, на досках лежат.

Сагрантино
       и Франчакорта,
Барбареско,
       Таурази…

А в харчевне не первого сорта
Дзампано полудикий бузит…

Кто угрюмого видел повесу? –
Он рыдает, где шумен прибой.
Кличет Матто и клоунессу,
Разлохмаченную, с трубой.

3

Ах, имея такое наследство:
Золотой Ренессанс на холстах,
Как же можно забыть своё детство,
Будто кубики вилл на холмах?

Газ тончайший и бязь занавески
На барашковой зелени гор?
Восьмигранный шишак Брунеллески
И маслинные взгляды синьор?..

Виноград, набухающий рано
Красным оком… А тут, на арбе,
Между рёбер лоскут балагана
И сумятица в долгой трубе…

Не идёт тебе шляпка с полями…
Жжёт бензин мотоцикл рябой…
Долго еду я меж зеленями,
Убаюкан, кибитка, тобой.

 

2020

 

        ____________

 


Сижу в заброшенном вокзале.
А мимо ходят поезда
В софилореновые дали,
В маньянианские года.

Мотоциклетный на дороге
Матчиш порой сыграет мне...
Короткий Мастроянни профиль
В вагонном промелькнёт окне...

Ах, сколько кануло красиво,
Как в омут, в общую судьбу,
Где дует бережно Мазина
В свою потешную трубу.

 

2021


О Ейске

Стихи разных лет


Возвращение из плавания

 

Зол от соли и от влаги,
В море плавал дядя Миша
Там, где люди андрофаги
И летучие, как мыши.

И – плавучие, как рыбы
Или ходят вверх ногами,
А рыбачки голы, либо –
Увитые жемчугами…

Возле хижины белёной,
Где зелёный виноградник,
Полуримские матроны
Убирают палисадник.

Судака и воблу вялят,
Осьминога пучеглаза.
Верхоплавки глазки пялят
Перед жаркою из таза…

Вот приходит дядя Миша
В двор, увитый виноградом.
(И плывёт луна над крышей,
И колышется прохлада).

Достаёт бутылку рома,
Помидор срезает с грядки…
– Ну, жена, теперь я дома.
За воротами ребятки.

Открывай ворота, Катя,
Приглашай к столу команду!
Расстилай к обеду скатерть,
Обведённу чёрным кантом.

 

2017


                * * *

Если выпить лишний литр,
Можно рухнуть под откос.
Как нечищеный цилиндр,
В белых клубах паровоз.

Оглушает рёвом воздух,
Гусем лапчатым пойдёт –
И под красные колёса
Звонко лесенку кладёт.

И на ейские баштаны
Из вагончиков тайком
Выгружает чемоданы
Пассажиров под хмельком.

2019


                * * *

 

Прошло с этих пор много лет:
Полвека, как в сизом тумане…
Но в шляпе соломенной дед –
И бабка – сидят на лимане.

Отец из бамбука уду
Забросил в кисель желтоватый…
И снова я краба найду,
С клешнёй, будто палец, поднятой.

Зубчатый и плоский, в броне,
Он в бок побежит торопливо…
Как скучно без матери мне!
Как мне без отца сиротливо!..

…Полвека – не маленький срок!
Дед с бабкой в тени загорают...
И пёрышки ветерок
У чаек перебирает…

 

2020

 

                  * * *

Словно в тёплой зелени лагуны,
По песку морскому, меж дворов
Ходят в Ейске женщины, как шхуны
Вдоль рыбацких мелей-берегов.

Эта с тазом, где чернеют дыры,
Та с корзиной раков поутру…
На верёвках, истекая жиром,
Вялит вобла в чешуе икру.

В межреберьях рыбьих догорает,
Напитавшись вечером, янтарь...
И старуха вечно сеть латает,
Зажигая над крыльцом фонарь.

 

2020

 

           Рыбачка

 

С тяжёлой косой над пробором,
Прекрасна, как южный закат,
Не режет с куста помидоры,
С лозы не берёт виноград.

И бусин на леску не нижет,
Не ставит вишнёвку на стол...
"Где ловишь ты камбалу, Миша?
В какие моря ты ушёл?.."

И мужа во сне окликает, –
И берегом бродят они,
Пока за лиманом мелькают
Далёкой станицы огни.

 

2020

 

              * * *


Где в лиман врезается коса,
Замедляет поезд ход устало:
За окном трепещут паруса,
И волна облизывает шпалы.

Вместе с машинистом и трубой
Паровоз почти увяз в прибое…
Как же в Ейск приехать нам с тобой,
Прицепясь к «кукушечке» с трубою?

Горький запах йодовый вдохнуть,
Как в волнах, а всё ещё на суше?..
Приближаться к морю по чуть-чуть,
Где трепещут паруса, как души.

 

2021

 

                 * * *

 

Словно в жёлтой зелени лагуны,
Где волна шелохнется едва,
Ходят в Ейске женщины, как шхуны,
Косу положив повыше лба...

Как же быстро лето промелькало
Во дворе с разбитым катерком!..
И потом печаль меня искала,
И тоска нашла меня потом...

А сюда, под черепицы крова
Воротясь, как птицы в небеса,
У казацкой церкви Мордюкова
Поднимала чёрные глаза.

 

2021


Рыбак дядя Миша


Дядя Миша пил вино,
Резал помидорку.
А потом глядел в окно,
Отодвинув шторку.

Дядя Миша был рыбак,
Вынимал он сети.
А потом прожил вот так
Он на Божьем свете.

Грел уху он по ночам,
Выпивая стопку.
На жену он не кричал,
Только ел похлёбку.

Снился штиль ему порой,
Чайки над Азовом.
Проходил баркас пустой
В море бирюзовом...

Было море – без конца,
Небеса без края,
И с глазами в треть лица
Девушка босая.

2017



В Ейске

Мой юный дядька взял меня с собой
На маленькую станцию, в закате,
Где паровоз пыхтел, и моря плеск
Чуть долетал сквозь решето акаций.
Мы провожали девушку куда-то –
Уже не вспомню: стрижка, чёрный волос,
Как у Ненашевой Галины. Поезд
Ушёл, гармошку сцепки удаляя
Последнего печального вагона…

И мы пошли – и в парке очутились.
Где в тире, словно вырезки, мишени
С кружочком чёрным для свинцовой пульки
(Там раздавались выстрелов осечки).
Мой дядя, подшофе и загорелый,
Как Вакх-блондин, рельеф Буонарроти
Со шкурой леопарда и сатиром –
Мальчонкой малым, – выбивал мишени.
И падали фанерные фигурки
Зверей и птиц, и банки жестяные
Звенели тут и там, а два медведя
Стучали по фанерной наковальне.  

И сам Поддубный свысока смотрел,
И будто перехватывал рукой
Стальные спицы колеса, до неба
Толкающего люльки и качая
Курортников размером с чечевицу…
 
Волшебный Ейск! Жемчужина Кубани.
Тут возлегли казацкие станицы,
Как девы босоногие у моря.
Тут загорелый, в стременах, сармат
Пускал стрелу, отравленную ядом.
И, любопытны, приплывали греки
На дне безмолвном амфоры оставить,
Заросшие, как мхом, зелёной тиной.

Здесь дворик был моей великой тёти –
Белёный дом, зелёный виноградник:
На лесах рыболовных кудри вились.
И осенью молчащее вино
Бродило в шитых ватником бутылях.

2021


Charmante Catherine.

О шарманке.

Стихи разных лет

 

      * * *

 

Шарманка, словно ларчик,

На шее у него.

«Что надо тебе, старче?»

«Не надо ничего».

 

Гудит узкоколейка

За домом и стеной…

«Наличная копейка

Была б всегда со мной.

 

Да чтоб не привязалась

Болезня и хандра.

Да белого бы малость,

Да красного б с утра…"

 

И по дворам дорога

Шарманщика ведёт…

Он отхлебнёт немного

И снова запоёт.

 

* * *              

 

Серый вечер лёг на крыши;

Занавескою колышет

Дворик газовая мгла.

И шарманку тише, тише

Рукоятка завела.

 

Из-под шляпы – пук соломы,

Молью съедены поля.

А у каменного дома

В лужах хлюпает земля.

 

Кто ты: немец? итальянец

Али пленный австрияк?

За твоей спиною ранец

Галицийских забияк.

 

Ты с утра подвыпил славно!

Доставай опять рубли,

Чтобы вал вертелся плавно

И колёсики плыли.

 

Может, хрипы фисгармоньи

Да твой кашель заводной

Честь солдата не уронят

И прославят ящик твой.

 

***

 

Скрипит органчик строгий,

И звуки чуть слышны:

 «На Муромской дороге

Стояли три сосны…»

 

То в хрип, то взвизгнет тонко…

А девушке темно:

На дальнюю сторонку

Уехал друг давно.

 

Нарушил клятву милый

Друг в дальней стороне…

Скрипит органчик хилый,

Вздыхает обо мне…

 

Старик промок; как дети

Игрушечка звонка.

Нет ничего на свете

Грустней её витка.

 

Памяти Николая Ушакова

 

«Вот шарманщик идёт с обезьянкой…»   
           
            Н. Ушаков

За здорово живёшь не будешь сыт.
Одна и та ж морока спозаранку:
Шарманщик во дворе с утра стоит
С одетой в плащ продрогшей обезьянкой.

И дождик хил, и двор осиротел.
Трамвай пройдёт за громкой подворотней…
Всю ночь без сна за ширмой просидел,
Старик, чиня органчик свой, в исподнем.

Теперь стоит и крутит рукоять.
Его, пожалуй, песенка пропета.
В сыром дворе невесело стоять
С понурой обезьянкой, в плащ одетой.

 

Charmante Catherine.

 

Шарманщик напевает

«Прекрасную Катрин».

И шляпу он снимает

С желтеющих седин.

 

Кладёт её на плиты

Поля не заломив.

И ящичек раскрытый

Жуёт себе мотив…

 

«Их целых пять мелодий,

А я – один, один!..»

И снова он заводит

«Прекрасною Катрин» …

 

Затем – «Невесту» тонко,

И «Трансвааль» потом…

Виляет собачонка

На площади хвостом.

 

Гримасничает мальчик, –

А девочка ревёт…

Ещё один стаканчик –

И кончится завод…

 

За спину ящик брошен;

Звонят колокола…

«Три пуда – разве ноша? –

Обычные дела».

 

Шарманщик

 

Что бредёшь нетвёрдою походкой

У раскрытых окон на виду?

А с тобою девочка-сиротка,

И с тобою белый какаду.

 

С ящика-шарманки стёрся глянец.

Пой задаром: что тебе пятак?!

Кто ты: швабский немец? Итальянец?

Или  штык зарывший австрияк?

 

Или ты  бурлак с Суры и Волги,

Перетёрший век свой и ремни?..

Попугай кричит с поднятой холкой,

Всё ещё возможный в наши дни.


Пражский шарманщик


С игрушкой шарманкой, раскрашенной впрок,

С тонюсеньким пёрышком в шляпе,

Сидит у собора, как будто мешок –

И сыплются деньги растяпе.

 

На площади давней, где Вацлав с флажком,

На бронзовом крупе, при пике,

А бабка Людмила  под чёрным платком,

А выше  апостолов лики.

 

Бывает, сидит он, солидный на взгляд,

Где в полдень часы пробивают

Двенадцать ударов, и медленно в ряд

Двенадцать фигур проплывают.

 

Тринадцатой – Смерть появляясь с косой,

По рельсу скользит  для порядка.

И старый  сливовицу с пьяной слезой

Мешает, вертя рукоятку.



Школьные хореи. Продолжение

Войлочный ботинок на молнии

Снова, мой хорей, скользи
По стеклянной чёрной глади:
По раскатанному льду
Детским войлочным ботинком
На резиновой подошве!
Или, может быть, не хочешь
В положение поэта
Ты входить, со мной скучая?..
Потерпи ещё немножко,
Потрудись ещё недельку:
Поскользи со мной по строчкам,
День счастливый возвращая,
Век ушедший приближая!

Жили-были, жили были…
Нет, не то… Зима стояла,
Бил мороз по белым стёклам
Окон… За уши щипал.
Раскраснелись, словно маки,
Щёки девушки прекрасной,
Карие глаза припухли
От морозных поцелуев…

А потом метель мела.
И родные уходили,
Оставляли край холодный.
За весёлыми морями
Жалко чайками кричали,
Долго плавали, дельфиньи
Спины в беге выгибая…

Но куда я? Ты куда,
Мой хорей сереброкрылый?
Занесло нас, брат, с тобой!
Обвинят нас в дисгармоньи:
Ты на крыльях улетишь,
Я ж останусь для побоев.

    Вязаная шапка

Крупно вязанная шапка,
Прикрывающая брови…
Дивны, скулы, в лунном свете,
Приближались, приближались
До того, что стали мраком,
Что – лица не стало вовсе…
Только холод губ неловких,
Замороженная роза
Неумелых чутких губ.

Я тебя не знаю больше,
И совсем тебя не вижу,
И не слышу поцелуя
Отдаляющийся звук.
Тает, тает тот далече,
У вечернего подъезда,
Под висячей тусклой лампой,
Сорок восемь зим назад.

      «Ручеёк»

Я не знал, что мальчик Данте
В ярком доме Портинари
В первый раз её увидел –
В девять лет – девчушку эту
В платье красном, словно розы
Нераскрывшийся бутон.
Дети шумные играли,
В гулком зале, отражаясь
В зеркалах в злачёных рамах,
От застенчивости резвы…

Я не знал тогда… но сердце
Ныло, прыгало, стучало
И сжималось, словно груша
В парикмахерши руке.
Потому что, потому что
В ручеёк-игру играя,
Ты взяла меня за руку
Нежной твёрдою рукой.

И тогда погасли свечи
В ярком доме Портинари.
Сам хозяин вышел, строго
Оглядел детей шумящих.
И ушёл, в руке ручонку
Резвой девочки держа.

      Турандот

    (В. Кудрявцеву)

Помнишь, в театре на Арбате
Мы смотрели «Турандот»?
Видно, памяти не хватит,
Чтоб войти в тот день и год.

Что б во вьюгу окунуться
С меховою головой,
И в партере, вдруг, очнуться
Друг мой давешний, с тобой.

Где сюсюкает отменно
Панталоне, долговяз.
Где Тарталья постепенно
Удаляется от нас…

И Борисова, как птица,
Истончится, заострится:
Как тростиночка, худа,
Улетает… но куда?..

    Попрошайка.

На дороге, летним утром
Повстречал я попрошайку
С белой маленькой собакой
На недлинном поводке.
Пожилая, в летней шляпе,
Чуть похожая на Цилю,
Круглолицую соседку,
В ожидаемых усах.
 
Она денег попросила:
«Мне на хлеб, подайте рубль!..»

В руку грязную, большую
Быстро мелочь положил.
Ничего мне не сказала
Чуть похожая на Цилю,
Круглолицую соседку,
В ожидаемых усах.

Взглядом быстрым оценила
То, что звякнуло в ладони,
Что в руке большой и грязной
Заблестело серебром.

Может, с этой попрошайкой
Мы в песочнице играли,
Под стекляшки клали фантик,
Серебристую фольгу.
Может быть, сидели в школе
В смежных классах, разделённых
Стенкой, пахнущею краской.
А потом, на перемене
Шла она по коридору
В белом фартуке парадном,
В ярко красных босоножках,
Высоко задравши носик,
С чёрной на груди косой.

   Урок литературы

Валентина Алексевна,
Дорогая директриса!
Вспоминаю вас случайно,
Вспоминаю очень редко,
Но уж если – с грустью тайной.
Как вы хлопали в ладоши,
Если в классе мы шумели!
Как шиньон ваш от затылка
Поэтично возвышался.
Как любили, чуть навыкат,
Нас дворянские глаза!
Мы вам были благодарны.
И теперь мы благодарны –
Те, кто жив – и те, кто в классах
Обучение закончил.

Фаэтон

Едет улицей широкой,
Едет узким переулком.
По Черкизовской гремучей,
По зелёной Пугачёвской.
Едет, едет, долго-долго.

На дурном велосипеде:
На восьмёрках кособоких,
На вращающихся спицах
Едет Фаэтон небрежный,
Чуть привстав с седла из кожи.
Заезжает в сад глубокий,
Зелень-яблоко срывает.
Выливает четвертинку
В снятый с яблони стакан.
Выпивает, выпивает.
Мне протягивает пачку,
И беру я сигарету,
Между пальцев, в первый раз.
Я учусь в четвёртом классе,
Ну а Фаэтон небрежный
На два класса меня старше.

И прошло с тех пор полвека.
Грубый Фаэтон, бедняжка!
Вот уже три года скоро,
Как упал ты с двухколёсной
Колесницы, кувыркаясь,
С неба – в яблоневый сад.

2022


Элегии

        Овидий

Там рыба ходит подо льдом,
Как под прозрачным потолком:
Чернеют, вздрагивая, спины.
Безудержно вмерзает в льдины
Хрустальный остов корабля.
В снегу гранитная земля;
Простор для птиц необитаем.
Холмы волнятся пеленой:
И всадник вьётся горностаем,
Волну минуя за волной.

Ах, холод Скифии прибрежной!
Не так ты страшен лире нежной,
Как Рима ложное тепло,
Как лицемерия уставы,
Что тем мерзей, что не кровавы:
Души погибельное зло.

Там спит змея на ложе пышном…
А тут всё рядом, на виду.
Порой стрелу над ухом слышно;
Порой рука торчит во льду…
Порою варвар лижет вина,
Объём принявшие кувшина,
А под стеною крепостной,
Из двух десятков брёвен сбитой,
Проводит пленниц бечевой
Сарматский конник деловитый.

И день за днём, во сне пустом,
Спешат исчезнуть подо льдом.

2019

 

    Хутор «Железный»

 

Дни молодости, дни уединенья
Вдали от города, в украинском селенье;
Точнее – в роте: за забором там
Раскинут хутор белый по холмам.
Авдотья старая у мазанки присела.
Спуститься в погребок она хотела,
Чтобы достать, в бутылках, самогон
Для чёрных, жаждой мучимых, погон.
Но – ах и ох! – вступило в поясницу…
Как курица, рябая тут девица.
Доить корову ей и стыд, и лень.
К хохлушке ходит рядовой Долбень,
Чтобы потом хохлушкою хвалиться...
Черна, что та шелковица, девица,
И спереди зубов недостаёт…
Сижу на крыше (это мой полёт)
Прицепа, где молчит аппаратура…
Тутовника меня влекут плоды.
От них у всех черны, как сажа, рты.
Вот службы прелесть – отдых Эпикура!
Разложен ужин пышный на траве.
Тут «табуретовки» бутылки две,
И ключницы над ними дух витает;
Прямоугольник сала ожидает,
Лоснясь, – как бритва, острого ножа.
Две-три рыбёшки жаренных лежат –
Армянским поваром, но без приправы…
Тут – паляница с гребешком корявым
Блестит на солнце лаковым бочком,
И кружка ходит пьяная кругом.
Бывало, выйдешь в поле кукурузы,
Пройдёшь его, потом леском, леском…
Или в дощатый заберёшься кузов,
От колеса толкнувшись сапогом.
И в гарнизон. А там глядишь дорогой –
Бредут хохлушки стайкой голоногой…
А ты – в сельмаг – и «Осени златой»
Бутылку хвать – и в ёлки чуть живой…
Зачем минули дни уединенья
Вдали от города, в украинском селенье? –
Точнее – в роте: за забором там
Раскинут хутор белый по холмам.

 

2020

 

      Архангельское

 

Уходят подмосковные селенья,
В моих стихах помедлив на мгновенья…
Вот магазинчик, деревянный дом,
Где торговали пивом и вином, –
На курьих ножках. Лестница, скрипуча,
Ведёт наверх: тут – дерево, могуче,
Шатёр листвы раскрыло над тобой:
Весь теремок – под липой вековой…
Сюда отец когда-то, мучим жаждой,
С конферансье-приятелем, однажды,
Зашёл, с похмелья ангелом храним…
Давно их нет. И сломан магазин.
А там – посёлок: домики с лепниной;
С витой решёткою балкон старинный
Висит над улочкой и, верно, ждёт:
Вот краля выйдет, веер развернёт…
Напротив – клуб, где крутят кинофильмы
По вечерам. Как в масляной давильне,
Народ теснится в душной темноте.
Идёт «Дубровский» … В бледной чистоте,
На улице мороз кусает сучья,
И снег скрипит и колет мрак трескучий.
А утром – чай и саночки легки:
И влажное касание руки
Разгорячённой девочки, в мерлушке,
И глазки карие… Такие Пушкин,
Быть может, видел иногда во сне
Или в злачёной раме на стене.
Потом – и парк, заваленный снегами;
Усадьбы дверь с таинственными львами
И балюстрада, где балясин бег,
С фигурами и бюстами, как снег.
И в мягкой позе Афродиты юной,
За кованой решёткою чугунной,
В глубокой арке мрамор чуть живой,
С пучком волос над дивной головой...
Всё, всё стоять осталось неподвижно…
С еловой лапы снег падёт чуть слышно;
Качая хвою, белка промелькнёт;
Воспоминанье, вспыхнув, оживёт:
Рассеет лет тяжелое молчанье –
И успокоит душу на прощанье.

 

2020


       Южная элегия


Бывали дни, когда летал Амур
Над увенчанной тиной головою.
И моря ластилось, и волн ажур,
И шумный бег кудрявого прибоя,
И дальний парус, меньше, чем платок,
Где красным – буквы: «В» и «М»; вилок
Над морем чудо-облачка высоко…
И по обрыву –  в глинистый песок
Колючий куст воткнутый одиноко…

Там, наверху – железные пути.
Там – вагонетки ходят друг за дружкой.
Цистерны, в саже, с лесенкой-игрушкой,
И паровоз с звездою на груди.
Идёт вразвалку поезд дровяной,
Везёт в пригоршнях уголь насыпной,
Везёт кругляк, затянутый прутами,
Везёт мазут и нефтяной кисель…
Блестит стальная рельсов канитель,
Окаймлена зелёными горами.

А там – скала, где берег как увяз
В седой волне голубовато-рыжей…
Как пусто мне без света тихих глаз! –
И жду я возвращенья всякий час.
И рад уж мысли, что тебя увижу.


2020



Импрессионисты

Гладильщицы. Дега

В артели глажка после стирки:
На ливр углей раскалено…
Уже с утра на дне бутылки
Чернеет красное вино.

Блаженно женщина зевает
И горлышко не выпускает…

Другая – давит на утюг;
Чугун отпаривает простынь…
К чему я это всё?.. Да просто,
Так – слово за слово, мой друг.

2021

Абсент. Дега

Почему печальны лица,
А художник, как раввин?
А она, как будто птица
Елисеевских равнин?..

А она, как белошвейка,
В чёлке, в шляпке надо лбом.
Изумительная шейка
И короткая притом.

Смотрит тёмными глазами,
Словно девочка, скромна.
Словно на Монмартре, в раме,
И уже обнажена.

2021

Богема

В полумягких шляпах творческих,
На Монмартре в летний день
Кальвадосом поят горничных
И болтают дребедень.

И сидят с утра до вечера,
Чертят грифелем блокнот.
Потому что делать нечего
Без простушек круглый год.

Уплывают в вечер парочкой.
И скрипят до чердака
Примадонны и кухарочки
Беззаконного мазка.

2021

Танцующая в Хильперик. Тулуз-Лотрек

Танцовщица танцует
В парижском варьете.
Тулуз-Лотрек рисует
Набухший декольте.

И груди полуголы:
Сквозь креп – как два пупка.
И ножка – из подола,
Как будто из цветка…

"Была и я моложе;
Ах, если б не прыжки!.."
В орущем зале рожи,
В цилиндрах битюги…

Цветы-гофре из шёлка
Над рыженькой копной…
"Ах, рыженькая щёлка
Всегда, везде со мной".

2021

Тулуз-Лотрек. Танец в Мулен Руж

Восхитительно-вульгарна
Эта рыжая мадам.

Что за чудо танец парный,
Волю давший сапожкам!

Красным шёлковым чулочкам
И натруженным икрам!

Кавалер дошёл до точки,
Сдержан страстно, как Адам.

Мулен Руж не отдыхает;
Пахнет потом и духами.

2021

                  * * *

Монмартр, где всё текло рекой:
Шато и Кальвадос,
И где Тулуз-Лотрек, с клюкой,
Пониже чресл не рос.

Где, бросив светские дела,
Он ночью пил и днём, –
Там Роза рыжая цвела
Растлительным огнём.

Он был испуганно влюблён,
Циничен, робок, рьян…
Потел «Галетт» и «Мирлитон»
Под скачущий канкан.

Пенсне и чёрный котелок,
И уголь-борода;
Меж карлецки коротких ног –
Смертельная беда…

И Дама в шёлковых чулках,
С копной волос, бела,
Его носила на руках…
Пока не унесла.

2022

          * * *

Таитянки смуглые Гогена
В окруженье пальмовой красы.
Шоколадно-грубое колено,
Дикие монгольские власы.

Как они прекрасны и наивны
И лицом, и жёсткой кожей стоп!
Но влечёт художника картина
И больной тропический озноб.

Не встречать парижские закаты,
За шартрезом не сидеть ему.
Потому что губы лиловаты…
Потому что потому.

2021

Лиловый шоколад

Артюры и Гогены!
Посыпан жемчужком
Ваш чёрный кофе пенный
И кофе с молоком.

Таинственную жижу
Вкусили вы едва –
И мигом из Парижу,
И сразу – острова.

Под пальмовые кровы,
В малиновый закат
Пить липкий и лиловый
Смертельный шоколад.

2019

           * * *

Там темнит полотно втихомолку
Таитянка гогеновских кож.
Там Пикассо с арийскою чёлкой
На малагского мула похож.

И черняв, как спалённое древо,
Там таинственных дев Амедео
Выгибает тугие тела:
Словно розами грудь расцвела…

И шумнее платановой рощи
Под зонтами и рюшами – площадь.

2022

К галлам на обед

Поворачивай оглобли:
Едем к галлам на обед!
Там Пикассо в пасодобле
Поправляет свой берет.

Там Матиссовы фигуры
И Дега голубизна.
Ренуарова натура
До прекрасного крупна.

И кофейни, и беглянки
Из окна вниз головой.
И Гогена таитянки
Со слоновою стопой.

2019

Пикассо. Авиньонские девицы

В квартале, розовом, как персик,
В притоне шумном д’Авиньо
Уродство обнажало перси
И лоно плоское своё.

Пять женщин в неге угловатой
Раздело, тощее, оно,
И разделило на квадраты,
Рукой бесстыжей полотно.

А что же мастер? В страсти сплинной
Свершая дикий ритуал,
На африканские личины
Он лица девичьи сменял.

Глаза черны, громадны стопы,
Испанок волосы скудны…
Плыви из Африки в Европу,
Недуг любовный сатаны!

Ищи гармонии, художник;
В мечтах и красках душу грей! –
Обрящешь, коли не безбожник;
Найдёшь, как землю иудей.

2019

Назидательный пример Модильяни

Этот ниже, выше тот –
Бирюзовый глаз; и, вдавлен,
Долгой линией идёт
Носик, а пунцовый рот
В лепестки улыбки вставлен.

Этот Жанны Эбютерн
В шляпке с полыми полями
Назидательный пример
Нам оставил Модильяни,

Наигравшись кистью всласть,
Насидевшись по кофейням.

Эта пагубная страсть
К альфонсинам и портвейнам!

2019

Матисс

Круг замкнулся,
ноги, руки.
Словно карусель,
пляшут люди,
пляшут звуки,
красные, как хмель.

Желтоваты,
буроваты.
Даже были б глуповаты,
если б – не наги;
даже вовсе бы исчезли,
ели б не художник,
если б
не его круги.

2017

Подсолнухи

/по поводу цикла картин
Ван Гога/

Не успев задуматься глубоко,
На картину странную взгляни.
Жёлтые подсолнухи Ван Гога,
Как они рыжеют в наши дни!

Как боятся лоска или глянца,
Словно жребий выпал им простой…
То горят они протуберанцем,
То надуты губчатой звездой.

Семечки чернеют в нежной плоти;
Лепестков подсушен окоём…

Словно сам Винсент ко мне приходит;
Меховая шапочка на нём.

2021

По картинам Ван Гога

Лёгкий бот с акульим носом –
Прибывают рыбаки.
На рогоже парным бросом
Отдыхают башмаки.

Словно реи, словно мачты,
Голенища и шнурки;
Не жалел гвоздей башмачник
На литые каблуки.

Кожи время не жалело,
Не боялась тленья тьма...
Рыбаки теперь без дела
И без света их дома.

Бродят тучи, бродят вдовы,
Очи застя рукавом.

Эти ветхие обновы,
Эти души босиком.

2014

На полотнах маленьких Ван Гога

На полотнах маленьких Ван Гога
Отсвет рыжий солнечных стогов.
Над копной соломенного стога –
Белое теченье облаков.

Синие поля, как будто воды
И Прованса тонкое сукно…
А потом – знамения и годы;
Белой краской крашено окно.

Он лежит в одеждах пилигрима,
В простыни казённые одет...
На полотнах маленьких незримо
Тихо ангел оставляет след.

2021

Подсолнухи

В стеклянной вазе на столе,
Как девушки во время танца,
Стоят подсолнухи, в стекле,
Желтея, как протуберанцы.

Вон те подвяли и сухи;
А те набухли, губка словно.
А эти млеют, как желтки,
И улыбаются любовно…

Ах, это чудо из чудес! –
Прообраз мира и свободы…
И стебли – как зелёный лес,
Стволами погружённый в воду.

2021

                    * * *

С трубкой, как фламандская старуха,
Жесткосердной Франции чужой,
Мне Ван Гог мерещится – без уха,
В кожаной шапчонке меховой.

И она как будто маловата…
Спят суда на пристани, легки…
Башмаки рыбацкие, горбаты,
На полу распутали шнурки.

Моряки ушли походкой шаткой,
И встречают вдовы их в дому…
Что Винсент мне снится в волчьей шапке? –
Неужели холодно ему?

                   * * *

Живут Сислеевы пейзажи
От тихих вод невдалеке.
Там лодки зыбкие с поклажей
Идут по медленной реке.

И днищами цепляют снизу
Поверхность светлую воды.
Домов балкончики, карнизы,
Деревьев стриженых ряды…

Служанка в фартуке, молочник
В картузе, модник в «котелке» –
Две-три случайные фигурки…

А там – как парус налегке,
Дома, подкрашенные точно,
Фонарь на балке – в переулке.

2020


Моцарт. Черновые наброски

1.

Приехали мы в Лондон поутру.
Отец меня представил музыкантам
Различным, среди них, я помню,
Был Иоганн Христиан, последний сын
Великого Иоганна Себастьяна.
Представь, Констанца, он со мной шутил,
Через платок играть мне предлагая,
Положенный на клавиши, и сам
Играл на скрипке, клавесине, флейте.
Четыре или пять часов
Мои концерты продолжались; долго
Пред публикой на сцене я стоял
Худой и бледный; был костюм велик,
Парик завит, напудрен – как мука;
Движеньям в такт с него слетала пудра.
Похож я был на куклу, чей завод
Не прекращается никак – и «браво!»
Кричала публика. Как дети друг у друга
Игрушку вырывают – так рвала
Она из скрипки детской звук за звуком.

2.

Потом – Париж. И то же всё; потом
Домой обратно; снова Зальцбург; пьески,
Дом, бедный садик у крыльца; затем –
Смычок придворный, снова сочиненья.
В Италию меня отец повёз.
Венеция, Флоренция; Миланской
Там оперы меня коснулся дух,
Как матушкин платок касался
Горячих глаз, чтоб отереть мне слёзы.
Творения великих мастеров
Меня тогда приятно удивили:
Сикстинский свод, массивные фигуры,
Взнесённые самим Буонарроти,
Парили в воздухе – и хор звучал
Молитвенно – то низко, то высоко…
Представь, Констанца: небо над тобой,
А в небе – люди; множество народу...

3.

Однажды, рано утром вышел я
Из конуры своей (под самой крышей
Тогда я жил). Вдруг, слышу кто-то
Насвистывает весело мотив
Из Митридата, оглянулся я –
Торговец раками с корзиной полной
Мне подмигнул – и скрылся за углом
Приятно стало мне, что иностранец
к тому же лавочник простой, так бойко
Насвистывает оперу мою.
Нередко и теперь я вспоминаю
Под шляпой загорелое лицо
Его и полную корзину с горкой
Злых глаз и шевелящихся клешней.
Вот слава! Есть сегодня: «браво»
Тебе кричат и носят на руках,
И жизнь полна надеждой, как корзина
Живым товаром… А назавтра в ней
Нет ничего – что продано, что так
Пришлось раздать, чтоб не пропало даром...

2017

4.

Неловко было мне, не по себе,
Когда меня сажал за общий стол
Со слугами в людской обедать
Хозяин граф. Не за себя краснел я,
Лицо в платок, расшитый шёлком, пряча.
Мне было жаль его преосвященства...
Но ненадолго – стало мне забавно
И весело их слушать болтовню:
На языках скупых вертели слуги
Хозяев важных, приложившись к кружкам…
А вечером – мне самому служил
Весь Геликон: и музы и простушки
С лугов альпийских… Милые картины
Мечтались мне – и превращались в звуки…
И забывал обиды я тогда,
И пресный хлеб, и похвалы некстати;
Карман дырявый, кислое вино…
Твоё я пью, Констанция, здоровье!

5.

Лоренцо милый*, часто я теперь
Отцовские уроки вспоминаю.
Тогда вдвоём сидели мы с сестрой
За клавесином старым, и отец
Водил смычком по скрипке, нам кивая…
Ногами я тогда не доставал
До пола далеко, смешно болтая
Ботинками. Серьёзной становясь –
Вдруг прыснула Наннерль – и разразилась
Неудержимым детским, звонким смехом…
Каморка наша, свечи, полумрак
И музыки начальные аккорды…
О, это стоит дорого! А смерть,
Как всякий дар, бесплатно достаётся.
Ушёл отец, мой бедный. Был я с ним
Порою сух… И мать… Помянем их!

*Лоренцо да Понте - либреттист и приятель Моцарта.

6.

Довольно звуков! Закрываю крышку
Клавира моего, тушу свечу.
Удача мне сегодня улыбнулась:
Придя с концерта, сел за инструмент,
Не сняв камзола, туфель, парика,
Лица не вымыв, не надев халата,
Я принялся записывать, на ум
Пришедшие мне грустные аккорды.
И весело мне стало как-то вдруг
И чудно, и легко, и пальцы вновь
От клавишей к перу переходили…
Теперь в постель! И наблюдать во сне,
И слушать, как гудит орган в соборе –
И Реквием рождается, плывёт;
И хор – фигурки женщин и мужчин
С трагическими лицами, смешно,
Величественно тянут звук за звуком…
А между тем, уверенности нет,
Что я проснусь назавтра, что скворец
Меня разбудит песенкой сварливой,
Как флейта в зингшпиле… Вот в клетке он,
Прикрывши плёнкой глазки, задремал.

2020


Школьные хореи

Канцелярский на углу.

 

На углу стоял он, давний,
Словно короб деревянный,
В пять ступенечек скрипучих,
Канцелярский магазин.
Приходил туда я часто,
Красный ранец за спиною,
Словно божия коровка, –
Второклашка, третьеклассник…
Ах, какое это чудо! –
Разноцветные рулоны
Краской пахнущей бумаги
Для вырезываний школьных!
И гофре – шероховатой,
Из которой вырезали
Мы салатовые ёлки…
Были стопочки тетрадей,
Эти в клетку, те в линейку,
Разлинованные косо…
Ластик, пахнущий резиной,
Карандаш простой, графитом
Губы мажущий за партой
На усидчивом уроке…
Где учительница наша,
Пожилая, с хватким гребнем
В поседевших волосах,
Нас хвалила и журила,
"Ж" смягчая добросердно...
А ещё в том магазине
Был бумаги свежий запах,
Влажной глянцевой бумаги!
А пустые дневники
В голубых лежали стопках,
В бледно-розовых лежали,
Ожидая ручки красной
Справедливого пера…
А ещё – напротив двери
Магазинчика из брёвен,
Через шумную дорогу,
Дом стоял твой, как корабль,
Якорь бросивший тяжёлый.
Там, среди окошек ровных,
Было солнышко-окошко…
Ира милая моя!
За каким окном теперь ты
Красишь волосы седые
В свой застенчивый каштан?

 

2020

 

В.Т. Кудрявцеву.

 

Мой товарищ по несчастью! –
Помню, «ритмики» училка,
Кажется, жена завхоза,
Нас объединила в пару
В танце прыгать и скакать.
Девочек нам не досталось:
Милых девочек, в косичках
В гладиолусных бантах!
И скакали, и вертелись
Мы в застенчивом галопе,
Будто в цирке медвежата,
Второклашки, а завхозша
Глухо клавиши дробила,
И кивала нам причёской –
Чёрной, словно чернослив...
Пятьдесят два года – шутка ль? –
Промелькнули… В зале тихо.
Это клавиши умолкли,
Стукнув крышкою рояля.

 

2020

 

Маша

 

Зимним вечером морозным
Школа людная пустела.
И темнели коридоры,
Камень-лестницы темнели.
Эхо плавало по школе,
Кашель, шорохи умножив, –
Стук подбитых каблучков:
Вот скользнули со ступенек,
Поутихли: наступают
Незнакомою подковкой
На дубовые паркеты.
Вот они всё глуше, тише –
И далёко утихают…
А в отдельном коридоре
Да под чудо-чердаками
Дверь белела, а за нею –
Класс натопленный – и Маша
В платье розовом, в беседке,
Там Дубровского ждала.

 

2020

 

Две подруги

 

Я иду районом давним,
В мае тёплом и зелёном.
Вижу – девушки навстречу:
И одна, как будто – Таня,
Золотистая блондинка –
Хвостик слева, хвостик справа.
И другая – будто Ира,
Та, что фартука бретельки
На плечах несла, как крылья,
Что застенчиво ходила
Мимо, и, глаза подняв,
На мгновенье мне в глаза
С грустью юною глядела,
Как мадонна Рафаэля;
Говорила мне: «привет!»

Эти девушки-подруги,
Вечно вместе, мне в убыток…
Но и Таню из-за Иры –
И весь Божий свет люблю я…
Даже зная, даже помня,
Что стакан гранёный Таня,
Золотистая блондинка –
Хвостик слева, хвостик справа, –
Подымала, подымала…
А потом не стало денег:
И рубли, и серебро
Воровала, воровала
У подруги своей давней,
У своей подруги лучшей,
Той, что фартука бретельки
На плечах несла, как крылья,
Что застенчиво ходила
Мимо, и, глаза подняв,
На мгновенье мне в глаза
С грустью юною глядела,
Как мадонна Рафаэля;
Говорила мне: «привет!» …

…И уехала куда-то,
И в земле чужой пропала…
И теперь идут навстречу
Две подруги мне – под ручку.
И одна, как будто – Таня,
И другая – будто Ира.

 

2022

 

Форнарина

 

Говоришь: стихи живые
У тебя выходят часто,
Как горох из жестяной
Банки сыплются, гремучей.
Слово чести, не нарочно
Эти яркие картины
Вывожу в стихах, без кисти
Без посконного холста
На смолистой свежей раме,
Палец вдруг не занозив.
Без палитры, где густы
Перемешанные краски,
Охра жёлтая и кадмий,
Сажа, зелень и белила…

Возрождаю, возрождаю
Жизнь ушедшую куда-то.
Из кореньев васильковых,
Из коры сосны и дуба
Да из липового цвета.
Да из близкого дыханья
Этой девушки, когда-то
Мне в лицо дышавшей розой:
Да из грустных взглядов кратких
Очень юной Форнарины,
Очень дальней Форнарины,
В школьных гольфах белоснежных…

Говоришь: живые строчки
У тебя выходят часто…
Это – я хожу за ними,
Как ходил под парусами
За руном Ясон в Колхиду.

 

2022

 

В актовом зале

 

Крышка стукнула рояля.
С ней захлопнулось и время.
То, где наши дни летели,
Словно «зорьки пионерской»
Пробуждающие песни.
Словно Золушкино платье,
Полетевшее по ветру,
Сахар бёдер обнажая.
Это время не вернётся:
Там оно, где мы – мальчишки,
Заглядевшиеся тайно
На развившиеся грудки,
На сомкнутые коленки.

Зал темнеет постепенно,
Вечер зимний в окнах синих.
Стул пустой зачем-то скрипнул.
А учительница пенья
Закрывает, закрывает
Крышку громкую рояля.

 

2022


В тридевятом царстве...

Сказка о блохе

 

Подковал Левша блоху-блошеньку,
Подковал серебряными подковками.
Стала жалиться блоха, стала плакаться:
Ах, несчастная я, разнесчастная,
Не могу ни ходити, ни прыгати!
Посадил меня Левша в клетку медную,
За засовом сижу я титановым.
Не испить мне, блохе, честной кровушки,
Не топтать вовек тёплой шерстушки.

Говорит ей Левша, подбоченившись:
Не горюй, блоха, блоха-блошенька!
Отнесу я тебя во Плешиный ряд,
На Блошиный рынок, на торжище.
Там купцам загоню богатеньким,
Приплывавшим к нам из Венеции.

Принёс Левша блоху на базар
И продал за целковый купчикам.
Увезли купцы блоху в Венецию.
Открывали клетку медную,
Пересаживали в золочёную.
На гондолу поставили узкую,
Повезли во дворец к государю-то.
Увидал её дож, удивляется,
На копытца её не насмотрится.
А блоха давай ему жалиться,
Говорит: не могу я прыгати,
Не могу ходити-бегати.
Не испить мне вволю честной кровушки,
Не топтати мне тёплой шерстушки.

Услыхал её дож, опечалился,
Приказал слугАм расковать блоху:
Ты иди, блоха, своей дорогою,
Не погублю я душу твою блошиную.

 

2017

 

Сказ об Иване-струннике и о царе Горохе

 

В тридевятом царстве,
В тридесятом государстве,
Где кофе – молотый,
А дома из чистого золота,
А дороги вощёные,
А мосты мощёные,
Жил-был Иван-балалаечник,
Балалаечник да гусельник.

Как-то позвали Ивана во дворец.
Сам царь ему и говорит:
"Неча, Иван, на печи лежать
В потолок плевать!
Будешь, Ваня, послов встречать,
Струны пощипывать,
Песни выдумывать,
Царя-батюшку потешать".

А Ивану что:
Знай на гусельках наигрывает,
Да балалайку поглаживает.
«Ладно, – говорит, – постараемся,
Поработаем во славу Божию
Да потешим царя-батюшку».

Приехали послы итальянские –
На головах плоские шапки,
А на шапках перья колыхаются.

Стал играть Иван, тронул гусельки –
Заплясали гости итальянские,
Пляшут час, пляшут два часа;
Шапки с голов попадали,
Перья повылезли,
Пот с коричневых лбов
Градом льёт.

Отложил Иван гусли,
Взял балалаечку.
Взмолились послы итальянские:
"Не играй, Иван, не губи ты нас.
Отдадим мы царю-батюшке пол-Венеции,
Да ещё, к тому ж, пол-Флоренции,
Да в придачу ещё шапки с перьями
И плащи наши красные суконные.
А не то отсекут нам головы,
Обвинят нас в хореомании".

Бросил тут играть Иван.
И ушли послы счастливые.
И повесил царь-батюшка
На стену полкарты - Венеции
И полкарты Флоренции.

И стал жить-поживать,
Да вечерами с блюдечка
Чай пить китайский.

 

2017

 

Князь и витязи

 

Понесёт река белой лилией
Смоляну ладью тихоходную.
А над той рекой стены до неба,
Словно печь в избе побелённая.
А за стенами, над бойницами, –
Блещут маковки позолотою.
Та приплюснута, будто палицей,
Та – округленька, словно девица.
Башня третья-то – как берёзушка,
С колокольнею, белоствольная.

Как к высокому крыльцу-паперти
Подъезжал на коне с попоною
В шапке, соболем отороченной,
Князь Владимир-от Святославович.
Подъезжал, вопрошал служилого:
Не видать ли обоза вражьего?
Не слыхать ли зверина гиканья,
Табунов басурманских топота?

Отвечает служилый, кланяясь:
Нет покоя соседним волостям
От татарина щелеглазого.
На башке у них шлемы ржавые,
Шапки лисами оторочены.
На кол садят, срубают головы.
А из кожи христьянской праведной
Шьют их жёны мошны с попонами.
В чёрной бане они не моются,
У костров кружком собираются
Жрать кобыл, а раздевшись, слушают,
Как полымя их вшами щёлкает.

Говорит тогда Красно Солнышко:
Сослужи ты мне службу верную:
Поезжай ты в степь со товарищи,
Прогоните отродье идолье
От белёных стен да от маковок,
От святых икон в степи ровные!

Выходили в степь трое витязей,
Трое витязей во броне кольцом.
Первый с палицей, как каштанов плод,
А второй с копьём – будто деревце.
А у третьего за спиною лук,
Словно бровь черна, поизогнутый.

Под Ильёю конь заелозиет,
Под Добрынею заартачится, –
Уж Поповичев вслед стрелы летит.

2019

 

Марфа вдова

 

Жила в Новгороде Марфа.
Муж её погиб в сраженье
С ненавистною Литвою.
Был посадник он исправный,
На войне был витязь храбрый.

К речке Марфа выходила,
На мосту стояла долго,
Долго в полюшко глядела.
Вот, супруг любимый скачет:
Приближается – и в пене
Конь храпит и пыль метётся...
Держит голову курчаву
Всадник на железной длани,
А другой рукой – поводья.

Закричала Марфа в поле,
Серым лебедем взлетела.
И кружит над полем долго,
И кричит не птичьим криком,
И рыдает вдовьим плачем...

А как к Новгороду войско
Подступило Иоанна,
Обратилась снова в Марфу,
И на площади широкой
Собрала она дружину
Из посадских, из торговых,
Да из чёрного народа.
Да ещё Великой Ганзы
Немцев любекских в пять сотен.
А всего-то было войска
Тысяч пятьдесят, не меньше.

Марфа к речке выходила,
На мосту стояла долго,
Долго в полюшко глядела:
Вот и зять по полю скачет.
Конь храпит и пыль метётся...
Держит голову курчаву
Всадник на железной длани,
А другой рукой – поводья.

Закричала Марфа в поле,
Серым лебедем взлетела.
И кружит над полем долго,
И кричит не птичьим криком,
Плачет плачем материнским...

А во граде плаху строят,
Там, где вече собиралось,
И ведут на плаху Марфу:
Обратилась она снова
Марфой – чёрною вдовою.

Говорит она народу:
В небе птицей я летала,
А спустилась я на землю
Умереть женой утешной,
Нежной матерью счастливой,
Новгородкою свободной.

 

2017


Старый Гриша

Слушайте же, кто не знает:
Кто родился много позже,
Кто поел намного больше,
Кто попил намного меньше,
Кто проспал намного слаще…

Жил да был еврей Григорий,
Гришей сам себя прозвал он,
Так его в округе звали.
Настоящее же имя
Долговязого еврея,
Старика, никто не ведал.

Он ходил в пальто и летом,
В шерстяном пальто с мерлушкой –
С желтоватою цигейкой
Вокруг шеи петушиной.

Он ходил к одной еврейке.
Каждый раз он приходил к ней
И стучал клюкою в дверь.
На вопрос «кто это?» Гриша
Говорил всегда: «чужие!»,
И, входя в проём, глазами
Утыкался в умывальник,
Алюминиевую колбу
С вислым пестиком. Снимал он,
Вроде плюша, "пирожок".

У жидовочки нестарой,
В безрукавке на цигейке,
В узкой комнате немытой
Много разного всего.
И весы с пружинной чашей,
С циферблатом и со стрелкой,
И наливочка густая,
Чёрно-красная вишнёвка
В банке, кутаной тряпьём.
И яичная скорлупка,
Между рамами, на вате
Вместе с блёстками, что дарит
Нашим людям Новый год.

Заходил в коморку Гриша
И садился на диване,
«Пирожок» не выпуская
Из сухих орлиных пальцев.

Уж они и говорили,
Уж они шептались тихо,
Уж и щёлкали на счётах
И хихикали, как гномы.

А в четверг, после обеда,
На столе на крепких ножках,
Гроб стоял, закрытый крышкой.
В нём, в потёмках первобытных,
Возлежал восточный нищий,
Плиссировщик на дому,
Старый Гриша долговязый.
А потом – под тополями,
У свалившейся ограды,
Ребе местной синагоги
Бормотал свои молитвы.
А потом настало время
Закопать, засыпать Гришу,
Без пальто без шапки, летом;
С дряблой шеей петушиной.

2020


С местечком бедным в унисон...

                 *  *  *


С местечком бедным в унисон,
Где Витебск плыл над крышей низкой,
Чудного не чурался он,
Когда расписывал плафон
Шикарной Оперы Парижской.
И, в окружении зарниц
Библейской мудрости и славы,
Пускал он ангелов и птиц,
И женщин витебской державы.
Вот, с гребешком, петух парит,
А вот – жених с невестой реет…
А вот и скрипка говорит
Чернобородого еврея…
Всё неизбежность, всё полёт,
Хоть городок и мал, и чёрен…
Исаака Авраам ведёт
На гору… Робких колоколен
Шары на небе, плоский скат
Домами сжатой синагоги.
Вот башня Эйфелева; рад
Петух провинции убогой
Тут вспыхнуть, красный, как закат.
Тут скот неведомый у врат,
Там – обнялись два человечка –
Он и Она… Ну чем не Рай?..
Странноприимное местечко,
Парижский Витебск, не сгорай!

Слова наивны откровений,
А краски детские ярки,
И, как ребёнок, смотрит гений:
Играя, делает мазки.
И под лучами Иудеи,
И – глядя в русское окно,
Художник оком молодеет
И пишет, пишет – всё равно!
Одно сердечное движенье,
Влюблённость детская одна:
И вот, летит воображенье
На грубой ткани полотна.


У ван дер Вейдена есть странная картина...

* * *

У ван дер Вейдена есть странная картина.
Накидка с головы к плечам, марлёвкой длинной
Шурша, спадает крепкой кисеёй.
В лице жены, супруги молодой,
Такая отрешённость от желаний!
А волосы зачёсаны назад:
Лоб обнажив, прилежно возлежат
Плетением, завешенные тканью.
Как масло волосы; миндаль глаза
С фисташковым отливом так спокойны!
Как будто просветлели небеса,
И рог утих охотничий. И войны…
Как в облако зрачки погружены.
И руки по-фламандски сложены.

А, между тем, меня не отпускает
Иная мысль: обманна тишина;
Затишье перед бурею бывает…
Когда, раздевшись в спальне, у окна,
Она сидит в одной ночной рубашке,
И заливает шею ей луна,
И сладко ей, и бьёт озноб бедняжку, –
Необоримой нежности полна,
Она назвать по имени готова
Томление, но не находит слова.


Счастливчик Августин. Действие второе и последнее

Действие второе

 

Картина первая

Поздний безлунный вечер. Человек стоит на углу дома,
опираясь на стену. Безветрие, смрад.

Человек (подвыпивший)

Не пил я раньше допьяна ни разу;
Имел семью: жену и трёх детей.
Но унесла всех четверых зараза,
Как слабый лист уносит суховей.
Не пил я раньше – ни глотка, ни кружки;
Монашка-жизнь не ладила с вином,
Но смерть пришла – и взбила мне подушки
В сыром и смрадном погребе своём.
Не знал я буйства хмельного веселья,
Любил жену и дочек дорогих…
Но нет их здесь, (плачет) лишь Дантов ад похмелья
И скрип телег – и смрад от ям чумных.
Храм опустел; колокола застыли;
На башне спит безмолвно циферблат.
И время спит – темно в его могиле, –
И мертвецы над чёрным рвом стоят…
Безумье правит сатанинской кликой:
Везде слышна на Господа хула,
Телеги стонут тонко, как пила,
И мыслят тени слиться в пляске дикой,
Жизнь обретая снова при огне…
Врачи чумные ночью снятся мне
В клювастых масках, ворошат колоды
Из мертвецов, клюкой – проходят годы,
Столетья пролетают – всё одно:
Скрипит арба по улице пустынной –
В углу случайно задралось рядно:
Раскрытый рот девичий, взгляд невинный,
Уставлен в небо, немощный старик
Таращит бельма, высунув язык.
Вот мой сосед, мальчишка-непоседа,
Средь них притих, на радость старикам –
Родителям, уснувшим по бокам.
И верный пёс, скуля, плетётся следом.
Храм опустел… одна у алтаря
Мой ангел кроткий, бедная Елена,
Псалтырь читаешь, преклонив колена,
Спасителя за всё благодаря. (плачет)
И три головки смотрят с потолка…
А! вот стучит проклятая клюка…

Доктор

(приближается, в ужасном снаряжении. Распространяется
смешанный запах благовоний и чеснока)

Иди домой, не стой тут понапрасну!
Иди домой, работать не мешай!
Иди домой, не то назавтра, ясно,
Твоя душа перекочует в рай.

Человек

Пошёл бы я, но некуда идти.
Пуста каморка, в очаге застыла
Зола – и жир от мозговой кости,
Что я принёс из лавки – и варила
Её жена, уже сама больна.
И дети ели… а к утру она
Угасла… и детей взяла могила.

Доктор

Ну, стой, приятель… стой себе хоть век.
(бормочет сквозь маску песенку) «Жил-был в Вероне знатный человек…» (уходит)

Мимо проезжает телега, запряжённая тощей кобылой.
На ней гроб. Полураздетая женщина, изображая смерть, стоит с косой в руке. По бокам телеги идут люди в длинных одеждах и в масках, с факелами, и поют молитвы. Во главе шествия человек в стихаре с большим крестом, переодетый в священника.

Женщина

Я прихожу – и в дверь вхожу без стука:
Хоть на засов хоть на замок запри.
Развратнику я нежная подруга,
Его ласкать я буду до зари.
Потом – прощай! Скупому я – надежда:
Хранить в подвалах сундуки его
Я обязуюсь, но никак не прежде,
Чем закопают под ольхой его.
Убийца, вор, на грудь ко мне склонитесь!
Лишь я покой смогу вам подарить.
И, судьи, вы, передо мной явитесь,
Чтоб мертвецов, таких, как вы судить.
Безбожники, чья вера – справедливость,
Что на земле должна торжествовать:
И ты, юнец в прыщах, сама стыдливость,
И ты, старик, готовый умирать.
Моя сестра, упрямая девица:
Всё забежит она вперёд меня.
А я за ней, кадилами звеня.
Спешите, братья, язвами покрыться!

Люди в масках (поют)

Чуму восхвалим, братия честная!
Надежду нам дари ты, всеблагая,
На очищенье тела от греха, –
Да отлетит от нас душа, легка!
Как будто гроб унылый с катафалка,
Гремя цепями, сбросим в глинозём,
В зловонных язвах, жизни жребий жалкий,
И над могилой спляшем и споём.

(Танцуют. Процессия проезжает и скрывается во мраке)

 

 

Картина вторая

 

Ночь. Таверна. Иоахим, Эразм, Аннета, Луиза,

венгр-скрипач, посетители.

 

Эразм

 

Счастливцы эти на цветы похожи:

Подует ветер – словно пух, летят:

Пешком, в повозках, погрузив уклад,

Бегом от крыс, на крыс же и похожи.

А мы вот тут свой расточаем хлам,

За здравье пьём друг друга – и за дам!

 

Иоахим

 

Ты шутишь: здравье…

 

Эразм

 

                                      Нет, мне не до шуток:

Когда здоровья швах – удел наш жуток:

Не можем милых женщин мы любить,

И, вот беда, за их здоровье пить.

Но если есть такие силы в теле –

Легко себя проявим мы на деле.

Луиза и Аннета, пью за вас,

Два ангела с полотен Боттичелли.

Иоахим, будь счастлив, в добрый час! (пьют)

 

Луиза

 

Слыхала я сегодня от сиделки:

Занемогла, лежит в постели с грелкой

Джоанна, в лихорадке и жару

Уж третий день, и кажется пустячной

Её болезнь среди заразы мрачной,

Что кожи бархат превратит в кору.

Поблекнут щёки, ввалятся глазницы…

Кошмар ночной который месяц снится!

Нальём-ка мы бокалы по края

Помянем мёртвых, милые друзья!

(все пьют)

 

Аннета

 

Слыхала я от трезвого монаха:

Собрался в путь меняла Мардохей:

Бежать задумал, вроде, он от страха;

Не верю я что спустит долг еврей.

А должников немало, вот хоть этот

Отец семейства должен сто гиней…

Нет, не поверю, чтоб простил еврей

И лепты медной Нового Завета.

 

Эразм

 

Виват, Аннета! Прелести твоей

Да не сокроет пагубная Лета!

Такая грудь должна белеть средь нас,

А губы жечь. Мой ангел, в добрый час!

 (целует в губы, пьёт)

 

Иоахим (хмелея)

 

Ты говорил: мадонна Боттичелли…

А я скажу: ты прав, на самом деле:

Луиза прелесть, уф как хороша!

Клянусь: женюсь, чтоб кисти облысели! –

Коль в небеса не отлетит душа.

Чума чумой, а перебор за кружкой

Мне обниматься повелит с подушкой!

(смех)

 

Эразм

 

Живых припомним! Ты, Иоахим,

Румяной охрой с суриком храним,

Тебе чума, что насморк и простуда.

Струится жизнь в тебя не весть откуда.

Примерный рост и лень, и рыжина –

Всё здесь за то, чтоб пить тебе до дна!

(пьют)

Аннет моя, как речь твоя скромна!

Как обходительна: как обойти умеешь

Вопросы странные… как в грусти ты томна –

И как в любви мгновенно пламенеешь!

И всё себе позволишь и посмеешь,

Как мой бокал, игрой страстей полна.

Луиза! Лань, встревоженная львом,

Стоит не в силах двинуться под взором

Опасных глаз, но вдруг летит – с позором

Отставший хищник гонит мух хвостом.

Печаль – могуча, юность быстронога.

Уйдёт Чума из наших скорбных мест.

Как жухлый лист, уляжется тревога,

И затанцует в небе медный пест.

Священник, выйдет к алтарю степенно,

Начнёт читать – и белоснежный хор

Храм огласит. И встанет на колено

Седой старик, молчавший до сих пор.

Мой тост за мир, за радость исцеленья! (пьют)

Теперь припомним нашего дружка,

Что забавлял нас здесь на удивленье –

Жаль в мастерской своей пропал Люка,

У верстака, средь дек, как женщин стройных,

В пыли древесной, с пальцами в клею…

 

Луиза

 

Угас Люка… на кладбище спокойном

Теперь он скрипку мастерит – свою.

И шутит, что в прижизненной могиле

Ему чужие скрипки приносили.

 

Иоахим

 

Люка, Люка… Мой бедный друг, не раз

Вот здесь над жизнью мы с тобой шутили…

И вот теперь, пожалуйста: угас…

 

(все молчат)

 

Иоахим (музыканту)

 

Сыграй нам песню грустную, скрипач,

Протяжную, похожую на плач...

 

Музыкант играет на скрипке. Сидящий за соседним столом человек, по виду бродяга, падает со стула на пол и замирает.

 

(все молчат; музыкант играет)

 

Картина третья

 

Утро, комната, залитая светом. В оконце, голубом от лазури, звенят, похожие на дамские ножнички, стрижи.

 

Августин

 

Родная улица, тебя не узнаю,

Когда иду под вечер, где волокна

Закатных тучек плыли, как в раю,

И на заре раскрыты были окна,

Впуская свежий ветерок с реки,

Когда отец и старший брат учили

Меня аккорды брать – и в три руки

Играли мы и в небо звуки плыли…

А после я на пальцы долго дул,

Облизывая свежие мозоли…

Брат старший мой в Дунае утонул,

Отец сгорел, вина напившись вволю;

В тот день он свежий холмик обнимал,

И над могилой матери рыдал.

А помню я себя ребёнком малым:

Отец меня по улице ведёт.

Гремят литавры, цитры, розы валом

Из окон сыплют; в храме хор поёт.

А над толпой Пречистой изваянье

Плывёт, в венце из белоснежных роз,

И в полный рост паря, минует зданья…

И тут отец не сдерживает слёз,

И достаёт, раскрывши полу, флягу,

И долго пьёт спасительную влагу…

А, между тем, вся улица в цветах,

И мать нам машет из окна рукою.

Мой музыкант так весел, просто страх,

И так не ловок, что идёт дугою.

Цветы, венки, танцующий народ;

Курится ладан, музыки порывы…

Слепец в коляске женщину везёт,

Скрипач выводит жалкие мотивы.

А что теперь на улице моей?

Где был булыжник умащён цветами, -

Скрипят телеги, полные теней,

И смрадный дух над мёртвыми телами.

И где теперь Амелия? О ней

Давно не слышно: девять-десять дней…

В окне напротив плачет мандолина;

Стрижи летают в ясной вышине;

Ни человечка, улица пустынна,

И яркий день страшнее ночи мне.

 

Трубочист (с крыши)

 

Привет, дружок! Без музыки неделю

На крыши жарюсь. Скучно, в самом деле;

Жара и жажда и работать лень.

 

Августин

 

Ты разве чистишь трубы целый день?

Всегда-то ты работал на закате.

Потерю в весе кто тебе оплатит?

Весь в саже ты…

 

Трубочист

 

                              Да совесть не черна!

 

Августин

 

Иди к жене!

 

                    Трубочист

 

                    На кладбище жена.

Дом опустел, углы прогрызли мыши.

Теперь, дружок, мне веселей на крыше.

 

Августин

 

Несчастный Ганс!

 

Трубочист

 

                            Несчастен – у кого

В трубе засор, а в сердце ничего.

 

Августин (берёт мандолину, поёт)

 

 

Далеко Чума ходила,

Всюду ставила кресты.

Всех она похоронила:

Ей не пить с лица воды.

 

И чистюля, и чумазый –

Все легли в единый ров.

И пошли на небо сразу,

Обретая дом и кров.

 

Кто пониже, кто повыше,

За шиповником оград,

Кто совсем уже под крышей,

Где и трубы не дымят.

 

(трубочист плачет)

 

Картина четвёртая

 

Вечер. Городское кладбище. Над только что засыпанной

могилой сидит, покачиваясь, Мардохей.

 

Мардохей

 

 

Уснула; спи, дремли, моя Ревекка!

Не дал нам Бог с тобой иметь детей.

Почти без ссор мы жили четверть века,

Так слёзы льёт сегодня Мардохей.

Всё, что я мог – я делал, что умею:

И вот один, весёлые дела!

На старость лет могилу я имею.

Зачем моя Ревекка умерла?.. (плачет)

 

Могильщик

 

Хозяин, всё, окончена работа.

С вас золотой – не дорого беру.

 

Мардохей

 

Работник, ты завысил цену что-то;

И половины я не наберу. (даёт серебро)

 

Могильщик

 

Ну, с вами Бог, что можете…

 

Мардохей

 

                                              Ревекка!

Спокойно спи, не дал нам Бог детей…

Без ссор почти мы жили четверть века,

Так слёзы льёт, родная, Мардохей…(плачет)

 

 

Неподалёку Амелия – лежит, обнимая холм; рядом вторая, ещё свежая, могильная насыпь.

 

Амелия

 

Амелия, ты слышишь, будто в храме

Под сводом хором ангелы поют?

Курится ладан; свечи огоньками

Дрожат, лампады тихие цветут…

У алтаря, колена преклоняя,

В одежде белой ангел мой, родная,

Псалтирь читаешь или слёзы льёшь,

Или меня по имени зовёшь?..

Вот муж твой бедный; век прожив в заботах,

Он знал любовь; прощёлкав дни на счётах,

Он жизнь свою проплакал по ночам,

Тебя любя одну на целом свете,

Доверчиво, как взрослых любят дети,

Век доживая с горем пополам,

И всё и всем вокруг себя прощая…

Прости и ты меня, моя родная!

 

(умолкает)

 

 

Картина пятая

 

Поздний вечер, переходящий в ночь. Раструб улицы, переходящей в площадь. Высоко в небе сквозь тучи пробирается ясная луна.

 

Фонарщик (с длинным факелом на плече; поёт)

 

Была б мошна моя полна,

Как эта яркая луна,

Тогда бы, точно, до зари

Не зажигал я фонари.

 

Тогда бы дома в тишине,

Стонал и охал я во сне,

И сердца собственного стук

Я б слышал, вдруг, обняв сундук.

 

И всё б мерещился б мне вор

Во мраке – нож и бритва-взор…

Нет! хорошо, что по ночам

Тяну я факел к фонарям.

 

(зажигает фонарь)

 

Первый мужской голос

 

Распелся тут: ишь, ночь ему темна!

И так уж светит полная луна.

На что смотреть? Бледны от страха рожи,

А эти на лунатиков похожи:

От горя спятив, бродят по ночам,

А те в углы забились по домам,

Боясь схватить блошиную заразу.

По мне ж, коль в преисподнюю – так сразу.

Коль на роду написано «мертвец»,

Так ты хоть лопни – всё тебе конец.

 

Второй мужской голос

 

Ну, не скажи! Молитва помогает.

Хоть я и грешник – только помолюсь

И лишь двуперстьем я перекрещусь –

Как тут же, в миг, от сердца отлегает.

 

Первый

 

И я молитву пошептать люблю:

«Помилуй, бог, пошли мне ночь темнее!»

И как пошлёт – прохожему на шее

Во тьме стяну потуже я петлю.

 

Женщина

 

Так ты – убийца, вор? Каким пугают

Чуть не с пелёнок матери детей?

А! сироту не удивит злодей;

… сказок сирота не знает.

С трёх лет меня воспитывал приют,

Будь проклят он, под розгами кричащий!

Потом я шла туда, куда зовут,

За медный грош – не за дублон блестящий.

Короче, жизнь пришла моя к беде.

Но вот Чума явилась, слава богу:

Ни наряжать в последнюю дорогу,

Ни корчить роль не надо сироте.

Коль нет своих – чужих я обряжаю:

Тяп-ляп – и хватит тем, кто победней;

Кто побогаче – с теми понежней.

 

Первый

 

Пошли со мной: пустеет храм без толку.

Без шума проберёмся, втихомолку,

Да можно с шумом: нет там никого,

А серебра – лопатой гресть его! –

Подсвечники, а посох драгоценный!

Да кой-чего содрать и с алтаря…

 

Второй

 

Нет, я хоть грешник – не пойду…

 

Первый

 

                                                      А зря.

 

Голос из толпы

 

Я, я с тобой!..

 

(уходят)

 

Астролог

 

                    Светила во вселенной

Мне говорят, что близок наш конец.

Луна в Тельце, и на одной орбите

Планеты две – я в телескоп увидел –

Кто хочет знать: жилец он – не жилец,

Судьбу свою и близких и без вести

Пропавших – словом, подходи, народ!

За плату малую…

 

Голос из толпы

 

                               Дозор идёт!

 

Первый дозорный

 

Марш по домам!

 

Второй дозорный

 

                                 Ишь набежало бестий!

Отребье, дрянь! Окраин татских люд.

 

Третий дозорный

 

Оставь их, Якоб, пусть себе поют!

 

Первый дозорный

 

Коли смирны, так что, на самом деле?..

 

Второй дозорный

 

Они уже на реквием напели!

 

Мимо на тележке двое катят закрытый гроб.

 

Первый стражник

 

Аннета.

 

Третий стражник

 

              Та, что утром умерла?

 

Второй дозорный

 

Я знал её… такие, брат, дела…

 

(достаёт флягу. Тележка проезжает)

 

 

 

 

Картина шестая

 

Утро в комнатке-мастерской Иоахима. В центре два мольберта. По столику, что у стены, разбросаны предметы: краски, кисти на палитре, клубок со штопальной иглой, латунная ступа с пестом, дырявый шерстяной носок, проросшая луковица, пара пуговиц и большая щербатая кружка. Над столом – полка с тубами, банками, коробочками и проч.

Художник, чем-то встревоженный, сидит на диване; перед ним – Августин на табурете с хозяйской гитарой в руках. На полу также разбросаны вещи и предметы туалета.

 

Августин

 

Послушай песню, брат Иоахим.

Как говорится, музою томим,

Не так давно поэт наш незабвенный,

Эразм, но – Венский, кисточкой мгновенной –

За пять минут стишок нарисовал,

А я его за пять секунд сыграл.

Простой мотив; Иоахим, послушай –

Слова просты, но как тревожат душу!

Один момент, дай подкручу колок. (подстраивает гитару)

Не торопясь, поехали, дружок!

 

 (играет и поёт)

 

Нынче в город наш весёлый,

Через медные врата,

Обойдя леса и долы,

Не спросясь, пришла беда.

 

Стихли шумные забавы;

Стали улицы пусты.

И налево, и направо

Ширит кладбище кресты.

 

Сяду тут, под липой тёмной;

Не спешу на свадьбу я.

Не жива, в могиле скромной

Спит любимая моя.

 

Птиц не слышно, камни голы;

Не ухожен смерти сад.

Только в жимолости пчёлы,

Собирая мёд, жужжат.

 

Иоахим

 

Слова простые действуют верней,

Когда в них боль. Мелодия простая

Органной мессы иногда сильней,

Тревожит душу, нам напоминая

Забытый храм открытостью своей (зевает).

Не выспался совсем я, до рассвета

Писал этюд.

 

Августин

 

                    А как же твой портрет –

Тот, странный, помнишь? С женщиною?

 

Иоахим

 

                                                                Нет…

А, странный? – Да… Не чисто дело это…

Писал-писал, потом соскрёб совсем.

Сначала, впрочем, я её замазал…

Поверх белила положил – не сразу –

Дуная гладь, когда наш город нем,

Изобразил в час утренней прохлады,

А вместо стен убогих – колоннады;

По берегам не замки, а дворцы…

Но на холсте, блаженные отцы! –

К утру всё то же проступило снова!

И я соскрёб её к тузам бубновым!

 

Да что ты? Врать ты, братец, не горазд –

Тебе я верю. Жаль, шутник Эразм

Спит как убитый, не разбудят черти,

А то бы он…

 

Иоахим

 

                    Ты видишь, дело в том…

На свалку снёс подрамник я с холстом,

А утром, глядь – он снова на мольберте…

Иди сюда, тебе я покажу

Её… (подводит друга к мольберту, снимает покрывало)

 

Августин

 

      Но где же?.. Врать, я погляжу, –

Ты не горазд; сама Чума явилась,

На полотне, и свалка её приснилось.

 

(на мольберте пусто)

 

 

………………………

 

 

Картина седьмая

 

Ночь. Угол улицы, ведущей к храму.

В темноте появляется дозор из двух человек;

один держит в руке фонарь.

 

Первый дозорный (приподнимая фонарь)

 

Смотри-ка, Пауль, подойди сюда.

Опять мертвец. Ужасная гримаса!

Лицом бы это не назвал я…

 

Второй дозорный

 

                                           Да-а…

Тут и второй, с оскалом, одноглазый.

Под сердцем рана; нож окровавлён;

Передрались, видать – и души вон.

 

Первый дозорный

 

Почём ты знаешь?

 

Второй дозорный

 

                          Вон, мешок с поклажей.

 

Первый дозорный

 

Мешок?

 

Второй дозорный

 

                Мешок. А стало быть – и кража.

(перерезает тесьму, со звоном вываливает содержимое на мостовую)

Ах вы, отцы святые, бес в ребро!

Смотри-ка, Лукас, храмово добро!

Подсвечники, потир – причастья чаша,

Из золота, и камни с алтаря,

В алмазах посох…

 

Первый дозорный (смотрит страшными глазами в глаза Паулю)

 

                                Что же, Пауль, зря

Семь лет ты носишь званье капитана?

А ни гроша прибавки; будет странно

Не поделить добро между собой;

Нам эта ночь дана самой судьбой…

 

Второй дозорный

 

Заткни дыру! Из глотки рвота хлещет.

Я не святой, и в храме раз в году,

Но я не вор! Вали на плечи вещи!

Ступай вперёд – я за тобой пойду.

 

(уходят. Из темноты появляется бездомный)

 

Расходились тут, раззвенелись тут;

Не дают поспать и пяти минут.

Детки есть у них, есть у них жена,

А не спится им: нет у стражи сна.   

 

(приплясывает, отпивая из бутылки)

 

Вот соломы пук – на него валюсь,

Перед сном, ей-ей, на луну молюсь,

А уж до того осушу до дна

Не одну бутыль – будь она полна!

 

(танцуя, натыкается на мёртвое тело)

 

Ах ты, мать честная,

Курица рябая!

Темень собачья;

Упаси меня Боже!

 

(наступает на что-то; поднимает плоскую прямоугольную вещь)

 

Фу-ты, ну-ты, в звёздном свете

Разглядеть тут мудрено…

Ясно дело, полотно:

На «большой» – шероховато,

На мизинец – грубовато,

А для дела – всё одно

Не годно.

На растопку – нет камина;

Но зато всегда при мне

Свалка (бросает картину на мостовую; выходит луна),

              Ну-ка при луне

Гляну… (вглядывается) Вот так образина!

Чтобы ей гореть в огне!

Страсть-то! Жуткая картина!

 

(пятясь, уходит в темноту)

 

 

Картина восьмая

 

В окне красновато-золотой вечер с перистыми облачками и тёплым, струящимся в комнату, ветерком. Кормилица сидит за шитьём.

 

Кормилица

 

Бедняжка Эмма, чистая душа!

Её я знала юною девицей.

С косой льняной, как ангел хороша,

Всё у окна, всё с ручки кормит птицу.

Берёт зерно из пальчиков щегол,

Поёт… Раскрыта клетка, не боится,

Клюёт – и просо сыплется на пол.

А я беру метёлку – собираю,

А Эмма мне: «Не надо, дорогая:

Влетев в окно, голубки подберут».

И вот уже голубки тут как тут –

И кормит с рук их Эмма, как святая…

Бедняжка Эмма, милый, добрый друг!

Ах, мой хозяин! Доброю душою

Ты всех несчастных приласкать умел,

Умел считать, чтоб грош остался цел,

И в лавке жил, как во дворце, с семьёю.

Жену и дочь, берёг ты пуще глаз.

Зачем, зачем покинули вы нас?

 

(входит Амелия, садится у окна под клеткой с щеглом)

 

Амелия, покушать ты должна.

Хоть велико, сказать по правде, горе,

Но кушать надо: эко ты бледна!

А похудела! – облачко в просторе

Тебе скажу, мой ангел, тяжелей

Умолкшей пташки, девочки моей.

 

Амелия

 

Кормилица, жалеть меня не надо.

У Господа родители мои.

Их обдувает райская прохлада,

И холодят прозрачные струи.

Голубки к ним слетаются, воркуют,

И ангел сам серебряной трубой

Играет им напев чудесный свой,

И ветерок их нежит и целует…

Я плачу, няня …

 

Кормилица

 

                        Ангел, Бог с тобой!

 

(Амелия поёт)

 

Лепетанье лютни редкой;

За окном пустынен дол.

За вьюном в висячей клетке

Певчий прыгает щегол.

 

Прыгнет с жёрдочки, заскачет,

Словно клеть ему тесна.

У окна девица плачет,

Без родителей, одна.

 

И нет-нет – щегол ей вторит,

Свистом-щебетом своим.

Тает звук, слетает горе

В опустевший дол за ним.

 

 

Картина девятая

 

Таверна. За столом Августин, Иоахим, Эразм, Луиза. Нестарая седая женщина поёт песню, играя на мандолине; рядом с ней за столом сидит молодой человек, по виду студент.

 

Женщина

 

ГотлИб Розенкрейцер в попорченных латах
Из битвы к любимой спешит.
А бедная Грета, как персик когда-то,
Лет тридцать не ест и не спит.

Как вечер томна и как утро ленива,
Иссохла она от тоски.
Гер лекарь, над нею склоняясь красиво,
Ей уксусом мочит виски.

«Ах, доблестный рыцарь, как долго с победой
Ты едешь и скачешь домой!..»
Сидит у окна с мандолиною Грета,
Качая седой головой.

 

Молодой человек

 

Елена, песня грустная твоя

Так мне мила! С твоей душой моя

Сейчас над миром горестным летает.

И, верь мне, всё на свете забывает.

Ты замолчишь – а голос твой во мне

Ещё поёт, ещё струна лепечет.

И покоряюсь этой я струне,

И внемлю я унылой этой речи,

Как внемлют птицы Богу в вышине.

Твоя печаль мне радости милее,

Когда поёшь, как лилия бледна, –

Дороже слёз твоя мне седина:

Как школьник, перед ней благоговею.

 

Не надо, Генрих… я обручена –

В могиле тот, кто жизнью стал моею.

 

Августин

 

Аннеты нет у этого стола.

В край лучший нашего она ушла,

И второпях проститься не успела,

Как лань, резва, как ангелок, мила;

До скуки жизни не было ей дела –

И ей она весёлость предпочла.

Её душа ещё прекрасней тела,

Хоть и грешна, но тих её полёт.

Когда Господь на суд нас призовёт –

Придёт Аннета лёгкою походкой,

И песенку весёлую споёт,

Потом заплачет, улыбнувшись кротко…

И, может быть, тогда простится ей

Сердечный мрак унылых этих дней.

Поднимем кружки! Уже круг наш, други,

Но с нами тень весёлая подруги.

(пьют)

 

Иоахим

 

Покой душе! Она была мила.

Вот стул пустой у нашего стола…

 

Эразм

 

О грустном петь – давать Чуме поблажку…

 

Луиза (плачет)

 

Пустеет стул…Мне жаль тебя, Аннет!

Пустеет стул, мне жаль тебя, бедняжка.

Пустеет жизнь – в ней света больше нет.

 

 

 

Августин

 

Ещё вина нам принеси, хозяин!

 

Эразм

 

Да – лучшего подай нам, Актеон!

 

 

(с улицы доносятся голоса)

 

Первый голос

 

Упал вот только что, скончался он…

 

Второй голос

 

Не розы мы с амвона убираем –

А мертвецов тела, пора бы знать!..

Покойников не сахар подбирать:

Ни твой чеснок, ни ладан не поможет (покойнику)

А, брат, и ты скривил от смрада рожу!

А твой сосед – тот вылупил глаза –

Лежит лягушкой, смотрит в небеса.

Эй, негр, чумазый, подвози телегу!

Не видишь разве? – плохо человеку!

 

 

 

Картина десятая

 

Лунная ночь у городской стены.

 

Начальник стражи

 

Клянусь, Симон, кирасою своей,

Чтоб без причастья лопнуть мне на месте:

Надул с тобой нас хитрый иудей.

А вот и он! (из темноты появляется Мардохей)

 

(Мардохею)

 

                      Дружок, плохие вести.

 

                      Мардохей

 

Вы, лейтенант, пугаете меня! (спотыкается, чуть не падает)

Ходить в полночь неважно без огня.

Но что стряслось?

 

                        Второй стражник

 

                              Удвоена охрана –

И ублажить придётся капитана:

Ещё, голубчик, пятьдесят гиней

 

Мардохей

 

Но всё уже отдал вам Мардохей –

И стал бедней синагогальной мыши…

Ни гроша нет…

 

Второй стражник

 

                        Меня ты плохо слышишь?

А коли нищ – ступай себе назад,

Оревуар, как франки говорят.

 

Мардохей

 

Чтоб мне так жить! удвоена охрана!

Иметь в виду я буду капитана (отдаёт кошель Симону)

 

Симон

 

Ну вот, ему его я передам.

(лейтенанту тихо) Ну – пополам.

 

Лейтенант (тихо)

 

Ты спятил? – пополам!

 

Уходят в темноту по направлению к городским воротам. Слышится перекличка часовых. Доносится пенье, из мрака выходит нестарая женщина в рубище, длинные с сединой волосы распущены, в беспорядке. Поёт.

 

Король Гаральд на дне морском
Сидит с возлюбленной своей,
И рыба жёстким плавником
Льняные кудри чешет ей.

А та устами, словно мёд,
К Гаральда высохшим устам
Прильнёт, отпрянет – и прильнёт
Назло недобрым языкам

Сидит король, и жёлт, и сед,
Почти беззубый и без лат.
Он пожелтел за сотню лет,
И дремлет, скукою объят.

Мечи звенят ли наверху,
Горит Нормандия в огне, –
Гаральд воскликнет: не могу
Я встать – вся тяжесть вод на мне.

И меч уронит, и слеза
Сползёт по выпуклой скуле.
Но льнёт к Гаральду егоза,
Свежа, как роза в хрустале.

 

Часовой (машет рукой на город)

 

Ступай! ступай себе обратно, Грета.

Йоханнес твой, пить дать, на небесах.

 

Грета

 

Ах, вместе вы стояли на часах,

Доминик, Грете дай немного света:

Глоток луны – а песен хватит ей,

Чтоб звуками наполнить Злизей.

 

Стражник

 

Бедняжка, вот возьми, осталось малость

Вина – и сухари: всё, что осталось.

 

Грета

 

Спасибо, славный, я уже сыта.

Йоханнес бледен был вчера: неделю

Не ест, не пьёт и не встаёт с постели;

Его кираса на стене пуста.

Доминик, право, я уже сыта.

 

Часовой

 

Ступай бедняжка!

 

Грета

 

                              Бог с тобою, славный!

(Перекрещивает часового; поёт, уходя)

 

Жил-был на свете рыцарь своенравный…

 

 

Картина одиннадцатая

 

Пустой храм, наполненный органной музыкой. В дальнем углу

фигурка пастора; он играет на органе. В громадные двери осторожно входит Амелия, останавливается, слушает. Пастор заканчивает играть, подходит.

 

Пастор

 

Сказал Господь: не общими вратами

Входите в Дом мой – узкими путями

Ко мне придёте… Видишь, дочь моя

Пустынен храм; здесь сторож, служка я

И музыкант, и хоры – храм же Божий

Теперь на смердных улицах, похоже,

Где поношений скверна – и беды

Глухие стоны… Дочь, в смятенье ты;

Господь с тобой, прими благословенье.

Святая Дева дай нам всем терпенья!

 

Амелия

 

Святой отец, младенца у груди

Держала мать; он тельцем содрогался

И ручками, ах, Господи, прости!

Дрожа, груди её живой касался

Вчера ещё – сегодня колыбель

Пуста, и мать лежит под покрывалом…

О, неужели этой жертвы мало?

Как верить мне?!

 

Пастор

 

                          Любить не смеешь – верь,

Жалея; дочь, полюбишь через жалость.

 

Святой отец… Родителей моих

Смерть унесла: печально мне на свете…

 

Пастор

 

За грешных нас живые души их

Перед Престолом молятся, как дети.

Ступай, живи в любви и чистоте.

Беда пройдёт, придёт во след беде –

Любовь, от скверны мир освобождая.

 

Амелия

 

Святой отец!

 

Пастор

 

               

                      Тебя благословляю.

 

Амелия, в слезах, идёт к дверям. У дверей сидит нищий

Амелия подаёт монету.

 

Нищий

 

Господь с тобой, прекрасная девица!

Вернётся медный грош тебе сторицей.

 

Амелия уходит. Слышится органная месса.

 

 

Картина двенадцатая

 

Площадь. Солнечный день. Идёт театральное представление.

 

Актёр, изображающий крысу

 

Пора! Веди вперёд нас, крысолов.

Оставим город; за весёлой дудкой

Пойдём мы войском в тысячу голов

От стен печальных, зубы скаля жутко.

На свалках мы насытились вполне,

Деликатесами набив желудки.

Веди теперь к дунайской нас волне!

 

Актёр, переодетый в блоху

 

Ага! Бежать решила ты? Ха-ха!

Тебя догонит прыткая блоха! (прыгает на спину крысе)

 

Крысолов

 

Не ссорьтесь, ссора только портит дело:

За мною обе шествуйте вы смело!

Я вам добра желаю, господа;

Веди вас дудка, как волхвов звезда!

 

Актёр, переодетый в женское платье в маске Смерти

 

Ну нет, приятель, радуешься рано!

Твой главный враг сидит на дне стакана.

Ещё разок ты явишься ко мне!

Утопишь слуг моих в Дунае спьяна,

А я тебя, знай, утоплю в вине!

 

Крысолов (приставляя к губам дудку)

 

Иди и ты за мной, старуха злая!

 

Чума

 

Ишь, испугал! Я на ухо тугая.

 

Голоса в толпе

 

Первый

 

Чуме конец, ушла от нас зараза…

 

Второй

 

Не торопясь: ушла бы лучше сразу,

А то распухли кладбища, как труп.

 

Первый

 

Ушла бы! Кости для неё, как суп.

 

Женский

 

Смотри: карета! Едет королева…

С ней император…

 

Второй

 

                                Мать его налево!

 

Первый

 

Наш Леопольд вернулся, славен Бог!

 

Второй

 

Я б развернул карету, если б мог.

 

Первый

 

Да ты, видать, на Господа в обиде?..

 

Женский

 

Слепец!

 

Слепой

 

            Слепого к храму проведите…

 

Исправник

 

Па-а-старанись, народ, туда-сюда!

 

Шут

 

Двуличье – зло большое, господа!

Так голове недолго раздвоиться (хватается за колпак);

Направо мысль уйдёт – придёт девица,

Налево мысль пойдёт, тогда беда!..

Но неприлично глупо, может статься,

Двум госпожам в одной петле болтаться (передразнивает исправника)

Па-а-старанись, народ, туда-сюда!

 

На подмостках.

 

Актёры, изображающие крысу и блоху (в один голос)

 

Ты нас завёл в пучину, боже правый!

Конец! мы тонем, крысолов лукавый!

 

Актёр, одетый Смертью

 

И я за вами, ненасытный род! –

Эх, пропадай, костлявый мой живот!

 

В толпе

 

Браво! Ещё! Ещё!

 

Астроном (ученику)

 

Я не астролог, но скажу, любезный,

Ожил надолго город наш чудесный.

 

Ученик

 

Учитель, да: теперь двойных планет

На нашем небе и в помине нет.

 

Монах

 

Налил себе с утра я чарку, братья.

Ушла Чума, развеялось проклятье.

Подул густой апрельский ветерок.

Оделись вербы в серенький пушок,

Как тут не выпить зелья золотого,

Упоминая каждого святого!

 (танцует, бряцая медным туесом)

 

Шут

 

Налей-ка мне, отшельник, в мой колпак!

И я за святость выпить не дурак.

 

Августин

 

Иоахим, уж год как между нами,

Поэта нет; печальными стихами

И шуткой он не услаждает нас

От наших глаз укрытый облаками,

В Господень край унёс его Пегас.

 

Иоахим

 

Да, брат… Кривая косит без разбору.

Грозится долго, наступает скоро…

А всё – судьба у каждого своя…

 

Августин

 

Да, это так. Тому с полгода – я

Не в меру выпил: ближних поминая;

Так охмелел, что сам себя забыл –

Упал как труп на улице: не знаю

Кем и когда я в яму брошен был,

Как пролежал в обнимку с мертвецами…

А утром, ужас! друг Иоахим,

Представь кромешный ад перед глазами.

Но нищий, крик услышав страшный мой,

Привёл туда отряд сторожевой.

Я о судьбе: родился я в рубашке…

 

Иоахим

 

Что ж ты молчал!

 

Августин

 

                            Стыдился я друзей.

 

Иоахим

 

Ну, доставай тогда, счастливчик, фляжку:

Не на помин – так за удачу пей!

 

 

Картина тринадцатая



Яркое весеннее утро. Амелия в домашнем платье и чепце сидит за пяльцами у окна, напротив – кормилица. Амелия поёт песенку.

 

Просыпается зайчонок,
Пробуждается сурок;
В клетке прыгает щеглёнок,
К солнцу тянется вьюнок.

 

Няня, няня! Что-то будет!
Шевельнулся тихо плод.
Набухают тяжко груди,
Округлился мой живот.

 

Срок настанет – песен звонче,
С криком явится на свет
Розы розовый бутончик
Или майский первоцвет.

 

Заласкаю, закачаю
В люльке дитятко моё;
Мальчик? девочка? – не знаю,
Ну а может быть – вдвоём,

 

Словно ласточки с весною,
К нам от Бога прилетят,
И в окошко голубое
Защебечут-закричат.


Кормилица

 

Тебе, дружок, побольше надо кушать,
И доктора поменьше надо слушать:
Чуть что: «мочите уксусом виски…»

 

Амелия

 

Ах, лучше нет лекарства от тоски,
Чем это сердца милое томленье –
В свободном платье, дома, за шитьём,
В мечтательно-ленивом нетерпенье,
Или с супругом ласковым вдвоём…
Кормилица, от счастья слёзы лью я,
Но иногда, как тучка среди дня,
Найдёт тоска как будто на меня,
И я о бедной матери тоскую.
Я вспоминаю, милый мой отец,
Твою любовь, смиренье – и конец.
Но посмотрю я на живот – и слёзы
Вдруг высохнут; в душе утихнут грозы,
И, лучик из неведомого дня,
Младенец-ангел смотрит на меня –
Раскрытыми глазами Августина.
Там голубеют чудо-васильки;
И губки улыбаются невинно,
И сыплются бубенчики-смешки…
Так станет на душе легко, светло!
Ах, няня! сердце тянет, тяжело!..
Мне тяжко, тошно!

 

Кормилица


Аленький цветочек!
Смочи виски: возьми скорей платочек!


(Входят Августин и Иоахим)

 

Иоахим

 

Мир домику не хуже чердака!
Хотя окно не смотрит свысока
На трубы крыш, чумазые от сажи,
Хотя не вьётся ужиком река
Вдали – и замок не синеет даже,
Но из окошка мил нам вид родной
На дверь и окна доблестной пивной.
Душа моя, Амелия, украшен
Тобою – будь чердак он или дом;
В такой ракушке шторм любой не страшен,
И драгоценный жемчуг сохранён.
Я рад, друзья, весёлой нашей встрече!
Поставь на стол вот это, Августин (достаёт из-за пазухи бутылку).
Не нужен тост: к чему пустые речи?
Луизы нет… Я как-нибудь один…
За этот дом я пью – бокал полнее!



Августин

 

Конец чуме: веселье веселее,

 

Амелия


А грусть грустнее?


Иоахим

 

Грусть всегда грустна…
Эй, Августин, подлей ещё вина.
Есть в нём покой и пробужденья сила.

 

Амелия


Семья важней, так мама говорила…


Кормилица

 

Цветочек мой, семья всегда важна:
Печаль проходит– радость остаётся.


Августин

 

И веселей по памяти поётся,
Друзья мои, в любые времена.



 20 февраля –18 марта 2019

 


Счастливчик Августин. Действие первое

          Счастливчик Августин.

 

 Сцены из жизни Вены эпохи раннего барокко

 

Пьеса в 2-х действиях и 24-х картинах

 

            Die Stadtluft macht frei!
            (Городской воздух делает свободными!)

                                          Средневековая немецкая пословица

Персонажи:

Августин, музыкант.
Эразм, поэт.
Художник Иоахим по прозванию Свеча
Аннета, девушка свободных нравов.

Луиза, тоже девушка.
Лавочник Грубер.
Эмма, жена лавочника.
Амелия, дочь лавочника.
Тересия, служанка Груберов.
Старушка, кормилица Амелии.
Мардохей, ростовщик.

Седая женщина.

Грета, помешанная.

Женщина с лампой, потом – с котёнком.
Актеон, Грек, хозяин таверны.

Посетители таверны,

Воры,

стражники,

дозорные,

подвыпивший человек

часовой,
пьяница,
нищий,
трубочист,
исправник,

чумной доктор,
рыночные торговцы,

актёры,

шут,
студент,
горожане.


Действие первое

Картина первая


Летний день. Бедная комната с маленьким окном, выходящим на окно и крышу соседнего дома. Августин сидит на диване с мандолиной в руках.

Августин

О нищета! Весёлые дела! –
Моя мандола трещину дала,
А денег нет снести к лютье подружку…
И как же мне не обнимать подушку,
Что, как Аннета, по ночам тепла?
Но денег нет… а в кабаке веселье,
По кружкам пиво льётся, словно зелье,
Что мне плутовка подлила тайком,
Толкнув слегка коленкой под столом.
И поминутно взглядами манила –
И поцелуй горячий подарила.
То влюблена, а то не влюблена,
Меня как будто мучает она…
Ах, голова с утра подобна дыне,
И нет вина ни капельки в кувшине .

Иоахим (входя)

Так что ж тебе? Какого, брат, рожна? –
Есть серебро! Портрет знатнейшей пары
Я продал. Нынче славного вина
Нам поднесут – из мхом обросшей тары,
И пива, будто с Коха полотна.

Августин

Стыдись, Свеча! У пьяниц век короткий,
А ложь есть грех: тебе, всего верней,
Ссудил на пиво, ущипнув бородку,
Меняла Смалец, набожный еврей.
Не отпирайся, знаю я немного
Твою «чету знатнейшую», ей-богу!

(Иоахим шарит по карманам, достаёт медяки)

Но где-же гроши? Вижу медяки...

Иоахим

Ах, да, дорогой нищий привязался;
Он попросил, а я не отказался...
Он мне сказал, что за моё добро
Сторицей мне вернётся серебро.

Августин

Да, сто по сто – и десять раз на дню...
Пока хоть медь цела,  пошли в "Клешню!"

Иоахим

Ну, брат, идём: ещё с утра, до света,
В харчевне, против лавочки мясной,
Уж заждалась тебя твоя Аннета…

Августин

Моя Аннета? Что ты, бог с тобой!..
Но чтоб «сухое» не лилось напрасно,
Давай захватим по пути Эразма:
Умеет он стихами подсластить
Кислейший сорт вина.

Иоахим

            Ну, так и быть!

(Входит Эразм)

Что слышу я! Поэта имя всуе
Ты помянул.

Августин

        Знать, будешь жить сто лет.

Иоахим      

        Тогда с тебя, приятель, нарисую,
Лет через сто, Вергилия портрет.

Эразм

Я и теперь хожу кругами ада;
Чтоб видеть рай, вина мне кружку надо.

Августин

И мы о том: когда помедлим миг, –
Сведёшь нас в рай, со Свечкой, проводник!

(Уходят. Слышно как по крыше ходит трубочист и напевает)

Чёрная сажа, черно лицо.
На завтрак дёготь, на ужин яйцо.
Жив трубочист, и здоров сегодня, –
Рай – на земле, наверху преисподня;

Назавтра он болен, и дело швах:

Раз – и он уже в облаках.

 

 

Картина вторая


Дом-лавка Грубера. Амелия с матерью.

Мать

Послушай, дочь, тебе он не чета.
Он беден; в храме мышь его богаче.
Совсем другое дело – господа:
Аптекарь Шпуфф или купец Карпаччи,
Приехавший из Генуи сюда.
Или толстяк, владелец пивоварни.
Неплох и грек, успешный винодел.
Всё это, дочь, с надёжным тылом парни.
А Августин? – он вечно не у дел;
Повеса, плут и пьяница; в волынку
Он на углу без дела дуть горазд.
А с ним дурной поэтишко Эразм,
В бесполой шляпе, стоптанных ботинках,
И рыжий тролль с запачканным лицом,
Рассеян, глуп и долговяз притом.
Зачем, ни сил, ни жизни не жалея,
Отец твой, дочь, ночей не досыпал,
И до седьмого пота торговал
Пчелиным воском, мёдом, бакалеей?

Амелия

Ах, мама, вас с отцом мне, правда, жаль.
Но как же в сердце утаить печаль?
Как приказать ему ровнее биться?


Мать

Ах, милая, должна ты примириться:
Не выбирает женщина пути;
Её удел всегда повиноваться,
И одиноко лилией цвести,
Рожать детей, малюткам улыбаться,
И в том покой и счастье обрести.
Уж пожила на божьем свете я;
Поверь мне, дочка, главное – семья.

Амелия

А что, отца до свадьбы ты любила?

Мать

До алтаря не знала я его.
Кого любила – унесла могила;
Бог упокой Филиппа моего!
В тот год чума распространилась скоро –
И уносила жизни без разбора.
Кладбища пухли, как в печи пирог,
И обезлюдел город в краткий срок.
Обозы стихли: заперли ворота;
Порой  ночной телега проскрипит,
Гружёная телами, или кто-то,
Вдруг запоёт, заплачет, закричит,
Лишён рассудка чумными парами...
А мой Филипп уж двадцать лет как спит,
Всё мой жених – в мертвецкой общей яме.

Амелия

Бедняжка! Мама, ты мне всех дороже!

Мать

А как же милый твой? Сердечко что же?..

(Уходит)

Амелия(одна)

Что милый мой?.. Сама я не своя
С тех самых пор, как повстречалась я
С тобой на шумной площади глазами.
Как мотылёк порхает жизнь моя –
И плачу я счастливыми слезами;
И день и ночь всё жду я одного:
При краткой встрече – взгляда твоего.
А дом, где ты проводишь дни и ночи,
Под крышей, в келье с узеньким окном,
Мне королевским кажется дворцом, –
Там умереть от счастья сердце хочет...
А ночью, только веки я сомкну –
Во тьме картину вижу я одну:
Каштан кудрей – и стан и профиль тонкий,
И слышу смех, как горный воздух, звонкий...
И до утра потом уж не усну.

Отец (из-за сцены)

Амелия, иди скорей сюда!
Прилавок ждёт, заждались господа.

 

 

Картина третья

 

Рыночная площадь. Августин играет на волынке,
Рядом Иоахим рисует женский портрет с натуры,
неподалёку поэт; на столике перед ним лежат
рукописные листки со стихами на продажу.


Пьяница(поёт)

Когда проходит день, спешу я
Вина из чарки пригубить,
И после чарки нахожу я,
Что можно трезвенником жить.
Бурум-бубум, траля-лала –
В мозгах звонят колокола.

Когда от постного хирею,
И нет в кармане ни гроша,
Иду я в лавку к Мардохею
С табличкой скромной «Три Шиша».
«Бурум-бубум, траля-лала –
Внутри звонят колокола.

А минет день и ночь настанет,
И не видать вокруг ни зги, –
То, как свеча, горят в тумане
Мои прожжённые мозги.
«Бурум-бубум, траля-лала –
Звонят по ним колокола.

Цыган

Купите, купите: даром берите,
В сотый раз на дню,
В зубы не смотрите
Дарёному коню!
Подходи, девица,
Шёлкова косица!
Плюнул патер в пол –
Опустел костёл.
Берите даром!
В овине старом
Заблеял козёл.

Торговец дичью

Покупай голубей,
Подходите смелей.
Вяхири и утки,
Яйца в промежутке:
Крупные утиные,
Мельче – воробьиные,
Курьи десять за дробину,
Бекасьи – за половину.

Горожанин (пристаёт к торговке мёдом)

Торговка

Отойдите, пропустите!..

Исправник

Отойди!

Торговка

Подходите, мёд берите,
(Судьбу не корите)
С сотами и пчёлами, –

Будете весёлыми:
ДевИцы, как цесарки,
А молодцЫ – у знахарки!

Мальчик с кроликами

Кролики с севера,
Прижатые ушки.
Кушают клевера
С малую осьмушку –
И то за месяц,
А вот какое
Из них вам будет
Рагу-жаркое!
Берите, берите:
Из лесу только –
И как танцуют гавот и польку!

Продавец масок

Вот маски разные –
Жёлтые, красные,
Маскарадные, театральные,
Те у пояса – погребальные!

(Подскакивает шут, отирает платком
прорези у трагической маски).

Шут

Не плачь –
дам тебе калач!

(Публика смеётся)

В центре площади на подмостках начинается представление.
Появляется Амелия со служанкой.

Комедиант

Начинаем показ:
Для вас
Представляем трагедию,
Как есть, без прикрас.
Если вызовет слёзы –
Будем очень рады,
Если смех – и то нам награда:
Лучшая трагедия –
Трагикомедия…

(Амелия роняет платок. Августин подбирает)

Августин

Вы обронили.

Амелия

        Что?..

Августин

            Платочек.

Амелия

            Ах…

Августин (в сторону)

Доколь, певец, тебе ходить в шутах?
Пора, пора тебе остепениться,
И на прелестной девушке жениться.
(Амелии)
Как Вас зовут? иль дерзок мой вопрос?
Цветок небес, нежнейшая из роз!

Амелия

Конечно, я… но дерзки вы… немного.
Амелия. Угодно было Богу
Чтоб я, вкусив от чёрного труда*…

Августин

Всегда б была прекрасна и чиста…

Амелия

Меня смущаете вы, е-ей богу…
(подходящей с полной корзиной служанке)
Тересия, пора, дружок, в дорогу.

(Уходят, Августин смотрит в след)

Нищий

Подайте крейцер, сделайте добро!
Сторицей к вам вернётся серебро.

(Августин подаёт медную монету)

Шут

В придачу гульден, с дыркой две гинеи,
Чтоб от тычка не соскочили с шеи.

Комедиант

Окончено действие первое.
Отдохнём и начнём наверное
Скрашивать ваши будни
В три часа пополудни.
А пока перерыв на обед;
Актёров простыл и след:
В масках, шлемах и тогах
Пустились они в дорогу. –
Подмостки пусты, а кабак
Полон уже бродяг.
Народу, как сельди в бочке:
Поберегите почки!
Не расходись, народ!
Игра чередой пойдёт.


___________________________


*Амелия – работящая

 


Картина четвёртая

 

Таверна. За столом сидят Августин, поэт Эразм, бродяга.

Бродяга

А жить неплохо…

Поэт

            После кружки браги
Мякина – пряник и тюрьма – кабак…

Бродяга

Без браги тощ пустой живот бродяги,
А жизнь его, что ломаный пятак.

Августин

Пришла охота нам повеселиться!

Поэт

Раздуй меха, счастливчик Августин:
Напомни нам, что мы должны жениться
До геморроя, грыжи и седин.

Августин (играет на волынке и поёт)

Я встретил девушку,
Словно шёлк – пробор.
Взгляд, как свет звезды,
Голос – струн перебор.

Ах, много девушек, –
Нет другой такой!
Ночью я не сплю,
Потерял покой.

Эта пери славная
Сердце мне сожгла.
А при встрече глазоньки
От меня отвела.

Ах, много девушек, –
Нет другой такой!
Ночью я не сплю,
Потерял покой.

Лишь её на улице
Повстречаю вновь,
Вспыхнут мне две звёздочки –
Тоска и любовь.

Ах, много девушек, –
Нет другой такой!
Ночью я не сплю,
Потерял покой.

Теперь поэт! прочти нам что-нибудь.

Эразм

Сначала чокнемся, затем и в путь! (пьют)
Ну раз спешите, то без предисловий...

Августин

Заранее уверен в каждом слове…

Эразм (читает свои стихи)

Чтоб не сказать словами Алигьери,
Спешу залезть в особый лексикон,
И насладиться волей в полной мере –
Поэзией, где лишь один закон:
Люби! Простушку, даму или пери:
Не всё равно ли, если ты влюблён?

В виду иметь Хафизовы газели –
Не подражать придумкам Ширази, –
Вот мой девиз, а как бы вы хотели?
От всех великих, Господи, спаси!
Немало, друг, чужих мы песен спели:
Не больше звёзд ночных на небеси.

А всё своя рубаха ближе к телу:
Народная пословица гласит.
Любить себя – нешуточное дело! –
Как ближнего, Иисус Христос велит.
Путём своим к Нему идите смело –
Увечный – здравый, здравый – инвалид.

Бродяга (Эразму, хмельной)

Налей – и чокнемся и выпьем снова!

Хозяин (подходит)

Душа твоя к скитаниям готова…

Эразм

Оставь его! Пусть дремлет, Актеон!
Мы все пока бродяги, право слово;
Лишь раньше нас с дороги сбился он.

 

 

Картина пятая

 

Комната Августина, в окошко пробивается утренний свет. Музыкант сидит на диване, на полу – волынка, на стене мандолина.

Августин

Амелия, Амелия, Амели…
Одно воспоминанье, в самом деле,
Не уходя, стоит передо мной:
Давно, ещё ребёнком, в день святой
Христовой Пасхи, утром в Воскресенье,
Среди крестьянских танцев и веселья,
Тебя я, в белом платьице, в толпе
Увидел, было восемь лет тебе,
А может девять – куколкой домашней
Ты мне казалась… Ангелок бумажный
На ниточке порхающий – и тот
Едва ли меньше в жизни знал забот.
Беспечно мать ты за руку держала.
Вдруг, вся, как лист осины, задрожала,
Когда на паперть вышли из дверей
Отцы святые, чёрных туч мрачней:
В хитонах длинных, в трёх Марий одеты, –
Раскрыли гроб, и был он пуст – а где-то
Ударил гром, – ты вздрогнула опять –
И в свой платочек принялась рыдать,
И руку сжала матери сильнее…
В тот миг тебя мне не было роднее –
Загадочней не знал я ничего,
Мне брошенного, взгляда твоего.

(стук в дверь)

Кто там, входи! лавчонка не закрыта…

(входит Мардохей)

А, Мардохей, догадываюсь я,
С чем ты пришёл.

Мардохей

            О, я имею виды!
Чтоб я так жил: пуста мошна моя!

Августин

Но денег нет пока, пожди немного!

Мардохей

Я долго ждал, чтоб завтра не дожить!

Августин

Ещё дня три, не дольше, е-ей богу:
Отцов кафтан пришлось мне заложить…

Мардохей

Пошли покой душе его, Всевышний!
Его я знал… Но жду я месяц лишний.
Бумага есть и подпись, боже мой!..

Августин

Да ты грозить удумал мне тюрьмой!
Как смеешь ты? Пошёл за дверь, иуда!

Мардохей

Не торопись туда – спеши оттуда!
Один пример, чтоб жить мне без мошны:
Недавно мне случилось разоренье,
И в этом было Грубера вины
На сто гиней, но я имел терпенья.
Не дал бумаге я законный ход,
Имеет сердце Мардохей – и ждёт.

Августин (в сторону)

Как так? отец Амелии – должник?!

Мардохей

Ждёт Мардохей, эх, враг ему язык!

(Процентщик уходит. Августин остаётся сидеть в раздумье.
 Из окна доносится песня пьяненького калеки, завсегдатая
 уличного угла)

Был схож Сократ с пузатым фавном,
И в том он не был виноват,
Но прав зато, конечно, в главном
Философ-пьяница Сократ:
Траля-ля-ля, траля-ля-ля,
Хмельной мудрее во сто крат.

Хитрец афинский и бродяга
Жены боялся, как огня,
Зато в военных передрягах
Был твёрд, как медная броня.
Траля-ля-ля, траля-ля-ля,
Врага коварнее родня.

Был осуждён, но выпил яду
В тюрьме упрямец и гордец.
"Такой конец – сказал – отрада:
Сравнялись мудрый и глупец".
Траля-ля-ля, траля-ля-ля, –
"Ослу на темя – мой венец!"


Картина шестая

 

Ночная улица. Луна. Августин стоит под балконом Амелии.
Поют сверчки. Видно, как из окна соседнего дома показывается человек и что-то сбрасывает вниз.

Вор (тихо)

Держи… (на землю глухо падает мешок)

Второй

          Скорей, не то не ровен час
Проснётся он и обнаружит нас…

Вор (держась за подоконник, спрыгивает)

Второй

Скорей, скорей!

            Вор

                 Сам знаю я, пошёл!..

Второй (семенит вслед, прогибаясь под мешком)

Пошёл бы я, да твой мешок тяжёл…
Что ты камней туда нагрёб, растяпа?

Вор

Заткнись! За мной! Стучи копытом, Шляпа!

Исчезают за углом. Августин порывается идти за ними, но
в раскрытом окне появляется головка Амелии.
Девушка в ночном платье, с распущенными волосами. Щебечут цикады.

Амелия

Что мне споёшь, соловушка ночной?

Августин

Тебе спою… Что петь в железной клетке? –
О чём, скажи, Амелия, друг мой,
Без нежной и щебечущей соседки?

Амелия

Я здесь, я рядом – руку протяни!
Я чувствую руки твоей пожатье…

Августин

Ты чувствуешь, Амелия? – Взгляни:
Целую шёлк волос, шнурок на платье,
И долго-долго – влажных губ цветок,
И пальчик, и жемчужный ноготок!

Амелия

Ах, шум шагов, скрип двери, звуки речи…
Прощай, мой милый Августин!

(исчезает в окне)

Августин

                До встречи!..

(уходит в темноту. Звеня оружием, проходят дозорные)

Первый

Спокойно всё; все спят и видят сны,
Кто с вдовушкой, кто в бакалейной лавке (указывает  рукой в перчатке пониже окна Амелии)
А мы всю ночь шататься тут должны...

Второй

И то обидно: даже и козявки
На улице не встретишь до утра.
А поутру похмельная хандра... (достаёт флягу, протягивает её товарищу)
Не запятнай мундира капитана:
Пей, Пауль! всё не так уж плохо спьяна!


(уходят в темноту)

 

 

Картина седьмая

 

День. В окно льётся яркий солнечный свет,
Амелия сидит на стуле возле стола, положив голову на руку,
в задумчивости. Кормилица - напротив неё перелистывает библию,
рассматривая гравюры. Обе молчат. С улицы доносятся голоса.

«Ах ты наглец! Тебя я проучу!
Сейчас тебя я шпагой отхлещу
Спины пониже – будешь знать, химера,
Как лезть в ворота прежде офицера».

«Ей-богу, я… ай-ай!» – «Пошёл, пошёл!» –
«Кто сыт с утра, тот на руку тяжёл…»

(слышна скрипка)

Кормилица

Дитя моё, сегодня ты не в духе…
И на лицо бледна, нехороша…
Уж ты прости, Амелия, старухе,
А за тебя моя болит душа.
Не кушаешь, не спишь, а похудела! –
Вот платьишко, висит, как на шесте…
А женихов – немало…

Амелия

            Всё не те…

Кормилица

Каких же ты, цветочек мой, хотела?
(умолкают. С улицы слышны скрипка и голоса)

«Возьми, скрипач – и пей моё здоровье!"
"Благодарю ...»

(срывающиеся юношеские)

            «Ты мне заплатишь кровью!»
«Дыши ровней, вытаскивай клинки!».

(командный бас)

«А ну домой, по клеткам, петухи!»

Амелия

Сегодня в гости будет к нам толстяк,
Хозяин пивоварен двух известных.
Кормилица, вот будет интересно:
Как он протиснется в дверной косяк.
Старушка!

Кормилица
           
            Что?..

Амелия

            Ах, мне грешно и тошно…

Кормилица

Неужто всё поправить невозможно?

Амелия

Не знаю я…

Кормилица

            Дитя!

Амелия

                       На сто гиней
Вчера принёс бумагу Мардохей.
И стал шутя грозить отцу тюрьмою.
Отец – на дверь.

Кормилица

                    Ах, бедная моя!

Амелия

Да, я бедна, кормилица, и я
Должна бочонку с жиром стать женою.

Кормилица

Голубка, дитятко!..

(с уличной площади доносится шум балагана)

Иной толстушку ущипнёт –
И нате – сразу запоёт,
Другой от скромности долдонит
В дуду докучную, а тот –
Из лести бьёт ему в ладони.

Шумят подмостки и гудят,
Как галки зрители галдят,
На сцене движутся фигуры.
И чернолицее дитя
На горло давит не шутя
Своей подружке белокурой.

В шеломе блещущем на бис
Выходит Красс из-за кулис.
Спартак погиб, поднят на копья,
А голос плакальщиц прокис;
И пудра сыплется, как хлопья,
С истёкших краскою актрис.

 

 

Картина восьмая

 

Солнечный день, улица. Мардохей показывается в окошке лавочки.

Мардохей

Нельзя быть добрым! Беды от добра.
Пять фунтов я отвесил серебра
Картёжнику, кутиле Фабиану.
Процентишко так мал, что с ноготок,
А вот уж год, как он меня избёг –
Так я к нему, а он мне в морду спьяну…
Нельзя быть добрым, скажет вам любой.
Вчера зашёл я к Груберам домой,
И говорю по чести, боже мой,
Ждёт Мардохей уже девятый месяц!
За это время, чтоб мне так дожить,
Уже способна женщина родить;
Чтоб сто гиней отдать не надо песен.
А! на помине лёгок… (громко) Кто идёт!
(тихо)Ждёт Мардохей, зато процент растёт.

Грубер

К тебе я шёл, меняла и бездельник,
Просить отсрочки… Дочь я выдаю
За пивовара, скоро будут деньги.

Мардохей

Ой, я тогда уже тебе спою!
Ещё ты плохо знаешь Мардохея:
Он не лесов каких-нибудь злодей, –
На свете нет добрее иудея,
Чем всё раздавший бедным Мардохей!
Ну, по рукам, запишем месяц тоже,
Число и подпись – верные дела.
Эх, Мардохей даёт отсрочку, боже:
Добра не делай – не получишь зла!

(Лавочник молча уходит. Мардохей щёлкает на счётах, записывает)

Женщина, старше среднего, с пустой лампой в руке, кормит голубей.

Женщина

Гули, гули,
Где вы летали,
Зерно клевали,
Пшено выбирали?
Колосок в клювик брали,
В галифе расхаживали,
Пёрышки разглаживали,
Ворковали.

Гуль-гуль-гуль,
Кушайте!
Хороша мякина,
Мычит скотина –
Слушайте!

(бросает крошки. К прохожему:) 

Молодец,
Подай на ларец
Серебра и золота!
Всяк мудрец –
Дурак смолоду.
Чок-чок, дурачок.
Подай пятачок!

(Поднимает пустую лампу, как бы освещая ему лицо;
тот даёт медь)

Благодарю!

Эх, пой веселей,
Выставляй столы!
Не накормим вшей –
Будут крысы злы.
Кушайте, гости дорогие:
На рынке всё дорого!
Проходи, Чума!

 

Картина девятая

 

Пивная, в окошке розовеют вечерние облачка. Августин,  
Иоахим и Эразм сидят за столом. Перед ними кружки с пивом.
На блюде золотится копчёный лещ.

Августин.

Недавно ночью мне приснился сон.
Идём с отцом с каких-то похорон.
Кого мы только что похоронили –
Как ни стараюсь, вспомнить я не в силе.
И мне не странно, что отец – живой,
Идём и видим бочку над пивной.
Заходим внутрь, а жажда жабры сушит:
"Скорей, хозяин! жарит наши души
Похмелья адская сковорода!"
«О, пиво ледяное, господа!
Одну минуту…» – и на свет мгновенно
Явились кружки, истекая пеной.
Отец сидит, молчит, не ест, не пьёт.
А я губами к глине припадаю,
Но жижа тёплая мне в рот течёт,
Без вкуса, запаха, без цвета – и не знаю
Как оторвать мне кружку ото рта,
Она к губам присохла; немота.
Мычу, кричу, хозяина ругаю,
Зову на помощь – только звук глухой…
И, вдруг, как в склеп, впадаю в сон другой.
Темно; вокруг себя рукою шарю
Ищу волынку, не могу найти.
И жуткий запах гнили; вдруг в груди
Оторвалось – и колокол ударил
Вверху – и свет забрезжил в потолке.
И слышу голос милый вдалеке,
Хочу понять, но словно глушит Лета…
«Амелия», – зову, и нет ответа.
И лишь удар, как будто гроб с цепей
Упал, совсем неподалёку где-то.
И ночь – и нет Амелии моей.

Иоахим

А, ерунда! такие байки, вроде,
Привидеться могли к плохой погоде.
К дождю, а может быть, похмельный бред…
Я прав? Не прав? Что скажешь ты, поэт?

Эразм

Скажу: давно уж в горле пересохло.
Сны снами – жизнь совсем другая вещь:
Клянусь кобылой, чтоб она издохла,
Сельдь хороша, но лучше к пиву лещ!

(чистит рыбу. Августин дует в волынку, потом поёт)

Песня

Много я бродил по свету –
Не во сне – не наяву.
Лучше города, где лето
Круглый год – не назову.

В этом городе пристойном
Лип душистые цветы,
На высокой колокольне
Разнозвучные песты.

Там, где облако и птица
Совершает свой полёт,
Чародейная девица
В замке каменном живёт.

И выходит на закате,
Смотрит ласково со стен.
И от этого захватит
Дух беспечен и блажен.

 

 

     Картина десятая

 

Вечер. На колокольне собора играют колокола. Амелия одна
у окна в комнате, залитой красновато-золотым светом и теплом. Над

окном клетка с щеглом. Ветерок, прилетевший с городской окраины, доносит запах палёной щетины.

Амелия

Смирись душой, коль Господу угодно,
Запрись в темнице, брось ключи в Дунай.
Забудь, что ты в любви была свободна,
И тишину покорности узнай.
Прощай, луна, под сливой поцелуи!
Прощай, мой друг, Амелию прости!
Ах, соловей, не пой ночами всуе!
Ты, голубок, на волю не лети!

Отец (войдя)

Всесильный Бог, закончен сговор брачный.
Придёт к нам завтра Швайнер.

Амелия
            Да, отец.

Будь весела, дочурка…

Амелия

            Да отец.

Отец

Развеселись… Давид жених удачный
С лица воды не пить нам, наконец…

Амелия

            Да, отец.

Отец

Да что ты: «да» да «да» – как будто эхо?

Амелия

«Развеселись!» – развеселюсь: потеха,
Как будет Швайнер пролезать в косяк,
Как лопнет бочкой с солодом толстяк…
Нет, с детства знаю: смех – к слезам обычно.
Кормилица учила, не шутя:
«Смеяться по-пустому неприлично».

Поплачь-ка лучше, милое дитя!

Отец

Амелия моя, но что же делать?
В конце концов... могу я отказать!

Амелия

Ты можешь. Но мои отец и мать
Теперь в руках Амелии всецело.
Мой долг дочерний жертву принести.

Отец (целует её в висок)

Отца седины, девочка, прости!

(уходит, прижав к глазам платок. Амелия
 играет на мандолине и поёт)

Песня

Уезжает мой дружок;
Вьётся лентой путь далёк
Мимо замков, мимо речки.
Влажен шёлковый платок:
Красоты не долог срок;
Бьётся жалобно сердечко.

Уезжает милый мой –
Воротится ли домой?
Или в тёмные глазницы
Дунет летний ветерок?
Вьётся лентой путь далёк,
Замирают в небе птицы.
 

 

Картина одиннадцатая

 

Городская площадь. В центре на сколоченных подмостках идёт
представление. Актёр (Давид) рубит деревянным мечом
голову толстому актёру (Голиафу), облачённую в шлем.

Голиаф

Мне жаль, что я пришёл в твою страну
С мечом – теперь я чувствую вину.

Давид

Уж поздно! Здесь умрёт филистимлянин!

Голиаф

Но меч повинных не сечёт, не ранит!

Давид

Кто к нам пришёл с мечом – тот от него ж
Умрёт, на труп без головы похож!

(отсекает голову, отделяя от тела капустный кочан)

Голиаф

Ах!

Давид

      Будешь знать, захватчик и злодей,
Как обижать порядочных людей!

(поднимает над толпой «за волосы» капусту. В толпе смех)

Монах

Отправил в мир монаха настоятель –
Медь, серебро (а буде – золотой)
Сбирать по белу свету Христа ради,
Благословив Распятьем и Пьетой.
И вот забрёл на рыночную площадь,
Гол, как сокол, с утра не сыт-не пьян,
И в печень поражён, святые мощи! –
Где храм стоял – там пляшет балаган!

(танцует; на поясной верёвке бряцает медный туес с деньгами)

Полоумная (в детском чепце на макушке, с котёнком)

Проходи, монах, или ты оглох?
Мышеловку ставь на крысиных блох!
НА котёнка!
Не хочешь за так –
Давай пятак!
Проходи, Чума!

Комик

Довольны все – истории конец.
Лишь Голиаф в крови лежит, мертвец!

Шут (собирает платком клюквенный сок)

Хорош от простуды, да дорогой!
(чихает; выжимает платок в банку)
Помогает от вшей на часок-другой.

Лейтенант (нищему)

Проходи, не задерживайся.

Нищий

Иду, иду!
Замёрзну в раю –
Отогреюсь в аду.

(Полоумная заворачивает котёнка в тряпьё, тот кричит
и вырывается)

Лови, держи!
Скачут крысы,
Верхом – вши.
Заходи справа!

Через площадь (по направлению к городским воротам) проезжает императорская карета, запряжённая множеством лошадей, цугом. В окошке виден густой каштановый парик и женская головка в чёрной накидке.

(Голоса в толпе)

Леопольд!

Император…

С императрицей.

        Лейтенант

Рас-с-ступись!

        Полоумная

Скатертью дорога!

        Лейтенант

Постор-р-онись!

        Полоумная

Император с женой –
За городской стеной.
Котёнок убежал (плачет)

        Астроном (ученику)

Так вот, Нико, уже неделю
В созвездье Лиры, в самом деле,
Комета яркая видна.
Я не астролог, но она,
Меня волнует почему-то,
Тревожно как-то мне, как будто
Грозит бедою нам звезда…

        Ученик

Учитель, в чём же тут беда? –
Минует Землю глыба льда…

        Астроном

Тоска сердечная – вот чудо!

(Через площадь идут Эразм с Иоахимом)

        Эразм

Ну что, закончил ты портрет?

        Иоахим

Представь себе, почти что… нет.
То есть, почти что да, но что-то
Меня заботит, друг-поэт,
Когда гляжу я на портрет,
Меня какая-то забота…

        Эразм

            Что-что?

        Иоахим

           Во взгляде женских глаз…
Не то, не так… на этот раз
Мне кисть как будто изменяет,
Малюет по холсту сама;
И, слой за слоем, проступает
Не та, возьми её чума!

        Эразм

Уж эти женщины! Не чудо,
Что на картине не она:
Та в это время у окна
Стоит – о, женские причуды! –
Мечтанием увлечена.
А может, шёлковой шнуровкой,
А может юношей-слугой,
Или подарок дорогой
Сейчас в ушко вдевает ловко.

        Иоахим

Нет, тут-брат, странные дела…

        Эразм

Ну да – налево кисть пошла.

        (читает)

Почто не слушается кисть
С утра Иоахима?
За трезвость, патер, помолись –
Студент, спешащий мимо.

И ты, красавица, нежна,
С жемчужиною в ушке.
И ты, столь верная жена,
Привстав с чужой подушки!

Иоахим, приди во храм
И закажи молебен.
Потом мы выпьем по сто грамм:
Душе покой потребен.

Тогда мила нам даль и высь,
И запахи, и звуки:
Как странно, что с утра тряслись
У Иоахима руки!

        (проходят)


Картина двенадцатая

Ночь. Полнолуние. Городская окраина.

Амелия

Печальна ночь, печальное известье…
Луна в ветвях младенчески кругла.
Свиданья миг на нашем милом месте,
Где целый век тебя я прождала.
Вот слива тут, вон яблоня, там липка.
Зачем со мной приветливы они?
Луна вверху, внизу Дуная зыбка,
На зубьях стен – тревожные огни.
Всё спит кругом, легко сквозь сон вздыхая –
Поля, холмы, лишь у стенных ворот
Оружьем бряцнет стража городская,
И вдоль стены, отбросив тень, пойдёт.
На небе свет; пред полною луною
Поблекли звёзды, как печаль моя…
Моя любовь сильней с моей виною...
Шаги!.. Кто там?

Августин

            Амели, это я!..

Амелия

Ах… Августин!..

      Августин

            Никто, ничто не сможет
Нас разлучить: здесь милый голос твой
(показывает на струны лютни),
Тут вздох ночной,

 (указывает на деку)

Тут – под тиснёной кожей

(показывает на тетрадь со стихами песен) –

Везде, всегда твой поцелуй со мной…


Амелия

Любимый мой! Простишь ли ты Амели?
Любимый мой, склонись ко мне на грудь!
Как бьётся сердце!..  или в самом деле

Оно шепнёт: забудь навек, забудь?..
Любимый мой, в купели лунной сада,
Среди листвы, шуршанья ветерка,
Сыграй мне, спой… Ах, Августин, не надо:
Молитвы сладость будет мне горька…

Августин

Не навсегда расстаться нам с тобою.
Смотри, как ночь прозрачна и нежна!
Как будто там моя душа –  с тобою,
Вон там, где льёт сияние луна…

Амелия


Склонись на грудь ко мне; тревога, милый,
Пройдёт… Ты плачешь? …


(Луну наполовину скрывает облако.
На берегу, в темноте, пошатываясь, появляются два силуэта)

Первый стражник

Снимая шлем, не вычерпай Дунай! –
Умойся, Лукас! Будет, так и знай
Нам на орехи: вспомним капитана!

Второй стражник

А ты покуда флягу вынимай:
Далёк рассвет: ещё трезветь нам рано.

(поёт)

В детстве я играл в бутылку,
На полу её вертел.
А подрос – характер пылкий
Мой к спиртному охладел.

Тра-ля, траля-ля-ля,
Траля-ля-ля – бум.

Капитан меня похвалит,
Скажет: Лукас, бог с тобой!
На единственной медали –
Кружка с пенною водой.

Тра-ля, тра-ля-ля-ля,
Траля-ля-ля – бум.

Не люблю вино и пиво
Пить по праздникам большим,
Но зато по будням криво
Я хожу по мостовым.

Тра-ля, траля-ля-ля,
Траля-ля-ля – бум.

(исчезают в темноте)

 

Конец первого действия


Папп обнесённый

(Ателлана)

Сцена первая

Старик Папп сидит в курительном кресле.

Папп

Богатый пир Картоний дал вчера.
Довольны гости; вина дорогие
Текли струёй густою до утра.
Ковши носили юноши живые,
Дымился бык на вертеле стальном,
И благовонным эвкалипт углём
Трещал в печи; зола, как дудка, пела…
Но обнесли – хорошенькое дело! –
Меня, к развязке, чашей круговой…
Что б мне не быть засыпану землёй! –
Не отпущу обидчику обиду!
И оплачу по нём я панихиду!

Входят Буккон и Макк.

Буккон

Возрадуйтесь, почтенный гражданин!
Мы с Макком тут поспорили намедни,
Он мне: «подлец!», а я ему: «кретин!» –
И по ушам!..

Папп

            Оставьте эти бредни!
Есть поважней насущные дела:
Меня судьба фиалом обнесла.

Макк

Какой же мастер сочинять вы байки!

Папп

Нет, говорю я прямо, без утайки:
Меня Картоний на пиру обнёс
Почётной чашей, мальчика руками…
А почему? – Я задаю вопрос –
И отвечаю сам себе стихами:
По зданию Совета мой сосед
Решил меня унизить на весь свет,
Иуда! За каких-то шесть оболов
Обнёс меня в глазах гостей весёлых!

Буккон и Макк (в один голос)

Смерть, смерть и смерть! – Такому подлецу
В Афинах жизнь была бы не к лицу!..

Папп

Так решено: сегодня ровно в полночь
Встречаемся – и гневный Зевс нам в помощь!

Сцена вторая

Каталажка. Папп, Буккон, Макк и философ Доссен,
потом нимфа темницы


Папп

В глухой вертеп, в пристанище позора
Привёл нас Рок… Ах, если бы не вы:
Хвастун Буккон, и ты, горбун-обжора!
Одна беда от этой голытьбы!

Теперь торчи вот тут неотомщённый,
А злобный враг, здоровый и живой,
Грызёт миндаль и тянет мёд лощёный,
Да пьёт вино из чаши дорогой.

Буккон

Ну что ж, напиток наш, хоть запах жуток,
Хорош: бодрит отстойная вода.
А пролетят шестнадцать эти суток –
Уж я напьюсь воды другой тогда…

Макк

Напьёшься ты! Хвастун и забияка!

Буккон

Молчи, осёл ушастый!

Макк

            Нет, постой!
Кто жался, как побитая собака
И пятки драл, как будто пёс хромой?

Буккон

Я б не бежал и завязал бы в узел
Того, с мечом, слугу-здоровяка,
Когда б сандалий правый твой не струсил,
А левый вдруг не дал бы драпака!

Доссен

Друзья, не ссорьтесь! Тонкая уздечка
Тюрьма для столь здорового коня:
Стило готово, под рукой дощечка,
Вот миг – и мысль освободит меня…
За ней толпой потянутся другие;
Сверкнут миры, в стремлении светил…

Буккон

А ты за что? Грехи твои какие?
Кого ограбил али порешил?

Папп

Оставь его, не трогай филосОфа,

Буккон

На кой мне он? Я так…

Доссен

            Моя голгофа –
Наука мыслить в сельской тишине,
Когда, как нимфы резвые, ко мне
Сбегаются под волосы седые
Потешить старость мысли молодые…

Мак

Плох твой улов: не будешь сыт ты им!

Буккон (Макку)

Обжора!

Макк (Буккону)

            Плут...

Нимфа темницы (являясь)

            Явлением моим
Обязана я автору немножко –
Поодиночке ль, сразу всем богам?..
Вот вам ключи. А вот в придачу вам –
Наш Эпос Уголовный на дорожку.

Доссен

Бутырия, ты снилась мне во сне
Лет пять назад...

Нимфа темницы

            Старик! не внял ты мне
И вот ты здесь... Ловить ли будешь сетью
Впредь кильку там, где Эпос не велит?
Но ладно уж, ступай в свой сельский скит,
Дружи с удой, как тут сдружился с плетью.
 

            Конец


 2018


Чудесный Рак

 Ольховско-неаполитанская фьяба

Действующие лица

Автор-Скарамучча
Фантеска – девушка из коммуналки
Дворничиха Марфа
Александр Никитович, пенсионер
Таисия Яковлевна – жена Александра Никитовича
Марчелло – артист
Рак
Зеваки в окнах

        Автор (в костюме Скарамуччи)

Смешение различных стилей,
Свиных, говяжьих языков,
Здесь вам представлю без усилий
И подключения мозгов.

С годами череп многодумный
Носить всё хлопотней, друзья.
Теперь представит город шумный
Для вас фантазия моя.

Прекрасен дворик итальянский,
Инжир и грузный апельсин.
И театр неаполитанский –
Толпы слуга и господин.

Его Лучинды и Фантески,
Базары, томные сады.
Но мне милее дворик детский,
Дворняги, пьяницы, коты.

Так пусть смешаются эпохи
В большом кухаркином котле.
Все твари Божьи – жучки, блохи.
Всё люди братья на земле!

Все языки достойны звука.
Мы здесь слегка подперчим их,
И в шутку высунем друг другу –
Один говяжий, два свиных.

Картина первая

Обычный московский дворик. В арку входит Фантеска с корзиной.
Дворничиха Марфа метёт двор.

Фантеска

Уже июль, Марфуша, на дворе,
А фрукты – брос на нашем блошьем рынке.
Где фермер, где? По этой-то поре
Дичок уж зрел…

Марфа

            Да… Что в твоей корзинке
Шевелится? Никак, Фантеска, рак?

Фантеска

Один цыган меня, с серьгою рожа,
За локоть дёрг: «Бери его за так.
Вари живым…»

Марфа

            Садист, чай?

Франческа

            Не похоже…
«Вари живьём, потом, очистив, съешь,
Свежайшим пивом с пеной запивая.
Отвадит этот оберег невеж,
Что пристают к тебе, не уставая».

Так он сказал, и след его простыл.

Марфа

От смеха лопну, больше нету сил!

Фантеска

Я без умолку хохотала б тоже…
Но так страшна была цыгана рожа!
Не дай Господь, привидится во сне!

(Рак шебуршится в корзине. Потом встаёт в человеческий рост)

Рак

Не ешь меня, доверься лучше мне!
Твоё любое женское желанье.
Я выполню без всякого роптанья.
Моя клешня! – держи её скорей.
В знак рачьей благодарности моей.

Автор (появляется в костюме Скарамуччи, с гитарой. Поёт)

Глупец себя заранее тревожит
Раздумьем тягостным, но мы не те:
Поём как Бог нам на душу положит –
И яркий смысл находим в простоте.

До посиненья думает бездельник,
Ему что час убить, что целый год.
А нам вставать на службу в понедельник,
Мы трудовой, как видите, народ.

Потехе час – ну а работе сутки.
За час же можно многое сказать.
А уж на сцене – за одну минутку –
Нажить, пропить, проспаться – и сыграть…

Картина вторая

Те же, актёр Марчелло с ящиком для кукол, Таисия Яковлевна, её муж Александр Никитович. Иные смотрят из раскрытых окон.

Марчелло

Почтенной публике на удивленье
Марчелло начинает представленье.
Фанерный ящик – больше ничего –
Волшебный мир, чудесный театр его.
Товарищ, верь марионетке шаткой –
В картонный месяц, в звёзды -хрустали.
Раздёрнем шторки в ночи сумрак сладкий
Где мой Меджнун тоскует о Лейли!

     (Начинается кукольное представление)

     Меджнун

         (Едет на ишаке)

Какая ночь! О милая Лейли!
Повсюду звёзды: с неба до земли.
Как ты – луна млада и лунолика...
Явись, Лейли, Меджнун тоскует дико!

            Лейли

            (Является)

Что вижу я, Меджнун мой дорогой?!
Что за осёл гарцует под тобой?!
Как паранджа моя его попона,
И смотрит он, как ты, Меджнун, влюблённо!

            Меджнун

Его, Лейли, наутро я продам.
Узнает он, как чтить потребно дам!
Себе возьму я ишака иного!
Тебе, клянусь, понравится обнова!
Отдам в чужие руки наглеца –

            Лейли

И будут наши скреплены сердца!

            Меджнун

Нерасторжимым, о Лейли, союзом!

            Лейли

Уздечки крепче будут наши узы!

            Меджнун

Мои таньга – твои, Лейли, таньга!

            Лейли

На радостях простим же ишака!

(Кружатся, взявшись за руки с ишаком.
Занавеска задёргивается.
Публика из нескольких человек аплодирует)

Александр Никитович.

Какая жизненная, Тось, картина!
Там до любви охоча и скотина,
А молодёжь – послушна… Эх, восток
Я посетил бы, Тося, если б мог…

Таисия Яковлевна

Да, тяжела восточных женщин доля:
Хозяйство, ланцепупы, паранджа…
Ах, Саша, Саша, жалко их до боли.
Болит за них и тело, и душа

Автор-Скарамучча

Вот чудо театра! Магия искусства –
Для всех одни он приготовил чувства,
У всех похожий вызвал интерес:
Стихи писать заставил поэтесс,
Певицу – петь, ваятеля натуры –
Выстукивать чудесные фигуры,
Простой народ – смеяться и тужить,
А автора – на слог переложить.

Фантеска (в сторону)

Марчелло так забавен! Боже мой!
Так мил, талантлив, так хорош собой…
Ах, если бы не ящик сей дорожный,
Я б сердце отдала ему и честь –
Но, к сожаленью, это невозможно:
У флорентинца, верно, кто-то есть. ..
Постой-постой, для грусти нет причины:
Чудесный рак на дне твоей корзины…

Картина третья

Комнатка под крышей. По дощатым стенам развешаны куклы.
Марчелло лежит в одежде на топчане. Горит тусклая лампа без абажура.

Марчелло

Зачем, Фантеска милая, в дорогу
Я отправляться должен? Мне, ей Богу,
Чужда земля родная, тёмен свет,
Когда тебя, мой друг, со мною нет.
Марионетки мне друзья-подруги,
Моя каморка – ящик за спиной…

(размечтавшись)

Готова ли ты следовать за мной,
Делить с артистом нищету и муки?

Фантеска (появляясь)

Готова ли?.. Готова, милый мой!
Я театр люблю девической душой!
Весь день могу смотреть я представленье
В ущерб еде, в ущерб увеселеньям,
И если вдруг зевну я раз-другой,
Ты отдави мне ногу, дорогой!

Марчелло (в сторону)

Как счастлив я! Но что это за чудо?
Еще три дня назад я был как будто
В Кларусь влюблён… ах, всё это во сне!..
Была Фантеска холодна ко мне…

Фантеска (в сторону)

Неужто здесь и впрямь дойдёт до брака?
Как хорошо, что я не съела рака!
Что он исполнил мой благой каприз…

Марчелло

Теперь дуэт сыграем мы на бис!

            Конец


2018


Волшебный фонарь

               * * *

Быть может, так не уходили
Актёры в давних тех веках.
Они в кибитках колесили –
И умирали на руках…

Быть может, дочь седого Лира,
О незапамятной поре,
Слова шептала из Шекспира
На тряском дощатом одре…

Старик актёр трагикомично
Свисая с простыни рукой,
Просил наигранно и зычно
Вина – и пил глоток-другой…

И смерть, как сцена, приходила,
Как ветерок из-за кулис…
Да, всё намного лучше было
Там для актёров и актрис.

А Тихонов на даче пыльной
Один – смотреть ему легко
Счастливой молодости фильмы
И пить коровье молоко.


2020


       Волшебный фонарь

 

В волшебном фонаре старинном
Творятся странные дела.
Макарова проходит Инна,
За нею Скобцева прошла.

Поёт пятидесятых тенью
С эстрады летней – Броневой.
Разбужен старости виденьем,
Проснулся Тихонов. Живой.

Кустинская молитвы шепчет,
На ложе старческого сна:
Ей после капельницы легче,
И снова юная она.

И шелковистый локон вьётся,
И в бедной комнатке светло...
И Смоктуновский улыбнётся
Чуть брюзгловато сквозь стекло.

 

2020

 

              * * *

Мы к новому подходим году,
Почти не выбившись из сил.
Ах, сколько разного народу
Год високосный покосил!

Простилась Скобцева... Невесел,
Счастливый вытянув билет,
Фотограф ящик свой завесил
И зачехлил походный "ФЭД"...

Пурга на Чистых, чуть не плача,
Утрату силится понять...
Быть может, зимняя удача
Зигзаг свой совершит опять?..

Быть может, всё ещё вернётся
Москвой метельною ко мне...
И Гафт широко улыбнётся
Родной Матросской Тишине.

 

2020

 

     Моему соседу Гафту

 

О пургу бесшумно бьётся
Жёстким войлоком шинель…
Гафт сквозь вьюгу улыбнётся,
Словно злой Полишинель.

Усмехнётся ядовито,
Эпиграммку тиснет мне.
И задремлет как убитый
На Матросской Тишине.

Вот края его родные –
Я от них недалеко…
Льются песни по России,
Как в бидоны – молоко.

 

2021

 

       У Юрского

 

Как-то дочь моя явилась
В гости к старому артисту –
Брать, конечно, интервью.
И сказала между прочим:
«Сергей Юрьевич, Вы лучший –
Лучший Бендер Задунайский
Среди Бендеров других.
И дала артисту книжку
«Золотой телёнок» – книжку
С тонким супером цветистым.
«Сергей Юрьевич! На память
Мне на память подпишите
Своей собственной рукой!
Напишите Вы: «Лауре»,
Напишите Вы: «на память.
И на счастье» – напишите
Вы признательной Лауре...

Улыбнулся Юрский грустно
Плутоватою улыбкой,
Как индусский Марусидзе,
Только старый, без чалмы.
С предсказуемой заботой
Взял рукой увядшей книгу,
А другой взял авторучку.
Приговаривая в нос,
Словно эху отвечая, –
Очень быстро написал он:
«Дорогой Лауре..."

 

              * * *               памяти С.Ю. Юрского

И элегантно, и красиво
Сей век оставив под пятой,
Уж в парусиновое Рио
Уплыл телёнок золотой.

Ушёл в торжественное лето,
Где профсоюзов нет как нет,
С улыбкой озорной поэта,
Без апельсиновых штиблет.

Поднесь таинственная свита
Плетётся далями страны,
Как будто лейтенанта Шмидта
Простосердечные сыны.

 

2020

 

               * * *            паяти Леонида Куравлёва

Нет обожателей в аллее.
Один, уснул в гробу актёр.
Никто сей свет не пожалеет,
Никто не крикнет: командо-о-р!

Друзья состарились; коллеги
Сидят, в тревоге, по домам.
Ушёл актёр, в печальном веке
Улыбку подаривший нам.

Часы надежд, минуты счастья…
И вот, уже не за рубли,
ГраждАне бедного в участок
На веки вечные свели.

Лежит – не холодно не странно.
А снег ложится, будто дым…
И словно, выйдя из тумана,
Склонился Командор над ним.

 

2022


                * * *

Ушёл Мягков предновогодний,
Ушёл Корчагин-Лановой…
Как будто женщина в исподнем
Стоит у ели снеговой…

Ах, нет, никто не умирает,
Как в идиллическом кино...
Лишь пани Брыльска распускает
Вдоль щёк златистое руно.


2021


                    * * *

На пани Брыльской шапка рыжа
Из холодеющей лисы.
Улыбка розовая ближе,
Подвиты шёлковы власы.

Ещё мерцает огоньками,
Как утро хмурый, Ленинград,
И грациозными шажками
По снегу сапоги хрустят.

Ещё вокзал под снегом крова,
И куплен жертвенный билет, –
А уж полгода, как Мягкова
По адресу двойному нет.


2021


Не ломит февральская стужа...

1

 

Не ломит февральская стужа
Костей дезертирам седым…
А в небе фабричном, простужен,
Стоит-не шелохнется дым.

У храма, где тёплой иконой
На царство венчались цари,
Солдаты срывают погоны,
Счастливые, как упыри.

Девический визг раздаётся
И хохот, и пьяная брань…
И Всадник в лазури несётся,
Простёрши железную длань.

 

2

 

И снизу, и слева, и справа
Шинелей и войлок, и снег…
И тенор визгливо-картавый:
И в небе стоит человек.

"Отбросьте сомненья и страхи!
Пропейте, протрусьте войну!.."
А снизу – фуражки, папахи
Да пара сапог на кону.

И холодно в шапке бараньей,
И солоно режет в гортани…

…И ползает аглицкий танк;
В окопе пусты пикельхельмы…

Спешит мимо лавки питейной
Мадам по фамилии Бланк.

 

3

 

Вечерний город затянуло;
Вокзал чернеющий промок.
И возвращается понуро
С войны в шинели длинной Блок.

В фуражке с маленькой кокардой
И в башлыке, как атаман,
Он схож с каким-то государством,
Где вечно – холод и туман…

Ямщик молчит во всю дорогу,
Глухой ворочаясь спиной…
И начинает понемногу
Поэт беседовать со мной.

 

4

 

Не граниты морды львиной,
Не фабричные гудки:
В кабаках гуляй, рванина!
Нынче льготны кабаки.

Побродяжим забесплатно
Со тальяночкой вдвоём.
Острым ножичком в парадной
Толстопузого пырнём.

И потом зальёмся песней,
Как голодные волки...
А к утру на мёрзлой Пресне
Сложим головы в тюки.

 

5

 

Расшаталася вьюга косая,
По февральским дорожкам кривым…
Дай, прохожий, тебя попугаю
Я австрийским затвором стальным.

Сапоги за серебряны гроши,
А шинель за керенки отдам
Тыловой замерзающей воши:
Я пардону прошу у мадам.

 

6

 

Неву сковал тяжёлый лёд.
Сверкает шпиль адмиралтейский.
Большой из Штатов пароход
Застыл у пристани халдейской.

Темно осьмнадцатой зимой
Послу в пыли голубоватой…
И пишет женщина домой
В свободой дышащие Штаты.

«Мадлен, у нас течёт бачок
И не хватает спичек серных.
Зато есть свечи – и ещё
Муки три фунта и консервы…»

Бесшумно тает керосин,
Беззвучно угли догорают…
И, как влюблённый Аладдин,
Метель стекло перетирает…

И еле слышны сквозь пургу
Сухие выстрелов гремушки...
И я оплакать не могу
Её ирландские веснушки.

 

7

 

Эх, война, кабатчик пьяный,
Беспробудных друг ночей!
В беспардонности твоей
Виновата обезьяна,
Что у серба на плече:

Ходасевич Владислав –
За мистический свой нрав.

И ещё – в костисых щёчках –
Немец в цейсовских очёчках,
Сверху кайзеровских бельм
Нахлобучивший штальхельм.


8


Ты отвернулась; словно птицы,
Взглянула ты куда-то вбок:
Я видел чёрные ресницы –
И твой младенческий висок…

Надела шапочку глухую
И, может быть, ушла туда,
Где Блок размеренно тоскует
В стихах, как детская беда.


9


Как чудно, в мучице снежной,
С молодой на голубках
Прокатиться – и, вспотевши,
Утонуть в её мехах!

У неё веснушки рыжи
И морозною зимой;
У неё глазок бесстыжий –
Как червонец золотой.

Ах ты, девка с антресолей!
Уж давно тебе не впрок
Ни цыгане, ни застолья,
Ни воро́вский кошелёк.

 

23 – 26 февраля 2021 г.


Рассматривая фотографии Вильяма Каррика

Фотографии 1858-1872 года:
последнее спокойное десятилетие России

Староверка

В чёрной шапочке-скуфейке
На мерлушковой цигейке,
Двоеперстием сильна,
Старо-верная жена.

И застенчива, как птица,
В чёрном платье до сапог.
Всё ей видится и снится
Наяву суровый Бог.

Смотрит в даль отроковицей
Не девица – не клюка.
И скуфейка над сестрицей
Непомерно высока.

Балалаечник

Как в жилеточке глухом,
Со свободным рукавом,
С балалайкой треугольной,
В тонкокожих сапогах,
С тонкой трубочкой в зубах,
Да с улыбкою привольной,
Отбивает он струну
За былину-старину,
За лепёшечки ржаные
Да за губочки милые,
Раскорячась на весь свет,
Не шатая табурет.
На столе бутылка водки,
А на горлышке – стакан.
Улыбнулся с жёлтой фотки
Балалаечник Демьян.


Почтальон


Что за странная игра? –
Он похож на комара.
У него меж пальцев листик
И конвертик с сургучом.
У него улыбка лисья
И картузишко с орлом.
«Мне на кой чужое счастье? –
Фон мой жёлт, потёрт пейзаж…
Время точит – время застит
Мой картонный макияж.

Столичный чиновник Санкт-Петербурга 1860 года

Не могу я взять без спросу
Снимок тот полуживой…
На глаза он – как философ,
На пробор – как половой.

Губы чуть одутловаты;
Чуть насмешливо-умён,
В кабаке молодцеватый,
На работе – старче он.

В сапогах, в плаще до полу,
С картузом в руке одной,
Перед камерой – весёлый,
А с красоткой – заводной.

 

Купеческая жена

А купеческая жёнка
Разве что не пала ниц –
Смотрит кротким медвежонком
Из потупленных глазниц.

Словно баба с самовара,
Распустила сарафан.
Баловник и скряга старый
Не придёт в дымину пьян.

Словно битая скотина,
Со слюною на губах,
Не завалится в перины
В гуталинных сапогах.

Водонос

В картузе, со взглядом жгучим,
С коромыслом, как вопрос,
Перед Карриком* в онучах
Встал крестьянин-водонос.

У него из меди вёдра –
Вниз широкой стороной…
Лапти врозь, стоит он твёрдо,
Словно «быська» племенной.

И шотландец* что есть силы
Магний жжёт и трёт ладонь...
Эх, вода не затушила
Этот идольский огонь.
_____________

*Фотограф Вильям Каррик, по происхождению
Шотландец.

 

Трубочист

О жертва отопленья
Исчадливым углём!
Ты сам как удивленье
В цилиндрике своём.

Метла в руке тощалой,
Чумазая щека…
Фотограф запоздалый,
Гляжу издалека.

Завидую коллеге
С каморой на ногах…
Грущу о человеке,
Затерянном в веках.

Дровосек

Одинокий отдых лесоруба
На вязанке дров; раздумчив взор.
А в руке его пустая трубка,
К сапогу прислоненный топор.

Он похож на древнего Баяна,
Что на бёдрах гусли разложив,
Напускал на честный люд дурмана
С птицею лесной наперерыв.

 

Ямщик

Старая привычка
Тень снимать и свет:
Застоялась бричка
На сто с лишним лет.

В ней сидит извозчик
(как на облучке) –
Отпускает вожжи,
В тёртом армяке.

35 16 –
личный номерок.
Можно покататься –
И доехать в срок.

В шапке, как Каифа,
С жёлтой бородой,
Поезжай под липу
К жёнке молодой.

Песню городскую
Промочи вином…
Жинку молодую
Помяни потом.

Печник

Надавил на плечи,
Полдень городской…
Выложу я печи
Хитрою рукой.

С козырьком фуражка,
Малость долговяз.
За спиной – поклажка
Кирпичей на раз.

На селе просили,
В городе – не то…
Печи закоптили
Новые – а то!..

Онучи-онучи
Лыком подвяжу.
На холодный случай
Печи положу.

Чтоб горело-грело,
Чтоб теплей былО…
Чтоб не коченело
Барское село.

 

Продавщица мётел

Молодая Фёкла
Продавала мётла.
Плетено лукошко;
Денежек немножко.

Встретила кого-то –
И стоит работа.
Девка отдыхает,
Паренёк вздыхает…

Скулы широченны,
Кулаки степенны…
Фёкла тихо млеет;
Мётла зеленеют.

Серенькие с виду,
Денежки повыйдут:
Эх, стоит работа
На картонном фото.

Уличные музыканты

Музыкант, мещАнин с виду,
Но с гармоникой – хоть в дрожь:
Он на братчика Никиты –
На Мефодия похож.

У него фуражка фрязем
И сюртук, и башмаки.
Чёрной бабочкой подвязан;
Что крахмал – воротнички.

У неё ж – как у Аксиньи
Кофта в талию; в руках
Вертит бубен Ефросинья
У парадных на углах.

Эту пару не напрасно
Вывел Каррик на панно…
Удивительно прекрасны
Люди, жившие давно.

 

Дворник

В мешковины и рогожи –
Бой стекла и прочий сор…
Сапоги – свиная кожа –
Топчут двор мой до сих пор.

До сих пор в моём столетье,
В незапамятном дворе
Дворник тихий, словно дети,
Копошится на заре.

На вихрах его изделье
С франтоватым козырьком:
Изготовлено артелью –
И запачкано потом.

Продавец баранок

И барышни, и саночки;
Морозец спозаранку.
– Бараночник-бараночник,
Почём твои баранки?

А шапочка из соболя;
И зубки – жемчужок…
– Сворачивай, оглобля,
С дорожки на торжок!

Бараночек куплю я,
Чаёв накипячу.
Которого люблю я
Под вечер залучу.

 

Грузинский аристократ Кавказского
казачьего полка

На груди газырь свирелью,
Над кольчужкою – халат.
Не абрек и не бездельник,
А грузин-аристократ.

Смотрит соколом клювастым
С фотографии одной:
Доблесть-смертушка не застит
Глаз чеченскою рукой.

В белой студии – не взрывы:
Вспышка магния тиха.
За манерою красивой –
Где ты, доблесть казака?

Дагестанский казак Кавказского
казачьего полка

Дагестанские сапожки.
Шевелюра, борода.
Потерпи, казак, немножко –
Уморит тебя беда.

Напоит война, натешит,
Как аульская жена.
Принесёт тебе депеши
Из-за Терека она.

Письмецо прочесть не сможешь,
Под черкесским сургучом.
Чёрну голову положишь
Под ковровым чепраком.

 

 

Православный паломник путешествует
по православным обителям

В шапке, что боярин,
Борода седа.
«Мы же не татаре,
Детушки Христа».

Посох сучковатый;
Чист, а не монах…
«Барин тороватый,
Ящик на ногах…

Долго мы ходили
В разные места.
И везде любили
Господа Христа".

Весовщик передает ремесло
своему сыну

Бьются гирьки звонко,
Медной чаше внемлют.
От отца мальчонка
Ремесло приемлет.

Весованье всё же
Точная наука.
Тюки и рогожи,
Рыночная скука…

Эх, немного весит.
Эта жизня наша…
Всё уравновесят
На цепочках чаши.

 

Галантерейщик

Не крестьянин – не купец,
Благолепный продавец
МелочнОй галантереи –
В армячишке, как в ливрее;
Под баян сапог смазной;
И в цепочке золотой.

А штаны в казацкий напуск.
Меж кудрей пробор прямой.
Улыбнётся сикось-накось –
И замрёт, как половой.

«Мой товар галантерейный:
Тонкий хлопок, грубый лён –
И материи кисейной
Завалявшийся рулон.

А подтяжки – из артели,
А ажуры – для постели!..»


Ямщик

Во дублёной шубе в пол,
С бородой, в конфедератке,
Он, как колокол, тяжёл
И окладист для порядка.

«Где, ямщик, твой звонкий кнут,
Что каурую ожарит?»
"Под перины подоткнут…» –
И рукой в перчатке шарит.

«Где-то был он… поищу
За кладбищенской развилкой.
И в метели посвищу
Над ленивою кобылкой".

 

Молочница

Не звенят её бидоны –
Очень полны молока:
Коромысло, как дуга.
Колоколен слышны звоны…

А поэтова строка
Льнёт к молоденькой крестьянке.
Но куда ей до тальянки
Разбитного жениха!

У него в фуражке роза,
А глаза, как свечечки.
Ну а дальше? – только проза
Да молочны речечки.

Продавец металлических изделий

Бедный в городе – чудак,
А в родном селе – немножко.
На груди его продмаг:
Молотки, ножи и ложки.

Он торгует просто так.
Не берёт рубли – копейки…
Парень в городе – чудак,
А в деревне Нелупейке*

Он для девок – серебро
И железо скобяное.
Не болит в селе нутро
От недельного запоя.

____________

*Нелупейка - варёная "в мундире" картошка.

 

Точильщик

Крутит круг-веретено
РеменнАя сила.
Паутиновый станок –
Грубое точило.

Нажимает на педаль:
«Поточу ножи я!»
И глядит куда-то вдаль
За дома большия.

В объектив взглянуть пора,
На сухую вспышку…
Жись, точильная искра, –
Не хватить бы лишку!

По мотивам фотографий Вильяма Каррика

Выйду я на улочку –
А вокруг булыжник.
Прямо – крендель булочной,
А налево – "книжный".

На углу – французская
Старая кофейня…
Доля моя русская,
Мармелад желейный!

Встала я на площади
Продавать иголки.
У проезжей лошади
Шёлковая холка.

 

По мотивам Фотографий Вильяма Каррика

А проезжая карета –
Гофра кожаная.
Что-то ты, моя Анетта,
Заторможенная.

Эй, ямщик, притормози
У гостиницы.
Надоело колесить
За гостинцами.

На губах солёный груздь,
В плошке – трюфели.
Как же так Святую Русь
Мы продрюфили?

Монахиня

Словно в чёрной прОстыни
Замирает звук:
У неё апостольник,
А поверх – клобук.

Чёрная монахиня,
А душа бела.
Белое Евангелие
На краю стола.

Жизнь широкоскулая,
Лебедь на реке…
Давеча проснулась я
С образом в руке.

 

Женщины-бурлаки тянут плоты по Суре

По лесам потянулись туманы;
По низинам растаяли льды.
И мордовские женщины тянут
По весеннему Шуру плоты.

Вереницей бурлачек скуластых
Око камеры давней полно.
Бечевою обвязанных застит
Фотографии старой окно...

По Суре проплывает не скоро
Лес, в тяжёлых корявых плотах.
И бредут они – в ровных проборах
Или в чёрных и белых платках.

Две мордовские девушки у лубяной избушки

Две мордовки, словно кошки,
У избушки лубяной.
Та наряжена в кокошник,
Та – с простецкой головой.

Смотрят в дивное окошко
Темноватого стекла
Две мордовки, словно кошки,
Чуть поодаль от села.

Бродит лето, как в тумане;
Дремлют в доме лубяном:
Эта – в шитом сарафане,
Эта – в платье холстяном.

 

Стирка

Мордовочка прелестная,
Ушат так плосок твой! –
Не расплескай, любезная,
Водицы ключевой.

Колодезной, проточною
Прополощи бельё.
Лицо твоё молочное,
Несчастие моё.

Торговля с саней

Бабка с саней торговала
Мёдом и молоком.
Голову повязала,
В инее, платком.

С кружечки не напиться:
Вдарил бидон о лёд.
Вынула из тряпицы
Сало, как камень, мёд.

Сало – для обогрева,
Мёд, чтобы сладко спать.
А молоко – для девки,
Чтобы детей рожать.

Бабушка. По мотивом фотографий
Вильяма Каррика

Я – московский полукровка,
По родительской вине.
Бабка – русская мордовка,
Не сказала сказок мне.

В зимний вечер не сказала
О молочной, о реке.
Только что-то бормотала
На эрзянском языке.

Или, может, как мокшане, –
Кто расскажет мне теперь?
Унесли меня цыгане
Чёрным ходом через дверь…

И полвека пролетело…
Не пугает цыганом
Меня бабка то и дело,
Под лампадой вечерком.

 

«Двое пьют чай»

Без особенной причины,
На картонке, в те года,
Мужики сидят в овчинах
Дуя в блюдца иногда.

Круглый чайник из фарфора;
Самовар надул бока.
Два растрёпанных пробора,
Два промёрзших мужика.

И, застывши для порядку,
Чтоб в село доехать в срок,
Пьют вприкуску и вприглядку,
Экономя сахарок.

По мотивам фотографий Вильяма Каррика

Словно детство возвратится:
На углу под окнами –
Голосиста, будто птица,
А льняные локоны:

«Шоколады, мармелады,
Белое морожено!».
В подворотенке ребяты –
Уши отморожены.

Млеет старая Москва,
От мороза сонная…
Луковая голова.
Забубённая.

 

Продавец лепёшек.
Торговцы спичками.
Продавцы ножей.


В масло он макает хлеб,
Продаёт лепёшки.
С бородою, будто дед,
Лапотные ножки.

Горожанин никакой
Из него не вышел.
Колокольни чередой –
Одна другой выше.

Рассыпают медный звон,
По прилавку – гроши…
Не хотит нести урон
Продавец лепёшек.

А мальчишки на углу, –
Картузы по бровки, -
Хоронят суху искру
В спичечной головке.

«Спички серные сухи,
Вспыхивают ладно!
Сосчитаем медяки
В арочке прохладной!»

Два артельных на лотки,
Чтоб не ссохнуть с жиру,
Разложили тесаки
Разного ранжира.

Сталь булатная блестит,
А железо млеет…
Коровёнка замычит,
А коза заблеет.

Уберут парнишки хлам,
Соберут пожитки.
Побредут по кабакам
Потреблять напитки.

 

По мотивам фотографий Вильяма Каррика

Тары-бары-растабары.
Этот поезд на Казань.
А носильщики-татары
Разбрелись в такую рань.

Балаболят меж собою,
Словно близится беда.
И шипит, подкравшись, поезд:
"Кельманда" да "кельманда"*.

И в степной какой-то неге,
Покосясь на все бока,
Тарабарские телеги
Катят в средние века.

* иди сюда

Под впечатлением от фотографий Каррика

Прабабка Настя

Бабка Настя так стара!
Ничего она не знает.
Просыпается с утра
И с молитвы начинает. –

Заучила наизусть
Сельской девочкой-мордовкой.
А в глазах как будто грусть,
Словно ей в гостях неловко.

Бабка Настя чай не пьёт,
И не ест почти ни крошки.
Как она ещё живёт,
Тащит валеные ножки?

Появляется из мглы,
Уезжает с узелками –
Деревянные углы
Видеть детскими глазами.

 

Навеяно фотографиями Вильяма Каррика

Чёрный ход

Нашу дверку на накладку,
Чёрный ход – на крюк
Закрывали для порядка,
Мало ль что – а вдруг?

Где изъедены ступени
Каменной цингой,
Вдруг русалка на коленях
Приползёт нагой?

Или в полночь постучится
Смоляной цыган,
В полушубке, словно птица,
И мертвецки пьян?

Или, может быть, Рогожин,
Из былого сна,
Меж дверей просунет рожу
Цвета полотна?

Иль обиженный мещанин,
Наточив топор,
Красносельскими ночами
Внидет через двор?

Чёрным ходом, где перила,
Холодок ночной,
Тень прекрасная Леилы
Спорит с тишиной.

Очарует, заморочит,
Поцелует в раз;
Уведёт во чёрны ночи
Тёмным блеском глаз…

Чёрный ход зовёт и манит
Тех, что далеко,
В после-жизненном тумане –
Словно молоко.

И текут они из весей
И из городов
На ступени гулких лестниц,
В чёрный ход веков.

Но закрыта дверь тугая
На загнутый прут.
Постоят они, вздыхая, –
И назад бредут.


2020


ПохорОны

Похороны

 

Серобокая ворона,
Лапы чёрные, а клюв!..
Принимайте похорОны,
Трубы медные продув.

Маршик тянется по снегу
Меж берёзовых стволов.
Как не слушать человеку
Во гробу середь снегов!

Гроб, обитый крепом красным,
В мутной, чистой белизне:
Неужели всё напрасно –
И растает по весне?

 

 

Весна пришла

 

Всё растаяло, поплыло:
И лесистый островок,
И хрустальная могила –
Медвежачий теремок.

Полыньи в снегах зияют.
По реке сплошным плотом
Брёвна громкие пускают,
Тянут крючистым багром.

 

Новоселие

 

Оркестровы литавры,
Труба и барабан.
Грустны поэта лавры
И пуст его карман.

Особенно в эпоху,
Которой чуден свет.
Устроился неплохо
Среди снегов поэт.

Устроился и пишет
Опять, опять стихи…
Овечьих тапок тише
У времени шаги.

 

 

Перепел

 

Свиристели свиристели:
Успокоились метели,
Лес на дудке заиграл,
Балалаечкой поддал.

Скоморох запил намедни,
"Третий день не просыхат".
СвИстит перепел соседний
На берёзе, его брат.

Нет ни маковой росинки
У него во клюве-рту.
По коре бегут слезинки...
Дай-ка баночку найду.

 

Смола

 

Как печально в январе
Треск стоит в сухой коре!

Как янтарь молочно-белый,
И как сахаренный мёд,
По чешуйкам то и дело
Сверху вниз смола идёт.

Это чудной жизни тело
Проступает сквозь ледок.

Словно молодцам намёк.
Да и девушкам несмелым…

 

Глагол

 

Как же яблоко тяжёло,
И как тонок черенок!..
Подопру-ка ствол глагола,
Чтобы он упасть не мог.

Чтобы он не изогнулся,
Не пригнул плодов к земле.
Чтобы кроной раскачнулся
Он в лазурном хрустале.

 

Трубач

 

Вот надул он щёки,
Дунул сгоряча…
Меди вздох глубокий;
На ветру свеча.

На гранитном снеге,
Словно на меду.
А в котором веке?
А в каком саду?

 

Барабанщик

 

Серый заяц, ну как тебе спится
Среди лип? Не морковь тебе снится –
Барабана трескучая дрожь:
Миллионы свинцовых дробинок...
Или пара осенних осинок?
Или дом из натянутых кож?

 

Розы и лилии

 

Розы и лилии,
розы и лилии
тонкий твой стан оплетут,
словно с застёжкой
корсеты Сицилии,
стиснув на пару минут.

Милая девушка,
женщина славная,
мать-королева! Беда:
трон твой качается,
сон мой кончается,
хрупок, как корочка льда.

 

Не реквием

 

Конечно, форте и пиано,
Орган и скрипок толкотня.
Опять, опять, конечно, рано
Отход играют для меня.

ВольфгАнг с крахмальной головою:
Песцовый хвостик, чёрный бант…
Кто я теперь перед тобою? –
Словесной скуки музыкант?

Ни осеняющих глаголов,
Ни струн чарующих, ни крыл
В стихах, то грустных, то весёлых,
Я до небес не доносил.

 

Ель

 

Ель визжала под пилой,
В снег пыля: «Хочу домой!»
И макушкою мотала.
И потом она упала
Распушённым телом всем,
Зарываясь в снег совсем…

 

 

В песках

 

Не видал ещё Харон
Таких славных похорон:
Венки пёстрые и ленты.

А сырой земли клиенты –
В прочных цинковых гробах
Без окошечек, впотьмах.

"Трудно их перевозить
Через море-океаны.
Легче было б схоронить
Прямо там, в песках Афгана".

 

Бульба

 

В погреб постарИне
Любу поманю.
В тёмной домовине
Бульбу я храню.

Чтоб не прорастала
Синим черенком.
Чтоб не вспоминала
Девка о другом.

 

Лиловый шоколад

 

Артюры и Гогены!
Посыпан жемчужком
Ваш чёрный кофе пенный
И кофе с молоком.

Таинственную жижу
Вкусили вы едва –
И мигом из Парижу,
И сразу – острова.

Под пальмовые кровы,
В малиновый закат
Пить липкий и лиловый
Смертельный шоколад.

 

Александр Сергеич Пушкин

 

Александр Сергеич Пушкин,
Как же светишь ты порой
То завьюженной избушкой,
То печальною луной.

Как ты весело играешь
Во гудок на всю страну –
Что лампаду разжигаешь
Сине-красно-зелену!

 

Силыч

 

Образ старенькой церквушки
На пригорке у леска.
По дороге едет Пушкин;
Силыч смотрит с облучка.

Осеняет лоб и перси.
Ему барин: «Поезжай!».
В одной лапе – троеперстье,
А в другой туга вожжа.

 

Стежки

 

Сплетены стихи и судьбы
Не пеньковой бечевой…
Мне от строк светлее будет
По-закатною порой.

Как стежки по белой глади
Чистых девичьих тряпиц, –
Звоны струнные тетрадей,
Шелест жизненных страниц.

 

Без названия

 

Треугольным рукавом
Машут ели под снежком, –
Сыплют перловицы…

Нет, недаром мне лесок
Снится, снится, снится…

На ресницы иней лёг,
Зябко серебрится.

Снится, снится твой висок,
И не отоснится…

 

К галлам на обед

 

Поворачивай оглобли:
Едем к галлам на обед!
Там Пикассо в пасодобле
Поправляет свой берет.

Там Матиссовы фигуры
И Дега голубизна.
Ренуарова натура
До прекрасного крупна.

И кофейни, и беглянки
Из окна вниз головой.
И Гогена таитянки
Со слоновою стопой.

 

Пуазон

 

Проститутки Пикассо,
Маски, маски.
Я рассказываю всё
Сказки, сказки.

Про французскую возню
Чуть живую.
Про печальную мазню
Повествую.

Ой ты, прибыльный район
С фонарями!
Ах ты, синенький флакон
Со духами!

*Пуазон – яд (франц.)

 

СисИ

 

А Сиси на чердаках,
А Жози в подвале.
Их на масляных холстах
Мы видали.

Два мольберта – тот в углу,
Рядом этот.
Жемчуг-тело на полу
Неодето.

И жандармы и возок.
И мещане.
Во головке узелок
Со вещами.

 

 

Цибуля

 

Не Остап свинцову пулю
В красноватой кузне льёт.
Словно режет кто цибулю, –
Гоголь плачет и поёт.

Не сметана Бисаврюжья,
Не качалка-тарантас.
Хуторок за полночь вьюжит,
И горилку пьёт Тарас.

 

Лунный круг

 

Лик луны. Кружок туманный.
Синь-каракуль в небесах, –
Словно бархатный, желанный
Огонёк в твоих глазах.

Много время схоронило
Под сугробами сам-треть…
Жизнь – волшебная могила;
Сладко грезить-умереть.

 

Лепаж

 

Говорят, на Чёрной речке
В снегу ели, как овечки.
А под тихой толщей льда
Ходит синяя вода.

А в сугробе, а в сугробе
Проржавев за много лет,
Как труба в печной утробе,
Чуть дымится пистолет.

 

Наоборот

 

В лесной избушке, очень рано,
Сидела за столом Татьяна.
Вокруг ярился чудищ сонм.
Вошёл педант, не поражён.

Сказал: «Моя!» – и всё отребье
Затихло… Строф великолепье!

Татьяны образ дорогой!
Руси образчик вестовой.

Когда в поту морозны кони,
И ветер душу рассупонит.

 

Китеж

 

Вязы, словно вещи,
Вязаны узлом.
Китеж-город блещет
В озере лесном.

Башнями рябится,
Бьёт в колокола.
Солнце, как Жар-птица,
А лучи – крыла.

Окунётся в воду –
И шипит, как жар.
Множество народу –
Смердов и бояр.

На крылечко вышел
Огласить указ, –
Шапка башен выше,
Словно шило – глаз.

ДорогИ одежды;
Кичи да платки.
Куполами между
Ходят окуньки.

 

 

Козёл

 

На холмах зелёных – сёл
Чёрствые горбушки.
Примерещился козёл
Бабушке-старушке.

Чёрны ночи напролёт
Жалится и блеет.
Маслице старуха жжёт;
Крестится, робеет.

В огороде лебеда;
Заломило спину…
Гнуты роги, борода:
Экая скотина!

 

Спящая царевна

 

В хрустальной гробнице,
В прозрачном плену,
Клонило девицу-
Царевну ко сну.

И тихо уснула,
Зевнувши в рукав.
И сто лет минуло
На чудных часах.

И, стрелка за стрелкой,
Минуты спешат.
Холодные грелки
У ножек лежат…

А витязь с победой
В печальном седле
Всё едет и едет
С венцом на челе.

 

Губная гармошка

 

Ах, нудилка гармошка! для немца
Ты, как Моцарт волшебный, как Глюк!
Я сыграю тебе, моё сердце,
Миллион вечереющих фуг.

Урони золотые кудряшки
На погончик на мой, на плечо.
Отхлебну я из глинистой фляжки,
И сыграю ещё и ещё.

 

Противогаз

 

Славен у нас
Противогаз.

Душен окоп
Скушен приказ.

Стёклышко-глаз.
Стелется газ,

Пучит глаза,
Как стрекоза.

 

В поездах России

 

Высится над лесом
Купол золочён.
Туча мелким бесом;
Елки с двух сторон.

В поездах России
Стану отдыхать,
И стихи простые,
Помолясь, слагать.

 

Витязь

 

Попригнувшись к гриве, скачет
Витязь, кольцами одет –
Вот так чудная удача! –
Много дней и много лет.

Он к царевне поспешает.
Дремлет неженка в гробу.
Скачет мёртвый – потешает
Люд серьёзный и Судьбу.

 

Де Визе

 

Ах, морда в овсе
У тощей кобылы…
Робер де Визе,
Гитара уныла!

Гитара важна
И грифом, и лаком.
В груди тишина,
Проросшая злаком.

 

 

Европа

 

Плывёт Европа на быке,
Рулит рогами.
Стоит эскадра вдалеке
Под облаками.

Стоят, как груди, паруса,
Надувшись ветром.
Плывут за нею волоса
На километры...

 

Удильщик

 

Как зеркальце, он тащит
Подлещика из вод.
Тот жёлтый глаз таращит
И разевает рот.


Густой молокой полный,
Он валится в траву.
И жалится безмолвно,
Как люди, на судьбу.

 

Будёновец

 

По радуге не шатко
Качается-бежит
Волшебная лошадка,
Качалка-инвалид.

На ней – в "красноармейке"
И с сабелькой кривой,
Как по узкоколейке,
Несётся всадник мой.

Ему четыре года,
А может быть – все пять.
Хорошая погода,
На солнце благодать.

 

 

Там, где Девкины Бани...

 

Там, где Девкины Бани, часовня,
Мхом заросшая, в виде ворот...
И плоска-то она, и бескровна,
И народ сквозь неё не идёт.

Почерневшие бани закрыты,
Словно, в саже, кирпичная печь.
И меж них – не жива-не убита,
Тишина, потерявшая речь.

 

2019


Блок

1

 

Ходил он набережной длинной,
В дожде, печальный как никто.
На пальце перстень цвёл старинный,
И мокло длинное пальто.

Не губы изморось мочила…
Не на Неве, не на краю –
Тоска у сердца притаила
Свою блестящую змею.

 

2

 

Свет ночника, и в кабинете
В оправе фото на столе…
Грустней нет музыки на свете,
Нет слов печальней на Земле.

Поэт задумался. Уныло
Глаза окон замутнены.
И голос слышится с винила
У Петроградской стороны.

 

3

 

Пьеро в печальном балахоне,
В купальной шапочке, один.
Тебя за пуговицу тронет,
Редчайшая из Коломбин.

Покрутит, выпустит из ручки, –
И ты уж счастлив, ты уж рад!
И ты не так боишься взбучки,
И ты не ждёшь других наград.

 

4

 

Елагин мост

 

Всё, что не сбывалось прежде,
На мосту произойдёт.
Сани с полостью медвежьей,
Лошадей гнедых полёт.

И снега, и выси белы,
И рожок издалека…
Ах! – и счастье отлетело
С поцелуем на века.

 

5

 

У Любови Дмитревны пучок
Золотых волос великолепен!
На углу со скрипочкой сверчок
В старой мятой шляпе незаметен.

Из окна на улице видать
Угол штукатуренный, пивную…
Жить на Божьем свете благодать,
Прошлое Любовью именуя.

 

6

 

И опять рожок автомобиля,
Два огня, желтеющих сквозь мрак.
До собраний кожаных дожили,
До словесных войлочных атак.

Распахнись, шинели и кожанки,
Раскраснейся, красные платки!
Слушайте, прекрасные гражданки,
Комиссары, слушайте стихи!

 

7

 

Граммофон монотонно и гулко
Дует, жалится в раструб-трубу.
Чуть краснеет фонарь переулка,
И царевна уснула в гробу.

Снится бандерша ей завитая,
Штоф диванный, аи в хрустале…
А за стёклами ночь догорает,
И поэт исчезает во мгле.

 

8

 

            В голубой далёкой спаленке…

                          А. Блок

 

Димка

 

Умер крошка в тихой детской.
Всхлипнул ангел белокрыл.
С аккуратностью немецкой
Блок часы остановил.

Чтобы замерло, как море,
Как Нева под слоем льда,
Время-память, время-горе,
Непроточная вода.

 

2019

 

Стихи о Блоке

 

Блок

 

В квартиру, где лампа и книги,
И фото на круглом столе,
Приходит высокий и тихий,
И ночь в этот час на дворе.

На миг застывает у полок
И том раскрывает любой:
Мятежно в пылающих сёлах
И душно во мгле городской...

И роза алеет в петлице;
Весь в трубах соседний квартал...
– Молчите, живые страницы,
Я вас никогда не писал!..

И медленно лестничным маршем
Спускается в ночь и пургу,
И карлик, что времени старше,
Мелькает за ним на бегу.

 

2011


Голос Блока

 

Фонограф вздыхает глубОко
И тащит по воску иглу.
Я слышу шуршащего Блока,
И боль, и смятенье, и мглу.

Сквозь тьму леденящих пожарищ
Я вижу портрет на столе.
И – нет... Только слово «товарищ»
Шипит на далёкой игле...


Далёкой и странно недавней,
Как будто расстались вчера
Скрипучая ставня со ставней...

И нам расставаться пора.

 

2014

 

Блок в революционной толпе

 

Орфей в картузе и шинели
Бесцельно в кадре промелькнул.
Вокруг него менады пели
И трубный раздавался гул.

Лишь миг он смотрит светлым взглядом
В слепой оптический обман –
И улыбается менадам,
Ещё не замечая ран.

Но тирсы яростные мечут
Вакханки с сумрачных небес.
И верит в тягостные речи
И в шум бессмысленных чудес...

Но срок истёк – и он, толпою
Вакханок унесён хмельных,
Поёт отъятой головою
И в небо смотрит мимо них.

 

2015

 

Слуховое окошко

 

  «Я пилю слуховое окошко»
                А. Блок

О Шахматове скажем мы немножко:
Вот флигель, где поэт пилил окошко,
Дыша сосной, напрягши острый слух:
Где оловянный голосил петух;
Где плыли, воздух умащая, смолы.
А Блок пилил, надменный и весёлый,
Раздолью радуясь и ветру, и лучу…
Я тоже так, как наш поэт, хочу
Взять в руки сталь и, напрягая вены,
Пилить окно во флигеле, мгновенной
Предавшись радости, чтоб визги под пилой
Дышали жаром песни молодой,
И чтобы стружкой под рубанком ломкой
Закручивалась жизнь; и Незнакомки
Пел каблучок под узкою пятой.

 

2018


* * *


Есть на улице старой квартира,
Зелень лампы и письменный стол.
И за окнами тускло и сыро,
И канал безутешен и гол.

Рябь на нём ледяная – и судна
Привидение, хмарь, силуэт…
Угадать ли, представить – не трудно
Вас в плаще долгополом, поэт.

В жизни прежней, высокой, сутулой,
Вам уже не мерещатся сны:
Небеса корабельного гула,
Ледяные развалы весны…

Не начать эту песню сначала;
Ей напев неприличен простой…
И вуаль, что от мушек сияла,
Ледяною набухла водой.


2018


* * *


Вот это была пандемия:
Recurrens, завшивленный тиф!
Болталась в теплушках Россия
Дыханьем мороз натопив.


Шаталась по подворотням,
Орала под пьяный баян.
И вьюга срывала, в исподнем,
Бинты санитарские с ран…


В шинелишках офицеры
Штыки выставляли вперёд.
И грызся за «новую веру»,
Подполья мышиный народ.


Лишь сказочник с Офицерской*
Колол и оттаивал сны,
Покуда не умерло сердце
Под войлоком, взятым с войны.
_________________


*Блок

 

               * * *

Вечерний город затянуло;
Вокзал чернеющий промок.
И возвращается понуро
С войны в шинели длинной Блок.

В фуражке с маленькой кокардой
И в башлыке, как атаман,
Он схож с каким-то государством,
Где вечно – холод и туман…

Ямщик молчит во всю дорогу,
Глухой ворочаясь спиной…
И начинает понемногу
Поэт беседовать со мной.

 

2021

 

            * * *

Это инок ли Григорий,
Монастырь оставив свой,
С вьюгой уличною спорит
И с Варшавскою зимой?

Или Курбский, отщепенец
От царя и от людей?..
В соболях купец? Иль немец?
Или польский иудей?..

Нет: смущён и прям нежданно,
С шапки снег стряхнув, высок,
Из метельного тумана
На ступень вступает Блок.

Он по лестнице, в ознобе,
Настороженно бредёт.
На столе отца во гробе
Он увидит и найдёт…

Как же смерть преобразила
Равнодушные черты! –
Засветила, растопила
Воск последней красоты…

Гроб за пыльною завесой,
Ручки медные с боков…
Словно встанет вдруг профессор,
Отряхаясь от оков.

Словно к университету,
Как всегда, – пойдёт во тьму…
И сквозь вьюгу тень поэта
В след поклонится ему.

 

2021

 

                   * * *

 

Я видел фото Блока. Он в шинели,
Фуражке с фронта, с сигаретой: курит.
Дворняга жмётся тут же к сапогам.
А Блок не тот, величественно-юный,
Не в шапке с мехом – воротник каракуль,
И не студент в парадной белой форме,
В кудрях наивных, с ясными глазами;
Не в шляпе строгой, с нежными губами
На превосходно каменном лице:
Высокий Блок, холодною зимою,
Подавленный, растерянный, бездомный,
Пришедший, вероятно, с «чрезвычайки»:

«Нет, никого нельзя нам осуждать…»

Дырявя снег, прибившийся к поэту,
Косматый пёс у ног его толчётся.

 

2022

 

                    * * *

Есть сближенья во времени гулком,
У железных и тёмных путей:
И сутулым бредёт переулком
Блок в холодной фуражке своей.

В фронтовой долгополой шинели,
Ставший долгой разлукой, поэт –
Там, где окон в разрывах метели
Ничего не спасающий свет…

Не спасает калек и бездомных,
Прибывающих с фронта солдат, –
Ни в «купейных», по-царски укромных,
Ни в товарных, что низко гудят.

Не спасает он, свет желтоватый,
От сердечных увечий и ран…
Блок в понурой шинели солдата
Всё бредёт... И уходит в туман.

 

2022

 


Чердачок. Ольховский пересказ

1

 

А почти на чердачок
Чудо лестница вела.
Поднимался чувачок.
Дверь обитая была
Дерматином или кожей.
Дурачок кривился рожей.
А попозже, вслед за тем,
Лесенкою деревянной,
Поднимался дед Артем
Удалой походкой пьяной.
А потом ещё и Клавка
В пучке острая булавка,
А потом пришёл и я –
В одеянье из тряпья.

Стол накрыт, убога скатерть.
Все галдят, как на поминках.
Вдруг встаёт близняшек матерь:
В кружке – ровно половинка.
А потом встаёт за ней –
В чёрной рясе иерей,
И вослед за иереем –
Я – со кружкою моею...

Скажет всякий: что за бред?
А скажу я вам: поэт
Волен чушь нести любую,
Лишь бы слушал целый свет,
И жевала лошадь сбрую.

 

2

 

Продолжаю. Продолжая
Мой ольховский пересказ,
Я ничем не унижаю
Ни себя, ни умных вас.

Как почти на чердачок
Чудо лестница вела…
А под ней зудел сверчок,
А по ней девица шла.

Лестница – под потолок:
Чудо-бедность там жила.

Дверь обита дерматином,
Из него соломы пук.
"Пьянство крайнее – недуг,
Коль напился, как скотина.

Но немножко, но слегка…», -
Ели мысли дурака.

Ели-ели еле-еле,
По кусочку, по чуть-чуть:

«Разве что ли, в самом деле,
Мне в бутылку заглянуть?
Понемножечку, глазочком,
С расстановочкой в года…

И потом поставить точку.
С запятою. Навсегда".

 

3

 

Кто же жил на самом деле
Чуть пониже чердака?
Знаю: лучшие качели –
Паутина паука.

Он в углу, как мать, качает
Колыбельку из клубка,
Но никто не замечает
В восемь лапок паука.

Только пьяненький чеканщик
Молотком с утра стучит.
Да, пиджак снимая, банщик
Чаевыми позвенит.

Пауку в углу не тесно.
Голубями сыт чердак.
Профиль неженки прелестной
Появился просто так.

Он – на маленьком портрете:
Загляделся гитарист.
Нет прекраснее на свете
И задумчивей – актрис.

По плечам гитару гладит,
Ко всему, на всё готов…
И играет на закате
Красноватых вечеров.

 

4

 

Шутки шутками, друзья,
А сказать, конечно, надо.
Чудо лестница моя
Не стоит с библейской рядом.

Бледны, ангелы по ней
Не сбегают и не всходят.
Только старый иудей
Здесь со скрипкою проходит.

Он проходит на этаж,
Где с газетой ящик ржавый.
И сосед, как Бумбараш,
Про коней поёт гнусаво.

«Что ви знаете! Уже
Ни к чему такие звуки…»
На притихшем этаже,
На полвека от разлуки.

Миша старится горбун,
Скрипка девственная плачет.
Прилепился к раме вьюн:
К новоселью, не иначе.

 

5

 

Вот и новый чердачок.
Он уже не на Ольховке.
Это домик, как сморчок,
У трамвайной остановки.

И старик-лесовичок
Тут сложил свои обновки.

Правда, вместе с головой
На похмельной мостовой.

Но куда же я?.. От темы
Отступать мне не досуг.

Как пещера Вифлеема –
Открывается сундук.
Отпираются замочки:
Шубки, валенки ребят…

У неё в девичьих мочках
Две жемчужинки висят.

Как попала ты в квартиру
Коммунальную – сюда?

«Ах, меня поэта лира
Проносила сквозь года.

И порхала я по свету
Словно бабочка с цветка.
И пришла в квартиру эту
Я сквозь тёмные века».

Ну, живи себе... цветочек!
Как сказать, не знаю слов:
Покачай ещё у мочек
Пару дивных жемчужков.

 

6

 

Он ходил на Разгуляй,
С веником дубовым в баню,
Мой любимый дед Ляляй,
Голубой морозной ранью.

Мимо куполов литых,
Странно выпуклых на небе,
Мимо окон золотых,
Где жила царевна-лебедь.

С утра красила глаза,
С утра красила ресницы.
Егозила егоза
И летала, словно птицы.

Не настигнута стрелой
Пухлопопого амура.
И водила за собой
Медведя, схватив за шкуру.

Ой ты гой еси, медведь,
Как же странно мне стареть!
Старше деда я Ляляя.
Старше бабушки своей.
Не брожу по Разгуляю
И полвека не гоняю
На Ольховке голубей.

 

7

 

Скачет витязь на коне,
Сквозь пургу его не видно.
Потому обидно мне,
Мне поэтому обидно.

Скачет витязь до дверей,
И с коня он спрыгнул лихо.
И кольчугою своей
Прозвенел в пурге он тихо.

Молча в двери он вошёл,
По ступеням вверх стремится…
Заскрипел паркетом пол,
Выскочила половица.

"Долго, коротко ль скакал
Я, царевна, на лошадке…».
Тяжелу кольчугу снял
И на стул повесил шаткий.

«Эх, кольчужка коротка!» –
Шрам на шее от кинжала.
А царевна спит пока –
И из гроба не вставала.

 

8

 

Бабка Настя, бабка Настя
Не читает ни строки…
На неё окно таращит
Утром жёлтые белки.

Веки к вечеру краснеют
Близорукого окна.
И тогда стоит за нею
Отшумевшая война.

Тише маковой гремушки,
Меньше Вовки-малыша.

… В той церкве крестился Пушкин,
Тоже – русская душа…

Там, где вороны икали,
На деревьях, с высоты,
Фотографии в овале
Нет – и мраморной плиты.

Бабка Настя не читает:
Как мордва, она темна.
И берёзка подрастает
У еёнова окна.

 

9

 

И опять – чердак под крышей.
И чего тут только нет!
Рядом – голуби и мыши,
А в гнилом окошке – свет.
Этой гнили, этой пыли
Не видал я много лет.
И они меня забыли,
И о них забыл поэт.
Но сегодня ненароком,
Покосясь, как голубь, оком,
Вспомнил я с утра, к добру,
В пыль ушедшую глубоко
Тут лежащую «игру»:
Жесть «коробочки» хоккейной,
(С клюшкой ржавый хоккеист);
Облупившийся кофейник,
Пожелтевший нотный лист;
Глобус, на двое расколот,
Граммофонная труба;
Чашки – с ручкою осколок,
Будто вдовия судьба…
Карта разных полушарий,
Завалялась тут, черна
И по ней указкой шарит
Любопытная война…
Куклы маленькое тельце
Без пластмассовой руки.

Что случилось мне распеться
Виноваты чердаки.

 

10

 

Сложил Козаков удивительный дом,
Украсив лепниной оконной.
Голландскую печь оборудовал в нём,
Подпёр капителью колонной.

За крашеной дверью студентик живёт,
За той вон – служитель сатиры.
С утра до утра авторучку сосёт
Адепт переводческой лиры.

А в комнатке, что не дождётся гостей,
Измучил смычками
            внучка
            иудей.

Ромео в рубашку и галстук одетый,
В высотку, домой провожает Джульетту.

А дом Козакова окошком горит, –
Бульдозером сбит,
А почти не разрушен.
И снова Утесов попросится в душу
И песенку сладит с Эдит.

 

11

 

Бабка в беленьком платочке,
Словно дышит и не дышит;
Остановится на кочке
Траву палочкой колышет.

Там забился в уголок,
Клюквы красный уголёк.
А брусника-хохотушка –
Над листочком восковым…

Озаботится старушка,
Качнёт венчиком седым:

«Эх-хе-хех, святая Пятница! –
Дотянуться мудрено...

У Никитушки на Пятницком
Не бывала я давно».

 

12

 

Вьётся серенький снежок
У зимы на пяльцах,
Будто девичий стежок,
Жемчужок на пальце.

Постучусь к тебе домой,
Принесу, отрада,
Шарф шотландский голубой,
Плитку шоколада.

Рукавички из овцы –
Белая опушка.
Деду – баночку хамсы,
Габардин старушке.

Няне – чесучи отрез,
А отцу со братом
Чудо-лиру до небес –
Ангелов отраду.

А ещё тебе свою,
Милая синица,
Колыбельную спою:
С нею сладко спится.

 

13

 

Словно нитки, чистый шёлк,
И к лицу не клейкий, –
Это первый снег пошёл
У узкоколейки.

Словно злой Варвары креп,
Наконец, снежок окреп –
Стал, как наш Павлушка:
Худ, но жилистый притом –
Словно тянется винтом
Из пивнушки.

 

14

 

Кто, похожий на Буркова,
Вверх по лесенке плывёт?
Это вор-карманник Вова
К милой в пятницу идёт.

«Ах, устала я, устала,
От такого ремесла!»
Под глазами два фингала,
Венский стульчик у стола.

Ах, устала я, устала,
Вовка! ноченьки не сплю, –
От фингала до фингала
Выпить горькую люблю.

Жизнь моя честнее станет,
Вовка, честный вор, с тобой!
В потайном твоём кармане
Рубль водится живой!

Истрепалася обновка
От такого ремесла…»
На скатёрке поллитровка,
Венский стульчик у стола.

 

15

 

Что-то лает утробно,
Как часы с хрипотцой,
Этот пёс черно-злобный,
Прибежавший трусцой.

И заходится воем,
Будто гроб на столе.
Словно нас только двое
На холодной земле.

Он и я – всё, что будет –
И останется впрок…
Где же зданья и люди?
Где ольховский снежок?

 

16

 

«Вррраг» – кричит ворона злая,
Урр – довольны голубки.
Как икона раскладная
Храм, а главы высоки.

Огромадны, величавы,
До того, что в теле дрожь.
Ну как рухнут эти главы –
И костей не соберёшь!

Нет, не рухнут на страданье
Золотые купола:
Их на трепетные длани
Богородица взяла.

 

17

 

Три вокзала – вот так вид! –
Стены каменные, шпили.
Спал тележный инвалид,
А цыганки две просили.

Инвалид упал с колёс, –
Растеклась, дымится лужа.
А в пурге электровоз
Вперился глазами в стужу.

Плосок крашеный анфас,
Словно скулы азиата…
Что вокзал, как дом для нас,
Стужа, стужа виновата.

Лишь зимою сгоряча
Так гудят электровозы.
И дрезины, хохоча,
Ходят, пьяны и тверёзы.

 

18

 

Что такое чердачок?
Это домик по-над крышей.
Это свёрлышко-сверчок,
Под кроватью шорох мыший.

Там живёт один чудак.
Ах, люблю я дуралеев!
Арендует он чердак
У Глафиры с Тимофеем.

А Глафира-Тимофей
Спят у дворницких дверей…

А отсюда, а с вершины –
Море жести, черепиц.
Точки быстрые – машины
Точки медленные – птиц.

Ах, люблю я дуралеев!
Боже, нечего с них взять!
В кацавеечке теплее
Дыры-прорехи латать.

Шилом протыкать сапожным
Что из кожи: всё, что можно,
И иголочкой плясать,
Нить суровую навощив…

И простёгивать на ощупь,
Чтобы свет не выжигать.

Но чеканить! Но чеканить…
Листовую жесть долбить
Или медь любовно ранить,
Жёлтую латунь любить…

Ах, чеканка! Эх, чеканка!
Дурака души изнанка.

Тоже вроде бы чердак
Носит на плечах дурак.

 

2019


Богдан Хмельницкий

Средь хмельного и шумного пира
Обносили гостей ендовой,
И гудела колёсная лира.
Позабывши бунчук с булавой,
Старый гетман сидел, веселея,
В подкафтанье и вислых усах;
Зажигался, болезненно тлея,
Огонёк в атаманских глазах.
Извивалась османка змеёю,
Бросив в танце две чёрных косы.
И у гетмана, вдруг, чередою
Покатились две тёплых слезы.
«Вспоминайте хоть, братцы казаки,
Как в сраженьях дрожал басурман!
Не от нас ли бежали поляки,
В верной крови запачкав жупан?..
В стойле старится конь мой буланый;
В руки, ноги налили свинец…
Где жена моя верная, Анна?
Где сынок, удалой молодец?
Позовите скорей!.. Обманула
Меня вольная распря-война!..»
И на плиты с дубового стула
Он упал, не допивши вина.


Петербург

1

 

Нева широкая, как море,
Где вровень низких берегов
Адмиралтейский шпиль в просторе,
Как солнца луч меж облаков.

На лоне Финского залива,
Мысок задравши не слегка,
"Комета" стелется красиво,
Вспоров волнистые шелка.

Какая высь! Какие дали!..
С отцом, в свинцовую волну,
Мы здесь уключины шатали,
Как два карела в старину.

 

2

 

Привет, Чухляндия моя!
Царевна, спящая веками.
Треть века не являлся я
Перед закрытыми очами.

Перед гробницей ледяной
Невы, текущей подо льдами.
Перед карельскою сосной,
Перед дворцовыми садами.

Мороз над ухом не звенел,
Пришпоренный гусарской шпорой.
И стоймя ангел не летел
На камне в хрупкие просторы.

Зато летала мысль моя,
В затоны дикие, под своды…
И будто был с тобою я
Все эти ветреные годы.

 

3

 

На бережку Невы гранитном
Есть древний книжный магазин.
Сюда, позавтракав не сытно,
Повеса хаживал один.

По моде, в мягкой шляпе летней,
Слегка игрок, поэт притом,
Он к полке подходил соседней
И брал с неё, в перчатке, том.

Листал, презрительная мина
Являлась на арапский лик
В каморке чудной магазина –
Среди цветных гравюр и книг.

 

4

 

По ступенчатым холмам
Ходят люди золотые,
Уподоблены богам
Древнегреческой России.

Золотой Петродворец,
Приведеньем встал на глыбе.
И плывёт в один конец
Арион на умной рыбе…

 

5

 

Ой ты, чудо стрекоза
Над болотом допетровым!
Пня зелёные глаза
По нетронутым дубровам.

Ухнул Филин. Беготня
Лани, вспугнутой волками.
Рыболовная чухня
В утлой лодке над волнами…

 

6

 

Половодья кутерьма,
Наказание Господне!
Неспроста сошёл с ума –
Бродит с вечера в исподнем

Мира ложного изгой,
Жертва царственного гнева,
Увлекая за собой
    берег справа,
    берег слева.

 

7

 

«Всё, что нажито Петром,
Расточала лютеранка…»
Пушкин прозой и стихом
Пишет письма спозаранку.

Как легко они летят
На голубках двухполозных!
Как старушечьи галдят
Галки в крУжевах морозных!

 

8

 

Ворон, северный карел,
На сосну в раздумье сел,
Закартавил помаленьку.

У меня удел иной:
Каркнул-сел – и головой
Вниз – ступенька за ступенькой.

 

9

 

Как же жаль, что паруса исчезли
С глади вод!.. Над зеркалом волны
Небеса высокие облезли;
Берега и шпили чуть видны.

Император, медной птицы вроде,
Длань простёрши, надыбИл коня…
Катится Нева в свинцовой плоти,
Стелется; со мной – и без меня.

 

10

 

Чухоночка моя,
Дикарка светлоброва!
Озёрные края,
Лесистые покровы.
Берёза, как змея,
Сосна на камне белом.
А в речке полынья
С рыбачащим карелом.

 

11

 

Немцы отсюда сбежали.
Правда, вернулись потом:
Мёрзлым кольцом окружали
Ангела в небе с крестом.

Лающий тенор их грубый
Таял в метельной дали…
Детские саночки – трупы,
Куколок словно, везли.

 

12

 

Дивный город, моря ниже,
Как сказал поэт.
Берег дальний, плоски крыши,
В небе редкий свет…

Волны, словно дробь, отлиты
В кузне, из свинца.
О тебе поют пииты,
Песни без конца.

 

13

 

Город в сумерках растаял,
Невелик пока.
Заволнились горностаи,
Царские меха.

Ночь затихла. На полатях
Слышен шепоток:
«Подобрал тебя я, Катя,
Посередь дорог.

Будь верна! подолом длинным
Не виляя зря.
Присно, Катя-Катерина,
Ублажай царя!"

 

14

 

В мутных прорубях и скважинах,
Где петляли окуньки,
Соблюдя маршрут отлаженный,
Ходят льдины вдоль реки.

Режут островки и заводи,
Громыхают не шутя.
Петербург краснеет в западе,
Как подросшее дитя.

 

15

 

Как будто гром на небе ясном,
У конно-медного моста,
Сплавленьем льдов однообразным
Нева спросонок занята.

Как паладин ещё намедни,
Она, одетая во льды,
Несёт свои ночные бредни,
Как слитки ломкие воды.

 

16

 

Приказанья и наказы –
Офицеров, матерей…
Пересуды, пересказы
Милой родины моей.

Всё, что было, истомило;
Утомило всё, что есть.
И рожденье, и могила;
И бесславие, и честь.

 

17

 


Глухих лесов и глаз, и ухо,
Мордва волшебная и чудь!
Когда-нибудь, набравшись духа,
Я опишу вас. Как-нибудь…

Скажу пока: сметливы дети,
Вы наделили простотой
Стихи раздумчивые эти,
Между рыбалкой и волшбой.

 

18

 

Будто бы распорот,
Загремел поток.
Словно бы за ворот
Бросили ледок…

А на середине,
Отразясь в реке,
Волк плывёт на льдине,
Как на островке.

 

19

 

Сфинкс

 

Лай Хрисиппом не увлёкся,
Спит Эдип, далёк молвы.
А фиванский сфинкс разлёгся
На прибрежии Невы.

Между женских губ в граните
Он загадку притаил.
Далеко-далёко видит,
Хоть лишён орлиных крыл.

Хвост извилистый, как змеи,
Грузно туловище льва.
И, гудя, пред ним робеет
Судоходная Нева.

 

20

 

Тень Петра по переулкам
Ходит в полночь у реки.
Под дворцом булыжник гулкий
Истоптали сапоги.

Поворчавши, звякнет шпора,
Вспыхнув, орден залучит…
У чугунного забора
Песню пьяный закричит.

Всё утихло, слава Богу:
Ночь, сенат, колокола…
Тень на лунную дорогу
Тихо встала и пошла.

 

21

 

В Москве

 

Холодно в пекарне,
Не слыхать печи.
Дух стоит угарный,
Сухи калачи.

Луковки-вилочки
Превратились в прах.
Тесто в гнИлой бочке
Бродит на дрожжах.

Выходи на рынок,
Сашка-пекарёк!
Стоптанный ботинок
У тебя потёк.

Продавай за гроши
Али за рубли
Сыромятны кожи,
Гуси-хрустали.

С гусика водицей
На царя польёшь.
В кожану тряпицу
Рубль завернёшь.

 

22

 

На широкой площади Сената,
Над свинцовым зеркалом Невы
Растопырил пальцы император
И коня поставил на дыбы.

Моросит ли северная осень,
Между туч ли плавает луна, –
Мнится мне, что и меня уносят
Медные копыта скакуна.

 

23

 

Незнакомка

 

В чаше неба одичало
Лунный плавает желток.
И качает у причала
Глиссерок и катерок.

Шлюпку-ялик, плоскодонку
В яркой бликов полосе…
Увидал я Незнакомку
На мосту во всей красе.

Шляпка, глазки, губ розанчик;
Вечно хладная Нева…
Ей на ушко иностранчик
Шепчет подлые слова.

 

24

 

Примолкни, град полуантичный,
Осыпан царским серебром,
Где голос Клемент романтичной
Плывёт из окон над двором.

И Хиль в наивности недавней
Бодрит и холит голос свой…
А корабел самодержавный
Идёт на ботике Невой.

…Поёт Калинченко, как дышит,
Сняв со штатива микрофон.
А Петр музыки не слышит,
Тяжёло в думу погружён.


25


Словно в камере обскура,

Повинуясь парусам,

Тихо плавает гравюра

По гранитным берегам.


ДОмы каменные серы,

Небо низкое с утра.

Нидерланды новой веры –

Город резвого Петра...


Всё, чем грезили когда-то,

Возвращается порой...

А на шпиле – блик фрегата,

Дальний чёлн сторожевой.


Со мной играет Пушкин

О наш кудрявый эфиоп!

 

О наш кудрявый эфиоп
С душой отечественно-пылкой!
С твоею книжкой лягу ль в гроб,
Как горький пьяница – с бутылкой?

За пышной скатертью стола
Пируют Моцарт и Сальери…
Не будь в искусстве доли зла,
Как наши б жизни оскудели!

Когда бы Пётр не казнил –
А над стрельцами слёзы лил,
А те б его сказнили славу, –
О Пушкин! Ты б не сочинил
Великолепную «Полтаву»!

 

2020

 

Со мной играет Пушкин

 

/полудетская фантазия/


Пахнет в школе намокшим паркетом;
Коридоры уходят во мглу…
Я играю с кудрявым поэтом,
По паркету пуская юлу.

Профиль, как дуновенье Эола;
Жеребёнка арабского нос:
Засмеялся мальчишка весёлый
Озорно – и нежданно подрос…

Бакенбарды украсили скулы…
Коридоры снега замели…
Лишь стоит наподобие гула
Тенорок полудетский вдали.

 

2021

 

Портрет А.С.Пушкина

 

Причуды скульпторов и портретистов:
Одних – писать отъявленных артистов,
Других – ваять циклопов и громил.
Но не объём поэтам нашим мил.
Пускай не велико изображенье,
Но если в нём дыханье и движенье,
В чертах – душа, застывшая на миг,
Тогда – натуры целостней двойник.

Один такой портрет передо мною,
Малоизвестной писанный рукою
Линёва, живописца; и на нём
Закатным бледным обведён лучом
Поэта облик: чуть зеленоватый
Стеклянный взгляд с какою-то утратой
Внутри себя, устало пухлый рот
И бакенбард редеющий обвод…

Как тот волчок замучен и затравлен
Ребятами – не так ли клеветой
Он здесь разбит – и заживо ославлен,
Но примирён с палитрой золотой?..

Любимца муз Кипренский романтичный
Создал на живописном полотне.
Но этот образ так приятен мне
Поэзией, для музы непривычной.

 

2018


       У кн. Юсупова

 

Приснится Пушкин моложавый
Среди Архангельской листвы,
И липок сонная держава
Едва ли будет с ним на «Вы».

И сам хозяин именитый,
В халате толстом и туфлях,
Увидит парк полузабытый
И рожь зелёную в полях.

Увидит вязы – и Кановы
Оживший мрамор дорогой.
Пойдёт, вздохнёт: «ничто не ново!»,
И старческой махнёт рукой.

 

2019


                  * * *

Писать всю ночь пером гусиным
Не хватит никаких чернил!…
Перемешал я крепки вина
И жён задумчивых любил…

Ах, Пушкин, за мои огрехи,
Когда прилягу налегке,
И Смерть потреплет по щеке, –
Ужо мне будет на орехи!


2022


                  * * *

Печальных дев, разбивших вазу,
Фонтанов, утра веселей, –
Я не видал, увы, ни разу
Среди Архангельских аллей.

Не приезжал ко мне в изгнанье
Друг: колокольчик не звучал;
И на крыльцо морозной ранью
В рубашке я не выбегал.

Со мною царь не вёл беседу,
Превознося мой ум и слог.
И нищеты унылой беды
Я так переносить не мог.

И клеветы, и осужденья,
Когда оставил Аполлон.
И муз утихли песнопенья,
И черни вой со всех сторон.


2022


   


Слуги и господа

Пьеса-феерия из отдельных, связанных главным героем, сценок.

По мотивам Гевары и Лесажа.

 

 

Доктор Альвар Санградо                                           1.
или Жестокий Экспериментатор

Доктор (сам с собой)

Готовить снадобья, мой друг,
Для исцеления – полдела.
И потому прошу я слуг
Моё лекарство выпить смело.
Но слабы люди в наши дни,
Тем паче слуги: мрут они.
От насморка и от простуды,
Опустошив мои сосуды.
Ах, без слуги я не могу.
Пошли, Создатель, мне слугу!

Стук в дверь. Входит Фабрисио.

Фабрисио (с поклоном)

Пришёл я к вам из Сарагосы,
Благословен Вальядолид!
О, вас, сеньор, смутил мой вид!
Предвидя долгие расспросы,
Спешу я их опередить,
Всё по порядку объяснить:
Как достают себе бродяги
Камзолы, епанчи и шпаги.

Доктор

Изволь, поведай о себе.

Фабрисио

Возрос в приличной я семье.
Но сиротою круглой рано
Остался я – и дядя мой,
Лиценциат, сухой рукой
Ввёл в дом меня, напротив храма.

Доктор (под нос)

Да ты, приятель - сирота!..
Дела мои пойдут тогда
Неплохо…

Фабрисио

            Дядя мой почтенный,
Меня наукам обучив,
Однажды молвил мне степенно:
Слезу на рясу уронив:
«Ступай дорогой, что поуже,
Широкой к Богу не ходи!»
И затянув мошну потуже,
Прижал меня к сухой груди.
В пути невзгоды поджидали;
Повсюду люди обмануть
Неискушённого желали.
И, как кошель мой, облегчали
Мой неширокий к Богу путь.
Дукаты кончились так скоро,
Что и моргнуть я не успел.
И вот, служу я у сеньора,
Мой университет сгорел –
И честь, и шапка бакалавра,
И ждут меня другие лавры.
А кто виной тому – вопрос? –
Карьера лошаку под хвост.
Так вот, служу… Приходит время,
Хозяин мой сапог свой в стремя –
И ускакал (велась война) –
Жена, прекрасная Камила,
День-ночь в слезах: «ах, муж мой милый!
Осталась я совсем одна!".
Позвольте, пересохло в горле…

Доктор

Позволю: выпей-ка, мой друг.

(Фабрисио пьёт. Доктор себе под нос)

Лекарство действует не вдруг,
И помогать должно без боли…

Фабрисио

Так дальше слушайте… ко сну
Меня, сеньор, с дороги клонит…
Так я про верную жену:
Камила чести не уронит.
Хоть муж её давно убит, –
Камила (зевает) верность сохранит… (падает)

Доктор

Уснул и этот, боже мой!
Как без слуги прожить на свете?
Вот время! Слабы слуги эти!
И этот, видно, не герой.


 

Мануэла де Сандоваль                         2.
или
Благочестивая вдова


Вдова

Мой друг, готов ли ты к причастью?
Читал молитвы? Пост держал?
Ты худ и бледен: это счастье!

Фабрисио (под нос)

Чуть богу душу не отдал…
Три дня без хлеба, но водою
Кропила вдовушка меня.

Вдова

Беда, мой милый, коль душою
Ты не готов…

Фабрисио

            Уже три дня
Как не вкушал я даже хлеба –
Одни молитвы да псалмы…

Вдова

Вкушать еду не вправе мы,
Пока не разрешит нам Небо;
Однако, пинту в день воды
Без страха выпиваешь ты:
Стыдись, Фабрисио, и снова
Тебя зажжёт молитвы слово.

Фабрисио

Как не стыдиться, госпожа?
(под нос)
Так стыдно мне, что вон душа.

Вдова

К тому же, надо осторожней
Со свечками: чем меньше жжёшь,
Тем вероятней: к вере Божьей
Без ослепления придёшь.
Душа из мрачного засилья
Страстей, пороков, суеты,
Обрящет свет, а значит, крылья…
Фабрисио, согласен ты?

Фабрисио

Я, госпожа, согласен с вами,
Но провалился мой живот…

Вдова

Готов ли подтвердить делами
То, что из уст твоих идёт?

Фабрисио

Готов, готов…

Вдова

            Тогда в дорогу –
Священник ждёт у алтаря.

Фабрисио

Иду… Ах, дурно, е-ей богу (падает)

Вдова (молитвенно воздев глаза)

Он приготовился не зря.


 

Капитан Торбельино                    3.                        
или Влюблённый Грубиян

Сцена первая

Утро. Неубранная комната.

Капитан

Любезный, черт тебя дери,
Иди сюда, да стой по стойке!
Воды холодной набери,
Неси скорей, да дай настойки.
(кладёт ладонь на лоб)

Фабрисио

Сию минуту, господин:
Возьму салфетку, миг один!
(приносит таз, кувшин и рюмку. Хозяин умывается,
затем выпивает рюмку)

Угодно ль?..

Капитан

            Вольно! Ну, теперь,
Хочу я знать, зачем и кто ты.
Молчать! Отставить! Марш за дверь!
Стоять! (икает) Замучила икота.
Ну, начинай, приятель, врать!

Фабрисио

Сеньор, не знаю, что сказать…
Я – сирота, воспитан дядей;
Когда достиг я нужных лет…

Капитан

Молчать! По форме!

Фабрисио

            Бога ради…
Отправлен в университет
Вот еду в полдень по дороге
Лошак плетётся кое как,
Вдруг, вижу: шляпа, в ней пятак,
И слышу голосок: убогий,
Страдающий под бузиной,
Ко мне взывает: помогите,
Сеньор, гинею положите
В убор сей бедный головной!
А сам пищаль навёл и целит
Мне в лоб… И денежки сгорели,
А с ними должность и диплом,
И шапка с кисточкой притом.

Капитан

Отставить! Вот, теперь известно,
Что ты за гусь такой, любезный…
А знаешь, дело есть одно…
Учёный ты, а я давно
Хочу, ага, одну сеньору
Обворожить стихами. Впору
Тебе стихи слагать? (Фабрисио утвердительно кивает головой) Добро:
Беру тебя я в услуженье,
Но чтоб с тебя – стихосложенье,
С меня же, в меру, серебро.
Теперь ступай, готовь куплеты:
Сегодня в полночь, при луне,
Внимать сеньора будет мне,
Пищаль мне в глотку, три мушкета!

(Фабрисио уходит) 


Сцена вторая

Ночной, с запахом цветущего апельсина и луною, сад.

Фабрисио

Зачем, сеньор, меня вы взяли
С собой?

Капитан

        Брат, петь я не горазд,
Нет слуха, хоть отменен бас.

Фабрисио

Ах, мне и петь вы приказали?

Капитан

Молчать! На месте! Запевай!
Вон на балкон она выходит…

(Фабрисио играет вступление на мандолине)

Менсия

Алонсо, словно ангел водит
Пером по струнам, словно рай
Сошёл на землю с дивным садом,
С луной и нежным ароматом
Лимона, розы в лепестках…

Капитан (слуге)

Чтоб не остаться в дураках,
Нам уносить кирасы надо
Или скорей достать клинки…
Ах, ты!.. (увидев в темноте силуэт)

Алонсо (выхватывает рапиру)

            Держитесь, "дураки"!

(капитан и Алонсо сражаются)

Менсия

Постойте, хватит, шпаги в ножны!
Такие жертвы невозможны!
Любовь, сеньоры, не война –
Не крови требует она;
Её утраты сладки, слёзы
Светлы – и нежные, как розы,
Прикосновения: клинки
Для нежных ушек так громки!
Алонсо, кончим дело пиром!
Благочестивый капитан,
А это кто под смоквой там?

Капитан

Слуга мой, пусть почиет с миром…


 

Донья Мерхелина                                  4.
или Находчивая дуэнья

Персонажи:

Донна Мерхелина, жена доктора дона Мускада.
Мелансия, новая дуэнья донны Мерхелины.
Фабрисио, молодой человек.

Сцена первая

Мерхелина

Ну что ж, Мелансия, конечно
Следить вы будете за мной,
Но я скажу чистосердечно:
Не буду верной я женой.
Старик надеется напрасно –
Люблю Фабрисио я страстно,
И вот вам будет мой совет:
Своей сеньоре не мешайте!
Ну, что мне скажете? Решайте,
А то наделаю я бед,
Дуэнья, строгая не в меру!
(под нос)
Она похожа на химеру…

Дуэнья

Не беспокойтесь, госпожа!
Строга дуэнья только с виду:
Есть у Мелансии душа,
Хоть глубоко она зарыта;
Но целомудреннее то,
Что не видал вовек никто.
К тому же, выгода вернее,
Когда любви служу вдвойне я:
Себе и мужу, и жене,
А значит, госпожа – втройне.

Мерхелина

Тогда, Мелансия, о главном:
Желаю встречи я давно
С Фабрисио…

Дуэнья

            Ну вот и славно!
Уж это утром решено.
Послала я свою старуху
Позвать Фабрисио; по слуху,
Он смел – и будет к вам в полночь…

Мерхелина

Узнали вы, как мне помочь…
Но как, Мелансия? Откуда?

Дуэнья

Дуэньи должность такова –
Всё знать вперёд хозяев…

Мерхелина

            Чудо…

Дуэнья

Но прежде дело, а слова –
Потом, потом (машет рукой). Теперь о главном:
Там, где пупырышки у фавна,
У мужа вашего, вот тут (приставляет два пальца ко лбу)
Рога знатней произрастут.

Мерхелина

(в растерянности) Рога…До полночи, Дуэнья,
Как мне дожить? Вот разве пенье? (берёт лютню, поёт)

Дремлет розовый гранат,
Спит лимон благоуханный.
Ты приходишь в тёмный сад,
Мой единственно желанный.

Ночь темна, бледны черты;
На плечах моих мантилья, –
Не тревожься, друг мой, ты:
Рядом, рядом Иннесилья.

Сдёрни чёрный свой платок
С щёк, лицо освобождая.
В губы милой, как в цветок,
Поцелуй любви вливая.  

Сцена вторая

Ночь у ворот дома дона Мускада.
Фабрисио крадётся в темноте, подходит к воротам.
Подавая условный знак, мяукает.

Видать, напутала старуха (мяукает громче)
Все спят; ни слуха и ни духа…
Никто не вышел, вот дела…
Ах, как же докторша мила!
Какая стать, какие формы!
А голосок, прошу покорно! (мяукает совсем громко)

Силуэт из темноты

Ах ты котище! Стой на месте!
Тебя научит благочестью
Булыжник – станешь ты, монах, (поднимает с земли камень)
Тогда по кошкам бегать!.. (бросает камень с размаху)

Фабрисио

            Ах!..
 (хватается за голову и падает без чувств)


 

Дон Алонсо де ла Фуэнте                           5.

 

Дон Алонсо де ла Фуэнте, сочинитель.
Фабрисио, его слуга.

Дон Алонсо

Скажи, Фабрисио, на милость,
Ну что с тобою приключилось,
Что ты последние три дня
Так кисло смотришь на меня?
Или бобы мои не сытны,
Или дела неблаговидны?
Или, быть может, за гроши
Служить не хочешь от души?
Скажи мне, что тебя печалит?
Но только улыбнись вначале!

Фабрисио (улыбаясь)

Сеньор, имея лёгкий нрав,
Слуга ваш, впрочем, не лукав;
Лгать верным слугам не пристало…
С чего ж начать?

Дон Алонсо

            Начни с начала.

Фабрисио

Ну слушайте, сеньор поэт:
Когда мне было восемь лет,
Отца лишился я; и с горя
Мать заболела и слегла,
И встать потом уж не смогла,
Страдая от жестокой хвори.
Вот как-то после ночи раз –
Бессонной и ужасной ночи,
Мне говорит: «Мой близок час,
Кто мне навек закроет очи?
Лиценциата позови:
Хочу уйти я по закону,
А по дороге попроси
У коробейника лимона:
И мне скорее принеси…»
Пришёл, скрестил священник руки,
А мать без сил уж: пить да пить:
«Забыл, сынок, лимон купить?..»
И отошла, в жару и муке…
С тех пор три целых дня в году
Себе я места не найду,
Как будто с Господом в разлуке,
И мучит жажда, как в аду,
Ни есть, ни дрыхнуть я не в силе –
Как кислотой меня облили…
Но только минут эти дни –
Мне странно: были ли они?

Дон Алонсо

Занятно, а скорее даже –
Печально, а ещё верней:
Не тяжела твоя поклажа
Из трёх в году коротких дней.
Они одно напоминанье,
О том, как к ближним состраданье
Душа испытывать должна.
Не только на одре болезни,
А и в рождённой в муках песне,
Подобной действию вина.

 (берёт гитару и поёт)

Донна с талией осиной –
Красный веер, чёрный взгляд.
На одре же – голубиный
Странно бел её наряд.

Нет ни веера, ни взора,
Ни подвязок, ни колец.
Лишь перчатка командора
И с иконкой поставец.

 

 

 

Донна Эскудилья                               6.
или Кот в мешке



Сцена первая


Донна Эскудилья, пожилая домовладелица,
в прошлом трактирщица.
Фабрисио, её слуга.



Донна Эскудилья (одна)



Уф! Уф! Какая полнотелость!
Сесть на диету захотелось
И похудеть; куда там, брат!
Так всякий терпит, кто богат.
Несчастный падает со стула –
Гляди-ка, как его раздуло!
Пятнадцать рябчиков за раз
Намедни съел сеньор Мендас,
Малаги выпил три бочонка…
Диета вред! Диета яд! –
Врачи напрасно говорят,
Что от вина болит печёнка,
А утром потроха горят…
Эй, плут Фабрисио, малаги
Подай сюда из винной фляги,
Что там, в шкафу, да поскорей! –
Тебя послал мне Асмодей.



Фабрисио



Сию минуту!



Донна Эскудилья



Поспешай!



Фабрисио



Бегу, сеньора, ног не чуя!
(под нос)
Так, душу тучную врачуя,
Немудрено попасть мне в рай.
Несу-у-у, несу-у… (ставит перед ней кружку с вином,
сеньора пьёт)



Эскудилья



Другое дело…
Уф! чуть душа не отлетела.
Богатым быть тяжёлый труд.
Поверь, Фабрисио, на слово.
Счастливчик – певчего зовут,
И подмастерье, и портного, -
Всех тех, кто денег не нажил,
И не порвал на этом жил…
Его сундук не тронут воры,
Там сбережения его (показывает пальцем на потолок)



Фабрисио



Кто сверх нужды нажил, сеньора!
Тот не имеет ничего…



Фабрисио



Ты прав. Но к делу: за служенье
Хочу тебя вознаградить.
То есть тебя, в вознагражденье,
В мешок с деньгами посадить.
Разбогатеешь ты ужасно,
А чтоб сидел ты не напрасно,
Дукаты будешь охранять
В мешке завязанном – от воров –
И госпожу свою, сеньору,
Приятным словом поминать.



Фабрисио



Зачем же лезть в мешок мне?



Донна Эскудилья



Пфу-ты...
Ограбить воры захотят –
Мешок развяжут, а оттуда
Мушкет заряженный



Фабрисио



Вот чудо!
(под нос)
Видать, она сошла с ума…

(вслух)
Кто это выдумал?!



Донна Эскудилья



Сама.



Сцена вторая



Первый вор



Свети сюда, Туфля, – скорее!
Мешок! А в нём, видать, гинеи…
(пытается поднять)
Тяжёл…



Второй вор



Ну что же делать нам?
Развяжем, с горем пополам
Набьём карманы, завтра снова
Вернёмся…



Первый вор



Завтраки к чертям!
Вали на плечи мне!.. Готово.
Пусть лазит в окна лишний раз –
За пышным задом дон Мендас!



Второй вор



Ты прав, сеньор Буена Гарра:
Спины своя не ломит тара.



Буна Гарра выбрасывает мешок из окна.
Слышен короткий вскрик, за которым наступает тишина.
Напуганные воры спрыгивают на мостовую и, хромая, разбегаются.
Мешок остаётся лежать на мостовой.

 

 

 

 

Коварный бес                                         7.
Или поцелуй Инессы



Ночь. Чердак. Фабрисио с лампой в руке входит в дверь.



Ого! Чего тут только нет!
Реторты, циркули, квадранты,
Рисунки солнца и планет,
Две сферы, глобусы-гиганты,
Бумаги стопки – и таблиц,
И ветры с выраженьем лиц…
Хозяин мой – алхимик, видно,
Таит под маской благовидной
Своё лицо и ремесло:
Вокруг всё пестики и ступы…
Видать, ему не повезло –
Раз кормит слуг мякиной грубой,
Исправно, через год-другой,
Их отправляя на покой…
Известно всем: к богатству тяга –
Скорей проклятья зло, чем благо.
Забыл про то хозяин мой:
Песок он моет золотой!..



А-пщхи!



Фабрисио (испугавшись)



Кто там чихнул?..



Бес (из колбы)



Не бойся!
Я – не разбойник, успокойся.
Уж больно жидкость щиплет нос.



Фабрисио



Кто ты?



Бес



Я – бес.



Фабрисио



Но вот вопрос:
Как ты попал сюда, под пробку?



Бес



Хозяин твой в сию похлёбку
Меня упрятал колдовством
И уговором вероломным…
Дон Триакеро – враг мой кровный.
Возьми квадрант – разбей стекло,
Освободи благого беса!
Всю жизнь мне, друг мой, не везло:
Прожил я век без интереса…
Разбей же колбу! Отплачу
Тебе за это – не шучу!



Фабрисио (придя в себя, разбивает колбу.
Бес падает со стола на пол, но тут же встаёт на копытца)



Б-р-р-р (встряхивается, как мокрая кошка)
Весь затёк: сосуд постылый!
Скажу тебе, Фабрисьо милый,
Никчемно это ремесло:
Ибо алхимия есть зло.
Один обман и ослепленье.
Нет чтобы чёрта попросить
И я ему в одно мгновенье
Сумел бы золота намыть.
Но он трудом желает тяжким
Добыть насущный хлеб, бедняжка…
Мне жаль его, хоть он мне враг!
Ну, ты, я вижу, не дурак,
Коль выпустил на волю беса!..
Но жизнь пуста без интереса.
А интерес твой знаю я:
Инесса милая твоя,
Сегодня ночью из окошка,
Как господа её уснут,
Даст знак тебе зажжённой плошкой…
Счастливых, друг, тебе минут!
Да лестницу возьми складную,
Чтоб лилию сорвать ночную…
Привет, мой друг, я полетел:
Скопилось за год столько дел! (улетает в окно)



Сцена вторая



Ночь. Луна. Фабрисио крадётся к дому сеньора Мембрильо
со складной лестницей под мышкой. В тёмном окне появляется
Инесса с горящей лампой в руке.



Фабрисио



Инесса, милая, Инесса!
Не зря послушался я беса.
Видать, лукавый не соврал
И слово данное сдержал.



Инесса (услышав звук шагов, тихо)



Кто там?..



Фабрисио



Не бойтесь, дорогая!
Слуга ваш, лилия ночная!



Инесса



Ах, ах! Проснутся господа!



Фабрисио



Но поцелуй один тогда, -
Всего один, один невинный… (влезает по лестнице,
Хочет поцеловать Инессу, тянется губами к её губкам)



Инесса



Ах, ах! Проснутся господа!..



Фабрисио



Один, один! Ах чёрт! Куда?!
(лестница медленно складывается и Фабрисио падает
на мостовую и замирает)

 

 

 

Дон Паскудильо                                 8.
или драматург от дьявола



Фабрисио



Который месяц я не сплю,
Ночами слышно мне сквозь стену:
Скрипит, похоже на петлю,
Перо хозяйское – и сцены
Разыгрывает сам с собой
Влюблённый в страсти мой герой.
То жжёт наложниц надоевших,
Тюрбан на лысину надев,
То слуг, три месяца не евших,
Хоронит, плача на распев,
То в пленных целится из лука,
То короля на эшафот,
Набросив чёрный плащ, ведёт,
А я не сплю – такая мука!
И про себя кричу к утру:
"Паяц, заканчивай игру!"



Драматург



Слуга! Иди сюда, да пива
Подай! Не то сейчас засну;
Неделю гнёт меня ко сну,
Усталость, праздна и ленива,
А мне не терпится успеть
И ... на лаврах умереть,
Напрасно ль мрут мои герои?
Напрасно ль штабелями их
Кладу у стен ... Трои
Или в волнах топлю, живых?
Горит колдунья, рубят вору
Ту руку, что привыкла красть…
Я удавил бы и суфлёра,
За пьянство, чтоб ему пропасть!
Хлеб драмы чёрен, чёрств и горек,
Вино кроваво, кровь суха…
Сегодня в ночь одной сеньоре
Я дал лекарство от греха –
Руками праведной подруги –
Флакончик яда, на досуге…
И что же? – грешною жила,
А мученицей умерла.
Вот так, приятель мой сердечный:
Что ни скажи, а драма вечна!
Так что там с пивом? Ну скорей
Неси сюда его, злодей!



Фабрисио



Несу, несу, дон Паскудильо!



Драматург



Я б и тебе подрезал крылья.
Но мне сегодня недосуг
Птиц потрошить и резать слуг.



 

Ишмаэль Перес                                           9.

Или совестливый часовщик

 

Фабрисио

 

Хозяин мой, каноник Блас,

Принять покорно просит вас

В починку часики стенные;

Застряли стрелки кружевные:

Хотели в вечность перейти,

Да замерли на полпути,

Уже не слушаясь завода –

Тому предлог какого рода,

Не ведает каноник мой:

За здравье петь? За упокой?

 

Ишмаэль (вставляя в глаз монокль)

 

Сейчас посмотрим и подкрутим,

Подвинтим – часики пойдут.

Что вам сказать? Часы, что люди:

Им в душу лезть – напрасный труд.

Не может ключик Ишмаэля

Вернуть им юность, в самом деле;

Износ детали дело швах,

Но подлатать возможно тело.

За то еврей берётся смело,

Не будь дождливою Пейсах!

 

Фабрисио

 

Так значит, вам я оставляю

Часы?..

 

Ишмаэль

 

            Нет, нет, я подлатаю

При вас, сеньор. Один дукат

Всего один, попасть мне в ад!

 

Фабрисио

 

Сеньор сказал, после починки.

 

Ишмаэль

 

Ну ладно. Заменю пружинки,

Сменю колёсик-шестерню

И молоточек заменю.

Всего дукат, прошу не много:

Врачующий боится Б(о)га!

А что хозяин твой, здоров?

 

Фабрисио

 

Ах, он не любит докторов.

Сижу ночами у постели,

Горшок и воду подаю,

Раз десять за ночь – сам не пью,

Не ем не сплю: всё это вредно;

Твердит каноник мне всегда:

«Всё это, сын мой, суета»,

А этим временем бесследно

С большого блюда для гостей

Уже, как тени, исчезают

Пулярка, рябчики за ней,

И кролик сзади их толкает

Кувшином крепкого вина…

(под нос)

Да, не здоров хозяин, верно

Его утроба не полна,

И от того он дрыхнет скверно.

 

Ишмаэль

 

Привет ему передавай.

Я знал его почти с пелёнок.

Тогда Ревеку Мордыхай

Назвал Луизою спросонок,

А та в отместку, вот дела! –

От альгвасила понесла…

Вот, ходят. Всё уже как надо,

Чтоб не дождаться мне дуката!

 

(Фабрисио расплачивается)

 

 

 

 

 

Хуан Кампанарио                                         10.

или друг детства

 

Питейный дом. Фабрисио и его товарищ

Сидят за столом с горящей тускло плошкой

за кувшином вина.

 

Фабрисио

 

Ну, брат Хуан, здоровы будем! (пьют)

Клянусь, не грех хорошим людям

За кружкой встретиться вина.

Да будет жизнь твоя полна,

Как то гончарное изделье –

Что нас спасает от безделья!

Давно ль приятель к нам в Мадрид?

Что Сарагоса? что Ла Сео?

Всё так же к вечеру звонит

Храм Дель Пилар, Святая Дева?!

Внутри поёт, весь в белом, хор,

И два юнца безусых рядом

Как ангелки, потупив взор,

Выводят мирные рулады;

Гремит под куполом орган;

И это мы с тобой, Хуан…

 

Хуан

 

Да, друг Фабрисио, минуло

То время… время Вельзевула

Пришло нежданно – и вино

Со мною дружится одно.

Но прав философ: в мире тесно–

Тем паче, тесен и Мадрид:

И вот передо мной сидит,

Друг детства, друг поры чудесной, (пьёт)

Со мною пьёт и говорит…

А помнишь юную Луису,

О коей томно ты вздыхал?

Смущаясь, взглядом провожал? –

Её степенный граф Фулиса,

К себе на содержанье взял.

Она теперь…

 

Фабрисио

 

                  Мой друг, довольно

Звонить в кастрюлю с колокольни!

Скажи мне, служишь у кого?

И тут добился ли чего?

 

Хуан

 

Увы, мне нечего итожить…

Мой аккуратный господин.

Намажет на ночь кремом рожу,

И спит в подусниках, один.

На чуб накрутит папильотки,

Натянет митенки; из водки

Наложит на виски компресс –

Забаву ветреных грандесс,

И спит до света сном младенца,

Скрутив тюрбан из полотенца…

Ну, словом, друг мой, франт и фат.

А что не так – я виноват.

Но ты, Фабрисио, с Фортуной,

Дружил с поры, я помню, юной:

Луиса выбрала тебя…

 

Фабрисио

 

Свои желания любя…

Но это к лучшему, наверно…

Служу с полгода я примерно

В семье бесчисленной судьи,

В ней, окромя коррехидора, –

Борзых, тощающая свора,

Жена, почтенная сеньора

И дети – чаянье семьи.

А мать над чадами своими

Орлицей вьётся, дышит ими,

Желанье ловит, каждый взгляд

Сопливых… орлят.

А сам судья – такая рожа! –

Мурашки бегают по коже!

Что твой бандит? – В сравненьи с ним

Мигель Удавка – херувим.

 

Хуан

 

Кого Фортуна не трепала,

Тот в нашей жизни смыслит мало.

Порой ливрея тяжелей

Слуге, чем стражнику кираса.

Спаси их, Боже, от ливрей,

Как от чумы или проказы!

Пусть им чуть больше повезло,

Но поменяемся местами

Когда-нибудь всему на зло

Мы со своими господами.

 

Фабрисио

 

И то, Хуан…

 

                    (Занавес)

 

Конец апреля – начало мая 2019


Снова апрель разбросал свои почки...

                   *  *  *

Снова апрель разбросал свои почки,
Клеек, речист, желторот…

...Вденет серёжки в жемчужные мочки,
Косу в пучок завернёт.

Мимо пройдёт, как мгновения, тая,
Вспыхнув на пару минут,
Волосы чуткой рукой поправляя,
Тяжкий и шёлковый жгут.


Итальянская баллада. Части 24 - 34

                * * *

 

Где тополя листву смежили
Под дымкой неба золотой,
Где, восторгаясь, мы прожили
Весь век художнический свой.

Где в сини, цвета терракота,
Кирпичный купол вознесён,
Где материнскою заботой
Глаза подёрнуты мадонн.

Куда стремилась тень поэта,
Надежды сладостной полна.
Где старика-анахорета
Жива душа погребена:

Где в гулкой церкви Санта-Кроче
Темнеет мрамор-саркофаг...
Там всё увидел я воочью
Глазами уличных зевак.

И тех, что в Медичи капелле
Весь век парят на потолке.
И Амадея, в самом деле,
С тетрадью нотною в руке.

 

      Савонарола


Ночной Флоренцией, угрюмо,
В дрожащем мраке при кострах,
Полунемой-полубезумный,
Идёт сторонкою монах.
Ни ночь, ни утро; спозаранку
Кричит петух, ещё во сне…
Как в капюшоне итальянка,
Не озираясь, при луне,
Спешит с любовного свиданья, –
Так с праведных кострищ чернец
Идёт, минуя стены, зданья,
И в храм заходит наконец.
Как тёмен купол Брунеллески,
Где разместит через года
Вазари красочные фрески
С картиной Страшного Суда!..
«Господь, склони к молитве ухо!
Избавь от скверны и греха!..»
Святые смотрят свысока,
А он, похожий на старуху,
Целует носом хладный пол…
Встаёт... Как шаг его тяжёл!
Одетый в грубую сутану;
Глаза блестят; и в темноте
Христос, обмякший на кресте,
Не смотрит под ноги тирану.

 

  Казнь трёх монахов

Темно на площади старинной;
Холмы синеются вдали…
На перекладине единой
Три в узел стянутых петли.

Палач по доскам эшафота
Проходится туда-сюда.
Толпа сердитая народа
Картиной казни занята.

Кустарь в охапке хворост тащит,
Насыпал пороху другой...
Палач прилаживает ящик,
На прочность пробует ногой...

Летите после удушенья,
Живые души, в небеса,
Покуда хвороста круженье
Вам опаляет волоса!

Бродите томно облаками
В сутанах грубых горних стран,
Вон там, за синими холмами,
Где небо словно океан.           

 

  Блок в Сполето

Холмами Умбрия одета;
На небе облачко, как свет…
Какую песню о Сполето
Слагает севера поэт!

Где греет каменное тело
Под небом Rocca на холме,
Он о Марии загорелой
Поёт и бредит в тишине.

Жара… Расстёгнута рубашка.
И он растроганно притом
Глядит, как весело монашка
Трусит на муле босиком.

 

   Durante deli Alighieri

В сине-багровой жакаранды
Зелено-солнечных краях
Писал стихи свои Дуранте
На милой родины камнях.

В литую медь звонили церкви,
Рябя горячим кирпичом.
Как сладко рукописи меркли
Под парусиновым плащом!

Потом – чужбина, где могила
Мирской volgare* пресекла.
И Беатриче приходила
И утешала как могла.

* простонародная речь, язык

 

    Бенвенуто

Луна, Флоренции обуза,
Лежит на башне тяжело,
Покуда чистит аркебузу
Создатель нимфы Фонтенбло.
Какая низость в самом деле
Забавы ради и на спор
В голубку утреннюю целить,
Посеребрившую простор.
Потом волшебно, как живые,
Лепить фигурки восковые
И фавнов в злате отливать,
Двуличье украшая Рима,
Иль скупость хладного Козимо
С мужицкой дерзостью встречать.
Потом, разгорячась в пирушке,
В обидчика, не видя зла,
Во время резвой заварушки
Вонзить стилет из-за угла…
Лететь из города стрелою,
Прощенье папы получить.
Лукавца юного порою
За кротость щедро одарить...
Тяжки темница и гинея,
И зуд дворцовый по часам.
Но много, много тяжелее
Из всех невзгод себе ты сам.
Не потому ль над пьяццой сонной,
За кудри, бронзовый Персей
Снимает голову с Горгоны,
Чертами схожую с своей?

 

  Публий Овидий Назон

Из поздних варварских времён,
Раздвинув грубые полотна,
Опасной ссылкой удручён,
Назон вздыхает благородно.

И все он письма написал,
И все он песни убаюкал;
Любви он лёгкую познал
И жизни горькую науку.

Где пленных варваров вели
И гордый Рим трубил победу, –
Иные стены вознесли –
Иные праздники и беды.

...Рожок гарольдовый трубил
И лютня лепетала песню…
И души Вирус неизвестный
Косой наточенной косил.

 

                * * *

 

Порой утешен или взвинчен
Я мглой Италии опять…
Пора о ветреном да Винчи
Стихи небрежные писать.
Скажу, однако, я заране:
Вечерю Тайную в Милане
Он не закончил: лик Христа
Ему давался не спроста, –
Писал Вазари, словно охал,
Воспоминания свои,
И как-то вечером растрогал
Блажные гусельки мои.
Звучат они, в приличной лени,
О том о сем – и между сим –
Как Возрожденья острый гений
Творил, едва ли уследим.
Он кистью опытною краски
С водой и воздухом мешал.
И поразительные глазки
На полотне отображал.
Он усадил свою Джоконду
В пейзажа хрупкую ротонду
И губ ей кончики поднял.
Но не закончил юной монны
Он восхитительный портрет:
Какие там ещё законы? –
Для гения законов нет!
С холстов снимаются покровы –
Сияют лики новизной…

Пусть подберёт Вазари новый
Слова, оброненные мной!

 

    Гоголь в Риме

 

С самим собою не лукавя
И ощущая Рим как дом,
Мешает Гоголь православье
С холёным папским ремеслом.

В салоне у Волконской сидя,
Глядит в окно который год:
Мицкевич из собора выйдет,
Жуковский мимо проплывёт…

И итальянка на подножку
Коляски, вдруг, поставит ножку:
Прощально хлопком зашурша:

И плавный скрип исчезнет где-то
Среди времён… и у поэта
Слезой наполнится душа.

 

     Заключение

 

Прощайте, чопорные фрязи!
Полу-ваятели Руси…
Повсюду каменные вязи,
И барельеф везде висит.

Послам Флоренции не рада,
Там, где кирпичная ограда,
Кутафья башенка Кремля...

В гостях соскучился и я,
По Адриатике гуляя,
Чужие земли прославляя…
Чем хуже родина моя?

Вот, возвращаюсь полегоньку
И отвыкаю потихоньку
От саркофагов, базилик,
Давидов, оперных глаголов,
Гондол, тиар, стоящих колом,
Безграмотных Челлини книг;
От хищно роющих вандалов,
От заносящихся клинков
И от багряных кардиналов,
И от Дурантовых стихов.
Пора! На родине хочу я
Найти приют счастливый свой,
Где душу старина врачует,
Как колокол вечеровой.

 

2019 – 2020 гг.


Итальянская баллада. Части 12- 23

12

 

В безродной времени пустыне,
У синих Фьезоле холмов
Сыграю вам на мандолине
Мотив не песен, но стихов.

Или – на лютне с алым бантом,
С ладонью, тянущей струну.
Тогда припомню я Дуранте,
И над изгнанником взгрустну.

Поэт! ты создан для чужбины.
Не видит родина ни зги.
И топчут певчие терцины
Толпы нелепой сапоги.

А там опять сдувает пены
Сирокко с жарких облаков.
И дремлют пинии Равенны
Под лютню сонную веков.

 

13

 

Неоглушительное море
И душного сирокко шквал.
Здесь вероломный Теодорих
Покоя, может быть, искал.
Здесь Данте среди пиний хвойных,
Вдыхая воздух неспокойный,
Терцины райские слагал.
Равенна! Буду жив доколе, –
Пребудешь в песнях ты моих!
Мои стихи, как пиниоли,
На соснах вспыхнут голубых.
Задуют хвойные метели
И море донесётся шум
Туда, где бродит Алигьери
В плаще, ссутулившись от дум.

 

14

 

Равенна! Долгое терпенье
Присуще старым временам.
Торопится стихотворенье,
Как тот никенианин в храм.
Там чередуются фигуры
Святых раскрашенных, царей.
А я спешу писать с натуры:
Строка тем лучше, чем скорей.
Я вижу: в стрельчатую прорезь
Проник уже кровавый свет,
Как меч, отточенный на совесть…
Твори историю, поэт!
Пусть очи вытравило горе
Разъятой варваром стране!
Сюда явился Теодорих,
И бледен лик его в луне.
Пир замирительный рисует
Она палитрой золотой.
И Одоакру указует
На лучший кубок гостевой.
Равенны равные владыки,
Союз ваш расчленить пора! –
И тот, кто был из вас – Великий,
С ключицы рубит до бедра.
И Одоакр в кровавой луже.
И в бойню превратился ужин…

 

15

 

Campanile di Giotto

Поднимемся на кампанилу
Тяжёлой лестницей – по ней
Порой синьора восходила;
Четыре сотни ступеней
Считали стражники, клинками
Бряцая; бряцая ключами
Взбирался падре… Кардинал
На колокольню вряд ли лазил…
Зато звонарь сюда взбегал,
И мощный колокол проказил,
Качая стонущий металл.

Ну что ж, Флоренция видна
Тут из бифория-окна, –
Как на ладони великана:
Крыш черепичных терракот.
И чёрных птиц внизу полёт –
Как чай спитой на дне стакана.

Ах, Джотто! Ярус за тобой –
Законный первый ярус твой
Украшен готики лепниной;
Как в арках стрельчатых окна –
Святые, бледные от сна,
Как бы сошедшие с картины.

 

16

 

В тени квадратных базилик,
Под небом розовым Тосканы,
Лицом невзрачен, невелик,
Ходил он, дерзкий, как титаны, –
Жилец размеченных высот,
Лесов строительных изгнанник.
Горел на небе терракот:
И плавал купол-многогранник,
Покрыв кольчугой золотой
Плеча как воин вдохновенный.
И кирпича поток живой
Летел к подножиям Вселенной...
Филиппо, рвением твоим
Жива Флоренция поныне.
С злачёной главки херувим
Глядит на Фьезоле пустыни.
Он дунул в дудочку – холмы
Вдали печально засинели…
И в небе отыскали мы
Им обронённые синели.

 

17

 

Как гулок Гефсиманский сад!
На синеве ночной, в Скровеньи,
Краснея, факелы чадят,
Как будто вспыхнув на мгновенье.
Христа по-братски приобнял
И тянет губы, словно рыба…
Как будто ангел начертал –
Часовня высится, как глыба,
Залита лунным молоком.

Две тени движутся тайком.
Одна другой:
            «Ну, здравствуй, друже!
Всё это было так давно!..»

"Да, братец, выпито вино,
И съеден наш последний ужин».

А был ты, Джотто, веселей…»
«Ах, Данте, были мы моложе».

«Моложе, верно… Ну так что же?»
«Была рука и кисть верней!»

И обнялись они и скрылись.
И так исчезли – как явились.

 

18

 

Рыбный рынок на пристани

Героев бранные заслуги,
Оливы, лавры мирных дней, –
Пера затейного досуги.
Но моря шум всего чудней.
А там надуты, словно вата,
Гонимы, будто облака,
Ветрила быстрые фрегата,
В лазурь скользящие века…
На пристани мешки и тюки,
В бочонках чешуя и йод…
В жилетке драной однорукий
То мелочь клянчит, то поёт.
Темнея, рыб лоснятся спины,
Играют зеркалом бока…
На реях свёрнуты холстины,
Как в спальне Грации шелка…
Они от пут освободятся,
Падут, набычатся – и вот,
В далёкой дали убелятся, –
И рынок в дымке пропадёт.

 

19

 

          Александре Галицкой

Рябит Ареццо кирпичом,
Желтеет гладкими домами.
Ему и век наш нипочём
Под матовыми небесами.

И башни, втиснуты в дома,
Стоят, как шахматные туры.
А переулочком сама
Спешит проезжая Лаура.

И пирамиды тополей
Здесь к небу тянутся смелей.
Тут призрак лиственницы жаркой,

Там с фрески ангелы тайком
Играют с лютней и смычком,
А из окна глядит Петрарка.

 

20

 

В Перудже

Над аркой мост между домами,
За бок прихваченный вьюном.
Под сводом, по ступенькам с вами
Мы вниз по улице пройдём.

Вот домик жёлтый в три аршина
Вон башня плоская – вдали.
Здесь с Рафаэлем Перуджино
Хоть раз, быть может, да прошли…

А может, лишь в артели ветхой,
Где холст олифили нередко,
И пахло маслом, – лишь на миг,

Во время строгого огляда
Для двух-трёх слов случались рядом
Учитель там – и ученик.

 

21

 

Лежат холмы, смежая взор,
И отдыхают в дымке синей.
Хуциев, русский режиссёр
Гостит на вилле у Феллини.
Ему Джульетта подаёт
Супы густые, словно мёд,
И пасту с острою приправой.
Потом по имени зовёт –
И улыбается лукаво:
«Марлен – не странно ли? Оно,
Как флейта женственная – имя…»
И вальс играют, как в кино…
Глазами совьими своими
Следит Феллини, как в окне
За тополями вечер тает…
И вальс несётся в вышине,
И трубы медные играют.
Скользит по доскам золотым,
Как с гномом, с маленьким, седым,
Мазина, кукла-недотрога.
Но дайте, дайте ей трубу –
И снова выдует судьбу
И улыбнётся на дорогу.

 

22

 

Я забирался своевольно
В чужие страны и года.
Но и своих у нас довольно
Героев всюду и всегда.
Чапаев, Чкалов… или Бродский –
Поэт Венеции златой…
Режим похерив идиотский,
Он цвёл под южною звездой.
С утра он плавал на гондоле
И слушал пение гребца.
А может, щёлкал он пиноли,
А может, хныкал без конца
На жарких струнах мандолины,
Во «Флориане» вечер длинный
Транжиря, словно гонорар, –
Уже не млад, ещё не стар…
Но нет, я права не имею
Догадки строить: по летам
Мне факты собирать вернее –
И стих готовый выдать вам.
Портрет, навек запечатлённый…
Так, знают все: поэт влюблённый
Хоть раз под окнами стоял
И, под хмельком, хоть не испанец,
Выкручивал ногами танец –
И образ нежный выкликал:
Сойди, сойди!» – и как там было? –
«Ах, я боюсь, идальго милый!..»
Но Райкин Райкиным, а нам
Не сладок смех по временам.

 

23

 

Тоскана, сонная на вид;
Холмы, синеющие дали…
Стоит на площади Давид
В какой-то сумрачной печали.

Ему бы радоваться здесь...
А он, повергший великана,
Молчит весь день и вечер весь,
И всю-то ночь, и утром рано…

Не мил ему петуший крик
Селений дальних за холмами.
Челлини сумрачный двойник
Возник перед его очами.

Медуза в бронзовой руке
Прикрыла на минуту веки,
Чтобы в грядущем далеке
Не ожил юноша вовеки.

Чтобы, лучащее тепло,
Из мышц и мрамора творенье
В моих стихах не ожило
Хоть на короткое мгновенье.

 

(продолжение следует)


2019 - 2020 гг.


Итальянская баллада. Части 1-11

1

 

Дух юга, вспыльчивый и гордый,
Простонародностью упёртый, –
Как в грудь насмешника клинок.
Хочу хотя бы пару строк
Я здесь оставить для порядка.
Так школьник яркую закладку
Кладет, как прозвенит звонок.
Так старый дед, лаская внука,
Не помнит, что такое скука:
А было! – было ли когда?
Так вот, я начал, господа:
Повествование – докука,
Но извинение – года.

Однажды… Ох уж это слово!
Оно зажечь всегда готово
Огнём оплошные сердца –
И те, под дудку игреца,
Смежив ресницы, словно мыши,
Бредут, ступая кошки тише…

Давно, в Италии моей,
Где Арно в зеркале зыбей
Прибрежною ветлою водит,
Где в небе плавает орёл,
А между гор цветущий дол
С фиалкой лилию выводит,
Где город шумен, а базар
Блистает рыбою морскою;
Святые с крытой головою
Сложив ладони, стоя спят –
И с камня под ноги глядят...
Вот хор запел, как падре, строгий
Орган дохнул в свои струи…
Вдоль узких улиц люд убогий
Волочит вервия свои.

Арба, гружёная тюками,
То винограда янтарями
Корзина лозная полна.
А то – ослица под мехами,
А то – купецкая жена.

Веранда каменного дома.
В лимонной изгороди – донна,
По шейку белую в луне.
Ах, как же не хватает мне
Тепла Флоренции знакомой
В сырой и серой стороне!
Где снега нет давно, а в доме
Сердечный царствует мороз.
И грелка мне осталась, кроме
Дель арте-стариковских слёз.

 

2

 

Когда луна – златое скудо,
Зажжёт ночные облачка,
Сюда бежит невесть откуда
Моя влюблённая строка.
Она, опасной «змейкой» млея,
Вкруг Саломеи смуглой шеи,
Виясь, врезается в неё, –
Мгновенье – голова её
По лунным плитам покатилась,
Скача, окровавляя их.
Но через миг остановилась,
В шелках запутавшись своих.

Тиха Флоренция ночная.
С холмов лаванды аромат
Течёт; селена золотая
Не щурит свой кошачий взгляд.
Как будто призрак осторожный,
Собор туманится пустой,
В саду лимоновом – треножник
С боголюбивой головой.
А на веранде душной млея,
Стоит Тосканы Саломея,
Просунув меж перил мысок,
Раскинув летний веерок.

Не осуждай меня уж очень,
Читатель, критик дорогой!
Я сам попал под чары ночи,
Лимонной льющейся рекой,
В саду, где смоква тяжелеет
И брызжет цедрой апельсин...
Не забывай, что я один
С Евтерпой дикою своею.
Куда она – туда и я.
И в этом вся вина моя.

 

3

 

Луна на небе. В добрый час!
Медузу глупую запутав,
Снимает голову с плеча
Ей сын любимый Бенвенуто.

От времени позеленев,
Он дивом бронзовым кичится.
А голова, забыв про гнев,
Висит, как стреляная птица.

О, сколько времени прошло –
И скольких покосила Злая!..
Слегка насуплено чело,
Увы, не радость выражая…

Клинок окрасился едва
И кровь, шипя, оледенела, –
В руке, взметнулась голова,
Легко отъятая от тела.

 

4

 

В угоду Грации моей, –
Её не менее невинных,
В темнице, собственных детей
Не пожирает Уголино.
Луна не бродит по камням
Изъеденного мглою пола.
Лишь поступь слышится моя –
Насторожённого глагола.
Решётка в маленьком окне,
Где свет проходит, как в тоннеле.
И граф рассказывает мне,
Как было всё на самом деле.
Расселись дети по углам,
А младшие озорничают.
И на виске у графа шрам,
Пятном запекшийся, зияет.
Подеста Пизы, командор,
Угрюмо опускает взор:
«Бессмертна клевета людская!
Хоть семь веков уж надо мной,
Как холм могильный насыпной, –
Она по-прежнему живая».

И тут… Скажу я, господа,
Что автор не оригинален:
Вас ждёт всё то же: как всегда
Конец истории банален.
Луна зашла на небесах.
Когда рассеялось виденье,
Мне душу жгли его глаза
Ещё какое-то мгновенье.

 

 

5

 

Видали ль лучшего артиста,
Чем месяц в тучках – нам и вам?
Под ним влюблённый Джамбаттиста
К рабыни розовым губам,
Воображеньем приникая
И жарко к сердцу прижимая
Прекрасный призрак, видел, ах! –
Блик на эбеновых плечах.

Под ним любовник из Вероны,
(Или с Британских островов?)
Внимал словам своей мадонны
Почти не разбирая слов;
И только ночи ароматы
Да на плече её луна,
Да колотушки стук за садом...
"Джульетта! Где ты?" – тишина.

А говорят, во тьме лимонной
(Что ни случается порой?)
Старик стоит перед "Мадонной"
С седой завитой бородой.
Нависли брови; словно пламя,
В морщинах просветлённый лик.
Чем не доволен ты, старик?
"Когда-то верными глазами.
Теперь, как филин, я ослеп,
И мастерская мне – мой склеп".
Как звать тебя? "Зови, как хочешь".
И каждый раз, махнув рукой,
Уходит в бледный сумрак ночи
Старик, с завитой бородой.

 

6

 

Во флорентийских кабаках
Испанцы храбрые гуляют.
Кичась перчатками в перстнях,
Вино Тасканы попивают.

Сок виноградный, как смола,
А пенится белее снега.
Вдруг, негритянка у стола,
С кувшином, смотрит на Диего.

И капитан поднял лицо,
В усах закрученных на диво:
"Возьми, красавица кольцо!
Как ночь, томна ты и ленива..."

Явили тут, как говорят,
Уста эбеновой Минервы:
Жемчужин крупных стройный ряд
И дёсен розовые перлы.

Идёт за нею капитан
И видит шею и тюрбан.

 

 

7

 

А вот ещё. Не скажем втуне,
Что в этот лунный ночи час,
Купает Марк в ночной лагуне
"Свой золотой иконостас".

Бока и башни лунным светом,
Залиты: словно майский мёд...
Тень петербургского поэта
Пустынной площадью идёт.

Под фонарями ночи жаркой
Она печальна и длинна...
На раку каменного Марка
Глядит задумчиво луна.

А гроб, под тушами свиными,
Опять на палубе ночной.
Над ним небесная пустыня
С печальной спутницей – луной.

 

8

 

Луна. Хорошенькое дело!
Пускай ущербна, пусть кругла, –
Она порядком надоела,
Как все небесные тела.
Приятна ночь жасминным духом,
Стекло коптящим фонарём,
Но день – как музыка для слуха:
Я очарован шумным днём.
Под небом палево-лазурным,
Расставив кадки и лотки,
Волнится рынок морем бурным
Под грузом крабов и трески.
Гудит, шевелится и блещет,
Водя то мордой, то хвостом,
И слизью глянцевой трепещет,
Грудясь ленивым серебром.
Вот рак клешнёю угрожает,
Вот рыба с мордою быка.
Вот тело камбала пластает.
А вот, морского гребешка,
Китайским веером, ракушка;
Вот устриц скользкая гора;
Макрели выпуклая тушка,
Как бы клинок из серебра.
А вот, и рыбы неизвестной,
Как будто им в орбитах тесно, –
Навыкат красные зрачки,
А жабры, как жабо испанца,
А хвост – змеи во время танца;
И зубы иглы и крючки.

А вот, пришёл и встал в сторонке
Подросток с углем и картонкой.
Портреты с рыб снимает он.
Рисует чудищ невозможных,
Их диким видом увлечён.
Потом уходит осторожно…
Мальчишке этому взрослеть
Резец поможет терпеливый.
И он заставит мрамор петь…

Мне рынок нравится крикливый!
Я сам в восторге и тоске,
В плену у рыбы пучеглазой.
И острым стило по доске
Мой помутнённый водит разум.
Всё нечисть чудится ему,
Как чудилась Буонарроти:
Глубин высвечивает тьму
Осклабившейся рыбы вроде.
Удильщик этот с фонарём –
Вдруг гаснет, вспыхнув на мгновенье.
Но поздно: мы уже вдвоём:
Я и моё стихотворенье.

 

9

 

О Рим, куда ж без Колизея!
В гробу не спит Веспасиан.
И Тит кадильницу не греет, –
И не струится фимиам.
Что освящать? Твой остов праздный
Свернулся каменным хребтом,
И сто глазниц дугообразных
Тебя усеяли кругом.
Арена публики не просит;
Клинков не бряцает металл.
К устам Сенида не подносит
Вином наполненный фиал.
Тебя штурмуют днём туристы,
А ночью выплывет луна.
И свет таинственный и чистый
На камни долго льёт она.

А там, в луне наполовину,
Согнул, от страха съежась, спину
Военный, шпагу уронив.
Над ним блеснул кинжал как будто…
Вдруг, ветра налетел порыв,
Развеяв призраки в минуту.
И хохот бесов: «Бенвенуто,
Ты не довольно отомстил:
Убить за брата – слишком мало!»
И тот: «Сто тысяч раз убил:
Сто тысяч колющих кинжалов
В затылок жертвы я вонзил.
Сто тысяч лун мне помогало –
Светило фонарём своим».

И словно ночь захохотала, –
И бесы скрылись вместе с ним.

 

10

 

Часовня заревом задета.
Канал зацвёл и обмелел.
Здесь мрачноватый Тинторетто
Среди апостолов сидел.
Здесь нежно-пламенный Вечелльо
Как бы смычком виолончели
Писал, как музыку, холсты…
Здесь побывал разок и ты,
Прямой «создатель Ватикана».
Да что! на стульях «Флориана»
Здесь Бродский сиживал порой,
Борясь с похмельною хандрой,
Кивая носом несоветским
На фоне лунного окна.
Здесь Гёте кофе пил турецкий,
Из басурманского зерна.
А там, на пристани, уныло
Заря вечерняя чадила
Прогорклым маслом фонарей.
И там, одна между людей,
Печально тень его бродила.

А как же пушкинский гребец
И пресловутые гондолы?
Весла вздыханье, наконец,
И звуки песни невесёлой?..
Ах, это всё с недавних дней
Претит Венеции моей.

 

11

 

Ямб надоел порядком мне.
Блескуч и важен, словно Гелий.
Ищу спасения в луне
На этой кратенькой неделе.
Размер попроще подберу.
Луна моя зайдёт к утру,
Бледна, как олово, при этом.
О, сам светить я не могу,
Зато горю заёмным светом –
Влюблённых в полночь берегу.

Вот так, давным-давно, луна
На ясном облаке сидела,
И в арку долгую окна
На Биче за полночь глядела.
Залив ланиты и плечо,
Едва-едва касаясь шеи.
И целовала горячо
В чело Флоренции лилею.

Потом слезами омывал
Ей лоб отец и мать рыдала.
И гроб, залит луной, стоял:
И бледный ангел поднимал
С луны печально покрывало.

Давно, Флоренция, цветок,
Тебя не привечает Флора!
Уже от Алигьери строк
Не вспыхнет юная синьора.
В жемчужном платьице она,
Не отразится в пышном зале,
В наследном вензельном зерцале,

Ещё по-детски озорна.

 

2019 г.

 

(продолжение следует)


Случайные песни

1

Колокол где-то сыграет
И потихоньку замрёт…

Новая сволочь гуляет,
Новые песни орёт.
Всё перепутав на свете,
Всё рассчитав до минут…

Скоро натешатся э т и,
Песни муфлоньи замрут.

2

Шофёр крутил свою баранку
И песни висельные пел.
И, как возница спозаранку,
На Волгу-матушку глядел.

Стекло упруго подставляла
Кабина северным ветрам.
И даль машина целовала
Подобно тёмным бурлакам.

3

Ах, песня русская, былая,
Как много грусти в прожитом!
И я тебя перепеваю
То ямщиком, то бурлаком…

То грузовик над Волгой стонет,
То лямку тянет чудь-мордва…

И за плечо, вдруг, кто-то тронет,
И скажет добрые слова.

4

Басурмане в сапожках козлиных…
Далеко ли опять до беды?
Молчаливой уходишь безвинно
Русокосою пленницей ты.

Снова степью, тревожной до звона,
Между брошенных хат и церквей,
С одинокой нательной иконкой,
Словно с жертвенной долей своей.

2021 г.


Фотограф Иудеев

1.

Жилец моей соседки,
В ратиновой жилетке,
Любил портвейна выпить
И вспомнить эту мать.
Но влюбчивая дама,
Не вынося «Агдама»,
Изволите ли видеть,
Решила тосковать.

Позавтракав немножко,
Присевши у окошка,
За чашечкою кофе,
Пускала дым клубком –
В системе коридорной,
Где ванная с уборной
(А на стене корыто) –
Зовутся санузлом.

Приехал из Помпеев
Фотограф Иудеев.
Фотограф Иудеев,
А с ним и аппарат;
И магний, и тренога…
Но сам он, е-ей богу,
Пугливый, как сорока,
Соседкой был заснят.

2.

Фотограф Иудеев,
Приехав из Помпеев
И, поселясь в квартирке
На третьем этаже,
Стоял у занавески,
Линялой после стирки;
Ветчинные обрезки
Он доедал уже…

А вечер опускался
На крыши, где антенны.
И лики, красноваты,
Глядели со стены:
Шиньоны и укладки,
И вырез вдохновенный –
Духов и бриолина
Задумчиво полны.

Фотограф Иудеев
Одевшись поскорее,
В сад Баумана летний
Отправился, спеша.
Надел он панталоны,
И галстук не последний,
И шляпу из соломы,
Таинственно шурша.

Загадочен под вечер,
Он вышел, не замечен:
Ни старою еврейкой,
Ни токарем хмельным,
Ни Шариком унылым,
Ни искрящим точилом,
Ни батюшкой в скуфейке –
И ни собой самим.

Фотограф Иудеев,
Протиснувшись в аллею,
Приближился к эстраде –
Как муха к скорлупе.
Там пел миниатюры
Затейливый Велюров
Разряднице-Наяде,
И чуточку – толпе...

И стал он очень добрый,
Помпеевый фотограф.
Особенно у стойки
И с кружкою пивной,
А в ней глоточек водки…
Уж эти фотки, фотки! –
Сад Баумана летний
Под шаткою луной.

3.

Пройду у зеленого,
Сверну у бакалеи,
И на Басманной Старой
Найду стакан вина…
Фотограф Иудеев,
Фотограф Иудеев
Заслушался гитарой,
Что плачет из окна.

Он в кепке из ратина.
Из-под неё пружины,
Не зная бриолина,
Задиристо торчат.
В очках, как Заболоцкий,
Чуть хриплый, как Высоцкий,
Худой, как балерина,
Талантливый, как Плятт.

Зачем же одиноко
Живёт поэт от бога,
Страстей ретушировщик,
Мгновений корифей?
Зачем в пустой квартире
Играет он на лире –
Давидовой попроще,
Иоськиной – честней?

4.

Стучала на машинке
Старушечка седая.
А за окошком плавал
Глазастый та-рамвай...
И ученик приходит.
И гитарист играет.
И ученик «хватает».
А тот ему: «хватай!»

И надо же случиться!
Приходит ученица.
Взволнованный маэстро
Пускает флажолет.
Он очень удивлённый,
Он в юную влюблённый.
Он не находит места.
Он не находит – нет!

Но рядом очень добрый
Помпеевый фотограф.
Он вкрадчивой рукою
Берёт фот-аппарат.
Он «выдержкой» играет
И медленно снимает.
И в сумрак отступает,
В мелькнувший век, назад.

5.

Ах, я не молодею,
Живу себе, Помпеи,
Печальные Помпеи
Из туфа возвожу.
И пепел разгребаю,
И красочно вздыхаю,
И о левадской фее
Таинственно тужу.

И видится порою
Мне угол с мастерскою:
Печальные ступени
Сползают в погребок.
Там проявляет плёнки
Фотограф Иудеев
И жжёт шипучий магний,
Как древний полубог.

И ящик на треногу,
С огромным объективом,
Как будто глаз циклопа,
Любовно ставит он.
И, спрятавшись красиво
Под холстяную тогу,
Снимает бант мой шейный
И мамочкин шиньон.

Еще – снимает вместе:
Меня, отца и маму.
(Но это было прежде
Везувьевых проказ)
Я в распашонке – между…
Не пил отец «Агдама»
Тогда ещё, в надежде
На свой счастливый час.

Тогда писал он песни,
Которые не слушал,
К гармоньи равнодушен,
Помпеевский народ.
Отца заснял скорее
Фотограф Иудеев –
И юный не стареет,
Бредя из рода в род.

6.

А впрочем, жил он бедно,
Ловитель беззаветный
Пространственных сюжетов,
Мгновенных перспектив;
Желаний мимолётных,
Мечтаний беззаботных…
Весь сор тащил он модный
В циклопов объектив.

Бывало, бога ради
Он ел бычки в томате,
Кромсая открывалкой
Корёженную жесть.
И, выпив четвертинку,
Благодарил весталку,
И наблюдал сквозь линзу
Такую теле-дресь!

И видел Маслякова
И бойкую Жильцову,
И Озерова слышал
Взрывной речитатив;
Леонтьеву в укладке,
Сенкевича на грядке,
Гудящую заставку
В программный перерыв.

А за ночным окошком
Кричал сверчок немножко.
Стучали одиноко
По улице шаги…
Фотограф Иудеев
Тушил за нитку плошку
И воспарял высоко,
Как ангел из фольги.

7.

На сонной Украине,
На хуторе Железном,
У поля кукурузы,
Охваченный ремнём,
Стоял я одинокий.
Ко мне явился в сроки
Фотограф Иудеев
Везувьевым огнём.

Он камеру наводит
На срочного солдата:
Меня он просит птичку
В «окошке» увидать.
Но ничего не вижу…
А старость ближе, ближе…
Ефрейторскую лычку
Не стану пришивать.

8.

Каток навроде лона,
Сугробом оторочен.
Звенят коньки девичьи,
Галдят коньки ребят.
Комодные фигурки
Катаются влюблённо,
А конькобежцы гусем
Раскатисто летят.

Но что бы это было
Без грустного винила,
Что содрогает рупор,
Печальный, как струна?
Без музыки житейской? –
Без камеры помпейской,
Без слов, вводящих в ступор
Часы – и времена.

9.

Как трогает за сердце
С торчащей ватой дверца!
За нею молодые
Построили семью.
Но сердце ноет нежно:
Дух дилетантства прежний
Подует – и кифару
Потрогает мою.

Жилец за всё берётся:
Он пишет и рисует;
Как Рыбников, гитару
Снимает он с гвоздя.
И вроде бы и всуе…
А что же остаётся? –
Прожить без дилетантства
Практически нельзя! –

В фатере караковской,
На улице Ольховской
Имея дочку Лену
И Галочку жену;
Влезая в шаровары
И мучая гитары
Басово-вдохновенно-
Шелковую струну.

А ночью, ходом чёрным,
Спешит к нему проворный
Фотограф Иудеев,
Худой, как лунный свет.
Сквозь двери он проходит,
И тихой цаплей бродит,
И на жильца наводит
Свой беспощадный «ФЭД».

10.

Троллейбусного парка
Директор превосходный
С бутылочного горла
Снял синюю фольгу.
И пил он простоквашу,
Похожий на доярку, –
Напиток столь народный,
Как тёлка на лугу.

Директор Фарисеев
Не жал, не прял, не сеял.
Скомандовал: «Скорее,
На линию бегом!»
И тысяча усатых,
Голубеньких, глазатых,
Поплыли за Булата
Рассветным огоньком.

И так они поплыли,
И барда подхватили:
Очкарик-Окуджава
В окошке – как урюк…
И тут, беды скорее,
Явился Иудеев.
И этот день лежалый
В футляр защёлкнул вдруг.

11.

Та самая Леила,
Что «Беломор» курила,
И что похоронила
Троих мужей седых, –
Как ходики сипела,
Бранилась и старела,
И бегала быстрее
На тапочках кривых.

Та самая Людмила
К фотографу ходила,
Через моста перила
Смотрела «на путя».
Там плавали вагоны:
Цистерны, как бидоны,
Товарные, как ящик
Без ржавого гвоздя.

Там маневровый бегал
Без цели, с фарой бледной.
Зелёный пассажирский
Тянулся, как всегда.
А Павловна спешила,
И Павловна курила,
И Павловна успела,
На фото отснята…

На мраморе щерблёном
Несхожестью не дурят
Пришедшего под липу
Цыганские черты
В овале обрамлённом, –
(Ну разве что не курит)
А вылитая Люда,
И волосы седы.

12.

Не так давно, лет сорок,
А может, сорок с лишним
Тому назад, печально
На станции глухой,
Фотограф Иудеев
С пыхтелочкой из вишни
Стоял во мгле вокзальной
И мне махал рукой.

Счастливо оставаться!
Вагоны поезд дёрнул;
Басово, как Моторин,
Запел электровоз.
«Вы будете сниматься?», –
Спросил фотограф в чёрном.
И бабочку поправил,
Знакомую до слёз.

«Не буду я сниматься», –
Сказал я и заплакал.
И медленно фотограф
Поплыл назад, назад, –
Носильщики-татары,
Шатеночки под лаком...
И превратился в точку
Мой век, как говорят.

         Конец

2020 г.


Мамврийский дуб упал, ну что ж, понятно...

Мамврийский дуб упал, ну что ж, понятно,
Сухое дерево… Когда-то Авраам
Среди дубравы пышной отдыхая,
Увидел Путников Троих – и предложил
Им отдохнуть под этим дубом в тени.
И что же дальше? Знает и ребёнок,
Что было дальше. А тысячелетья
Спустя стоял он, кряжистый, в подпорках
И хомутах, а года три назад
Упал, сухой и лёгкий – как тростина
На рыжий мох, что выпалило солнце,
Пустой, как бочка старая – труха
Его покрыла облаком кисейным…

Так падают дома, когда их сносят.
Враскачку, медленно плывёт шар-баба,
Блестя на солнце, словно спутник круглый,
И упираясь в стену, наконец,
Тихонько извлекает тучи пыли
Из штукатурки, обнажив на миг
Кирпич обвальный, вниз летящий тяжко
Шипучим каменистым водопадом.

Так падает оплошная ракета –
Скосившись, скособочась что-то набок
При старте неудачном. Люди смотрят,
Глазам не веря: страх во взглядах их
Мешается с восторгом непонятным…

Так падает, быть может, генерал,
Сражённый пулей иль шальным осколком,
Сидящий в ставке, далеко от боя.
Солдат, несущий знамя, уцелел
Под свистом пуль свинцовых и стальных,
Среди разрывов бомб, снарядов: зубы
Белеют на лице черно-сожжённом.
А генерал, главой упав на руки,
Сидит над картой в глаженом мундире,
И по Карпатам серым струйка крови
Течёт и в море Черное впадает.

Мамврийский дуб, твой маленький росток
Уже разросся кроною зелёной.
Он листьями дрожит на ветерке
И, как ребёнок, смотрит на отца
Хмельного, в позе неудобной, странной,
Раскинувшего члены в сне тяжёлом,
Так на тебя он смотрит, дуб Мамврийский, –
Днесь Царствия Небесного прохлада.

2021


Гость

Фантастическая поэма

           *Бросил шар свой пурпуровый
            Златовласый Эрот в меня
            И зовет позабавиться
            С девой пестрообутой.

            Но, смеяся презрительно
            Над седой головой моей,
            Лесбиянка прекрасная
            На другого глазеет.

            Анакреонт   (Перевод В. Вересаева)

1.

При свете жёлтой лампочки поэт
Из древности, почти забытой Богом,
Зашёл ко мне однажды в кабинет
(Не поделиться ль многостопным слогом?).
И по одной, ярчайшей из примет,
Узнал его я в старике высоком –
Поэт пиров, седой Анакреон
Ко мне был ветром с моря занесён.

2.

«Фантастика», – вы скажете, о други!
Но в мире нет фантастики чудней,
Чем в беглых строчках встречи и разлуки,
В твоей мечте, в фантазии твоей,
Когда к тебе протягивают руки –
Две рифмы, как наяды из зыбей...
Так вот, приход античного поэта
Не чудом был – игрой теней и света.

3.

О чем же я хотел, друзья, сказать?
Вот память девичья! К шестидесяти туго
Умишко ветхий стал соображать,
А Мнемозина, ранних лет подруга,
Мне с молодыми стала изменять...
Ах, да! – вино угодий жарких юга
Достал мой гость, и мехи бычьих кож,
Расшнуровав, разлил по чашам. Что ж....
 
4.

Терцин ручей, размеры дней далёких!
Дыханье флейт и лепет мандолин!
Зачем вхожу я в тон их нежно-строгий,
И почему в них властвую один
Среди колонн ли, в комнате убогой?
И где мой друг, наставник-господин?
А, вот он, тут, в моей неяркой были –
И лавры седину ему обвили.

5.

Веди меня, как прежде по кругам
Вергилий вёл беднягу Алигьери.
Веди меня по свиткам и листкам,
Из-под Афин в московские метели!
Мои круги – рознь Дантовым кругам...
А что же вы, друзья мои, хотели? –
Что б я сошёл для вас в кромешный ад,
И сгинул там, не выбравшись назад?..

6.

Итак, идём. Анакреонт сквозь вьюгу –
Как мрамор бел, как мрамор полугол.
Дома, дома идут навстречу другу;
Дома белы; за вьюгой шаг тяжёл:
Учитель мой идёт, простёрши руку,
Как будто бледный раздвигает шёлк.
Иду за ним, туманится Ольховка.
Сквозь вьюгу дом желтеет… Остановка.

7.

Заходим: дверь плечом подпёр поэт –
Дверь поддалась, тяжёлая, пружина
Запела хрипло... В мире счастья нет,
Но есть родная, милая картина:
В передней тусклой полустёртый свет,
В гостиной – стол и абажур старинный.
Садимся мы – и скрипнул венский стул,
Как уязвлённый Лесбией Катулл.          

8.

За длинный стол родня моя садится:
Отец и мать, прабабка, бабка, дед,
С гитарой дядя – праздничные лица...
Какой-то мальчик, с виду пять-шесть лет...
И мальчик – я, ну надо же случиться!
Игрушечный стреляет пистолет.
Все обернулись, смотрят на мальчишку,
А он под стол – и в коридор вприпрыжку.
 
9.

Все молчаливы; к матери бегу,
Прижавшись к ней, за шею обнимаю;
И светлых слёз как дар не берегу,
И по щекам недетским разливаю.
У глаз сухих, как ветки на снегу,
Узор морщин, который не скрываю,
И как их скрыть? Зачем? Известно нам:
Приличен грим окрашенным гробам.

10.

Пора идти – Мне говорит мой гений,
Под мышку лиру, шубу – на меня.
Отец ступает ущемлённой тенью;
Под фонарём снег жёлтый от огня.
«Как звать отца?» Я говорю: Евгений.
И отвечает, голову склоня:
«У нас в Элладе значит: благородный...»
Зову: отец!.. Но тает дух бесплотный.

11.

Отец мой, вот, недолго ты учил
Меня ловить, как будто птичек, слово.
Из ящика ловушку мастерил,
С дощечкой на верёвке. А! Готово –
Ловлю я птиц с отеческих могил
Да что ловушка! Будет мне обнова:
Продолговатый короб из досок
И панихиды птичий голосок.

12.

«Ну, намело! А что не сыплют соли
Твои таджики, сидя по домам?
Мне холодно и чаша алкоголя
Не повредит, а будет в пользу нам».
– А лучше – пиво, близкое до боли,
Подобное вспенённым облакам
И янтарю полдневного светила.
«Нет, Левкастида пива не любила...»

13.

Зайдя в кабак и отряхнувши снег,
Мы в уголке с Анакреонтом сели.
За рамой ветер выл, как человек,
И раздавался в стёкла стук метели.
За пенной кружкой сжавших сердце нег
Мы, поглупев, на век помолодели.
И вскинув руку, начал он читать
Про лесбиянку* юную опять.

14.

Там, среди пены, берега скалисты,
Платан белеет, смоква голуба.
Худы гречанки; их движенья быстры,
А бубен сух, как кожа и трава.
Мониста ждут прикосновений... Чисто
Окно небес; и море – синева.
Белы как мел, торчат из бухты скалы.
Друг, отдохни! твоё перо устало.

15.

Веди меня, лирический поэт,
От строгих рифм, из леденящей стужи,
В тенистый край, в июньский липок цвет,
Где я тоской сладчайшею разбужен,
Где без стихов я лирик и поэт,
Когда касаюсь влажных я жемчужин,
Губами и с душистых лепестков,
Как мотылёк, росу я пить готов.

16.

Моя пора, и счастие и горе!
Она прошла – и всё за ней прошло...
И между нами прошлое, как море,
Неодолимой пропастью легло.
Смирился я, и с бурями не спорю,
Но иногда бывает тяжело.
Или светло... Так в ночь стучится утро
И рассыпает брызги перламутра.

17.

«В каком году мы?» – В семьдесят шестом.
Цветёт шиповник, звонко вьются пчёлы.
«Скажи, любезный, что это за дом,
Из кирпича, краснеет?» – Зданье школы.
Здесь я сидел за партой, за столом,
Чертил таблицы и спрягал глаголы
И, как со злом, боролся с тишиной,
Часами грезя девочкой одной.

18.

Её глаза задумчивые, речи,
Головки шёлк – две шторки по щекам
На лестнице коротенькие встречи
И с улицы звонки по вечерам.
А в тихом танце руки мне на плечи
Она клала, подобна лебедям.
На Новый год ли, в мой ли день рожденья –
Всё было сон, всё – танца наважденье...

19.

«Ну, вижу я, дружок, соврёт сейчас
Твой инструмент: свирелькою пастушьей
Не пользуйся без нужды всякий раз,
А лишь тогда, когда, способный слушать,
Летит твой звук без выспренних прикрас
И наполняет грудь, наполнив уши.
Во всяком деле мера хороша,
Как в нас самих заключена душа».

20.

Цветёт июль, моих тревог виновник,
Ползёт трамвай вдоль улицы, звоня.
Не пара чайной розочке шиповник,
В саду пришкольном жалящий меня.
Из Дон Кихота ну какой любовник?
И что за жизнь: по строчкам беготня?
Я не гляжу с испанской колокольни,
Своей родной распутицей довольный.

21.

Возиться с мельницей морока мне,
Висеть, скрипеть вверх-вниз, туда-обратно...
На кляче всё при солнце, при луне
Трястись в железе не всегда приятно.
А лучше с книгой в яркой тишине
Сидеть при лампе в комнатке, приватно,
Булавки-строчки складывать в ларец,
Втыкая их в подушечки сердец...

22.

Любовь и страсть – две разные причины
Тревог сердечных и иных тревог,
Восторгов ранних, старческой кручины,
Всего, что так шутя, вмещает слог;
Меж ладных рифм – бутончики невинных,
Горячих роз – и злой чертополох,
Ах, если б мог в те дни вернуться, Ира,
Одну любовь моя бы пела лира.

23.

Что мрачен и задумчив, лирик мой?
«Бело вокруг, а ты твердишь о лете.
Как хочешь ты, а мне пора домой.
Мои пиры скучают о поэте.
Моим гостям за чашей круговой
Не весело; и я за них в ответе.
К тому же ты: веди всё, да веди,
А выбираешь сам себе пути!

24.

Ты знаешь, брат, свой мёрзлый город лучше,
А мне понятней солнечный Самос.
И выбрал я из всех благополучий
Беседу плавную, в венке из роз,
Под складный хор размеренных созвучий,
Отраду, мир я в круг друзей привнёс;
И, как тесьмой, дары царицы Книда
Моей строкой там туго перевиты.

25.

Но каждый – гость на праздничном пиру.
Недолго ест и пьёт он полулёжа;
И расходиться надо бы к утру,
Да сходит смерть сама к нему на ложе.
И он поник, как колос на ветру,
В земле, в песке, как у дверей рогожа.
И не нужны ни деньги, ни венок,
Ни Греция, лежащая у ног...

26.

Но песни петь и слушать, и влюбляться
Пристойно и кудрям, и седине.
И трогать струны буду, может статься,
И будет кровь разбавлена во мне
Вином – с водой: не плакать, улыбаться
Я буду вечно юной старине.
И каждый вечер, новой песне рада,
Как день светла, взойдёт моя Эллада!»

6 - 11 декабря 2017

____________________________


Три карты

"Эмигрантская лира" № 4(28)-2019, в разделе
     "Поэзия метрополии".
           
           «Графиня не отвечала. Германн увидел, что она умерла».
            А. Пушкин
 
1.
 
Из мрака, холода и хлама,
Над разгулявшейся Москвой,
С афиши пиковая дама
Глядела мумией живой.
Дудел матчиш прохожим в ухо,
Желтел фойе уютный свет.
А на афише на старуху
Навёл безумец пистолет.
«Три карты, или вам могила!» –
И целит, нечего сказать!
Графиня ахнула, застыла
И приказала поминать.
 
2.
 
А снег дрожал; по подворотням
Шатались стайки голытьбы,
И о спокойствии Господнем
Мечтали каменные львы.
Их трагедийные личины
Пургой припудрились рябой.
Матросы склад громили винный,
Как фрица на передовой.
Блестя трофейными штыками,
Патруль разбойный проходил.
И, перевязанный бинтами,
Безногий плакал и вопил.
А в зал, с утроенным азартом,
Летел со сцены монолог:
«Колдунья старая! Три карты
Открой, открой!.. Мертва, мой Бог!»
 
3.
 
В гримёрной, зеркала напротив
Сиди, артистка, много лет.
Пусть Германн на тебя наводит
«Лепаж», извечный пистолет.
В чепец одетая и в гриме,
Ты, умирая каждый раз,
Живёшь в короткой пантомиме
И тайну бережёшь для нас.
И эта малая площадка,
Раздолье склянкам, пузырькам,
Любовь, надежда и загадка –
Три карты, выпавшие нам.
 
4.
 
В мерлушках, ватниках, бушлатах,
Отведав терпкого плода,
Хлюсты, карманники, солдаты
Шатают снег туда-сюда.
Матросы в тельниках, не с флота,
Которых бросил пулемёт,
Из гроба вставшая пехота,
Та, что за вьюгою бредёт.
И псов заоблачная свара
Из кущ, мертвецких и с полей.
И паровозного ангара –
Всенощный ладан и елей:
Достигнув места назначенья,
Из драмы смутной и дрянной
Спешат гробы на представленье
Ослепшей площадью ночной.
 
5.
 
Подмостки – чудо, лицедейство,
Мелькнувшей юности пора;
Трагедий буйное злодейство,
Комедий шумная игра.
От Гоцци весел, но застенчив,
От Бомарше – как пух летуч,
От Данте – словно бы увенчан
И от Островского дремуч, –
Во всё вникал мой зритель зоркий,
Шестидесятник молодой,
Короткобрюкий друг галёрки,
Элиты вычурной изгой.
Ульянов там гремел народно,
Обычен нравом и лицом,
Нескладный Яковлев дородно,
Глядел гусарским молодцом.
Легко Борисова блистала
Великолепной худобой,
Реснички страшно раскрывала,
Манерно звук тянула свой.
Там чахла Гоголева в кресле
Старухою в чепце ночном…
Но не обидитесь вы, если
Об этом доскажу потом?..
Там в рамку тусклую, простую
Забот сегодняшнего дня
Вставлял Арбузов зачастую
Картинку, снятую с меня.
 
6.
 
Два раза вышедши на вызов,
И утвердив с галёркой связь,
Старомосковская актриса
В пустой гримёрке заперлась.
В чепце сценическом и гриме,
В воздушных рюшах старины,
В морщинах старческих – бог с ними! –
И как без них? Они нужны.
Хотя бы вечером, для роли,
А дома всё равно – одной.
А утром – в театр: «чего же боле?»,
Что нужно старой да больной?..
Актриса в зеркало глядела,
Рукой сухой стирая грим,
Где немец кукле онемелой
Грозился выстрелом своим.
 
7.
 
«Толпа вошла, толпа вломилась...» –
Не скажешь Тютчева точней.
Дверь распахнулась – не раскрылась.
А на пороге, перед ней...
В гримёрку чередой заходит
Бойцов проверенный отряд –
Пьеро, печальный по природе,
Псалмы читающий прелат,
Король шекспировский, обманут
Коварно дочками – и тут
Незаживающие раны
Его к отмщению зовут.
И достаёт он штык гранёный,
Но щёлкнув маузером вдруг,
В графиню целит неуклонно
Угарный шут его и друг...
 
8.
 
Вчистую отрицать неверно
Значенье сплетен городских.
Пропали вдруг из костюмерной
Одежды пастырей святых, –
Корона, мантия и бармы,
Колпак с бубенчиком двойной,
Сапог три пары и непарный
Башмак, и капор кружевной.
Твердят что ночью по Ордынке,
А может статься, вдоль Тверской
Идёт король в одном ботинке,
А с ним – отряд сторожевой.    

                                   27 – 28 ноября 2017 г   







Леонардов щит

     Поэма


1.      

Сер Пьеро как-то ранним летом
По сельской местности бродил,
И встретил давнего соседа.
Старик охотиться любил
На птиц, и рыбу он удил.
Нередко дикими дарами
Лесов оливковых и вод
Сер Пьеро пользовался. Вот,
Сияя птичьими глазами,
Навстречу друг ему идёт.
«Здорово, Пьеро!» То да это...
«Как поживаешь?» «Так и сяк.
Надеюсь, не забыл соседа...»
«Уж я сетей твоих отведал,
Филиппо, бражник и рыбак!»

Стоял денёк – святая Дева! –
По-райски бледно-голубой.

«Послушай, Леонардо твой,
Слыхал я, самого Андреа*
Заставил кисти отложить!..
Тебе хочу я доложить:
Такого ангела с натуры
Твой сын исполнил! А фигуры
В «Святом Крещении» того
Не выражают ничего...»
«Ну, это ты, Филиппо, слишком,
Помилуй Бог, куда задрал!
Хотя, конечно, мой мальчишка
Кусок неплохо написал...»
«Ну ладно, что ходить далече,
Коль на ловца и зверь бежит?
А вот к чему веду я речи:
Есть у меня обычный щит,
Но – нерасписанный и плоский,
И прочный, как из дуба доски.
Пусть Леонардо покорпит, –
Невелика ему забота, –
Распишет мой дубовый щит.
Уж лучше мастер твой, чем кто-то...»

2.

Пухлы Эроты и курчавы.
А с женских глиняных голов
Слетает дух, слегка лукавый,
Античных древних мастеров.
По лавкам памятки, картины,
Бумаги свитки - и страниц,
Где сукновальные машины
И аппараты в виде птиц...
Пунктиры, циферки и знаки,
Чернильным черчены пером,
И крылья мельницы, и влаги
Кувшин, и колба с серебром
Недвижной ртути... На мольберте,
На раму тянут, холст стоит...
«Ну что за щит прислали черти!» –
Смеясь, хозяин говорит.
«И сучковат он и в занозах,
Неровен по краям и гнут...»
Вокруг – скульптуры в разных позах
Ему о главном вопиют.
А он доскою занят всуе,
И выправляет на огне,
Потом левкасит и шлифует. –
Как это непонятно мне!

Он натаскал в свою камору
Сверчков, хамелеонов, змей,
Лягушек, бабочек, мышей
Летучих – всяких без разбору.
Он переносит их на лист,
Беря от каждого по части,
Не замечая, в душной страсти,
Что воздух смраден и нечист.

3.

Бывало, видит Леонардо
В толпе, на улице, у стен
Лицо живое, руки старца,
И волосы, подобье пен;
Морщины, бороду мочалом,
Нос бульбой, что-нибудь ещё,
О чём мы грезим горячо
В своих виденьях небывалых;
Очнувшись, знаем: красота –
Нет, не собою занята...

Всё Леонардо пригодится.
И всё художника влечёт.
На рынке покупает птицу,
Потом следит её полёт.
Модель крылатую он строит,
И вдруг, закрывшись в мастерской,
Воображенье беспокоит
Страстей чудовищной игрой.
Нанесены на щит сначала:
Дракона лапы; грудь пуста,
Из пасти – огненное жало,
И шип на кончике хвоста.
Чернеют крыльев перепонки,
Белки красны, дым из ноздрей,
Два усика сверчковых тонких,
А пузо бабочек и змей...

Куда фантазия поэта,
Тебя, мой мастер, завела?
Который век Персеем где-то
Глядишь с опаской в зеркала.
В руке не меч, а кисть сверкает,
Тебе отсечь не помогает
Горгоны змееву главу.
Ты спишь ли, грезишь наяву?
О том никто уж не узнает, –
Сидишь, расписываешь щит,
А за дверьми отец стоит...

4.

«Что, сын, закончил ты работу?» -
На щит расписанный старик
Глядит и вдруг раздался крик,
Как будто Пьеро ранил кто-то,
Как будто шпаги остриё
Впилось под сердце и застыло.
«Ожило чудище твоё!
Ей Богу, чудище ожило!»
«Отец, затем и нужен щит,
Чтобы оберегать, пугая.
Посмотрит недруг – убежит,
Босыми пятками сверкая...»

5.

«Ну, нет, Филиппо, не отдам
Игрушку ценную обратно!
Снесу-ка я её купцам,
Продам, проезжим – ну и ладно...»
Сказал и сделал Пьеро, смел, –
Продал богатым флорентинцам,
И сто дукатов заимел;
А те, подобны водным птицам,
Приплыв в Милан, загнали щит
В три меры герцогу Милана.
И в светлой зале он висит
Мечтой чудовищной и странной.

Волы по улице бредут,
Идёт наёмник с алебардой.
Сер Пьеро в лавке тут как тут –
Кричит, торгуется с азартом.
Он выбирает щит один
С пробитым сердцем и стрелою. –
Доволен будет селянин,
Простак, не ровня нам с тобою.

8 июня 2017г.

*Андреа Вероккьо, учитель Леонардо да Винчи


Гера

(серьёзная шутка)

Холмы лесистые окрест,
И облака пониже сосен…
Хромая, на пиру Гефест
Вино игристое разносит.

Гуляют боги; пир горой;
Телец на вертеле крутится,
И сок, точащийся порой,
На углях шумно пузырится…

И Гера белая важна
За кубком, Зевса одесную.
Промолвит слово – так струна
Звенит, колком напряжена,
Задев пластину костяную…

Но что вина она не пьёт,
Сидит мрачна перед гостями?
Флейтиста к чаше не зовёт,
Щелкнув алмазными перстнями?

Лежащий грудой виноград
Не щиплет; жемчуг-рот не рад,
В душистых язвах, ананасу…
И персик бархатный назад
Она кладёт в златую вазу…

На сына грубого тайком,
Как на врага, она взирает.
И, кудри стиснувшим, венком
В такт мыслям жалящим кивает.

Воспоминанье душу ей
Язвит, как ядовитых змей,
Торчащие иглами, зубы.
И бьётся сердце горячей,
Когда Гефест подходит к ней
И льёт рубин прохладный в кубок.

Ей трон мерещится златой:
Вновь на него богиня села –
И душит шнур, обвив змеёй
Её божественное тело.


Меншиков

  Поэма


        Вступление

Пора! Италии тепло
И Ренессансные просторы,
И Арно бледное стекло
И в голубых платанах горы,
И свет, и заросли олив,
И вилл кирпичики на скалах,
И быстрых ласточек извив,
И неба синие провалы.
Каррарский мрамор; долота
Железный звук и Санта-Фьоре,
И Микеланджело Пьета,
И жизнь просторная как море...
И щит, расписанный шутя
Да Винчи, кущи Алигьери,
И всё, чем тешилось дитя,
Глазам и веря, и не веря.
Всё, что оставило рубец
На сердце, заставляя биться, –
Пусть отдалится наконец,
И в блеск зимы преобразится.

            1.

Заносит вьюга скользкий путь.
Спешит возок и вязнут сани.
Не может Меншиков уснуть
В дороге тёмными часами.
Не спят и дочери его,
На пальцы хладным паром дуют.
В окне не видно ничего,
Селенья бедные минуют,
Леса, заснеженную степь,
Холмы, окутанные снегом;
Вверху – белёсых тучек цепь,
Луна, измученная бегом:
Метель утихла и светло
На небе звёздочки мерцают.
Вот утро тихо наступает,
Несутся кони тяжело;
Петра любимец засыпает...
Ему не снится ничего,
Уснули дочери его
В платки укутаны по брови...
Как звоны с зимних куполов,
Дорожной погремушки зов –
Кандальной жалобы суровей...

            2.

(Сцена из всем известного кинофильма)

«Садись за стол, чем бог послал,
Любезный Александр Данилыч!
Как жив-здоров? Что приключилось
С тобой – из писем я узнал.
Ну что же, все под Богом ходим:
Сегодня куш, а завтра пшик.
Будь мал, да дорог золотник,
Не в сундуке, а в обиходе…
Не злись: Демидов не таков!
Я на тебя любя пеняю…
Вот я, к примеру, отливаю
И серебро, и пушки; нов
Мой способ, а моя монета
С лихвою обошла полсвета.
А ты? Что сделал для царя
И для отечества – благого?
Прожил, Данилыч, право слово,
На Божьем свете ты зазря».
Петра любимец поперхнулся,
Вино на скатерть потекло.
Легли морщины на чело,
Он как-то странно изогнулся,
Привстал и плюхнулся без сил:
«Покойный царь меня любил,
А я – его…», – И тут запнулся.

            3.

Что, Александр Данилыч, вдруг
Поводишь острыми плечами?
Не жжёшь свечи, от жалоб вьюг
Не спишь холодными ночами?
Где верный друг твой и жена?
Скажи на милость, где она?
Опалы не снесла безбожной?
В чужой земле погребена?
В какой могиле придорожной? –
Жена по милости Петра
И по его суровой воле...
Один сидишь ты до утра,
А вьюга воет... В дальнем поле
Уже звонят колокола.
И дочь Мария дорогая,
Царька обручница былая,
Жива ещё, не умерла.

            4.

Придворный конюх и капрал,
В беде живя наполовину,
Образования не дал,
Смышлёному отроду сыну.

Всучил пирожнику «свово»,
Чтоб пёк он пироги и булки…
Нередко видели того,
Торгующего в переулке.

А пироги на всякий сорт –
С грибами, луком, чечевицей...
Приметил адмирал Лефорт
Его на площади столицы.

Сообразительный юнец
Не долго угождать учился, –
Из денщика он, наконец,
В «Петра творенье» превратился...

Дарован юный Петербург
Герою бранного Азова;
Ловить и слушать каждый звук
Его – Лифляндия готова.

Рукой причудливых судеб
И мановеньем исполина
Он вознесён, как некий герб,
От сдоб – до герцогского чина.

Теперь он статный дворянин
И князь Империи и Рима,
И в государстве он один
С Петром и зримо, и незримо.

Крушенье гетманских надежд,
Сраженье жаркое Полтавы, –
Всё в поле зренья зорких вежд
«Полуправителя» державы...

И души смердов, и казна
В его простецкой, хитрой власти.
Как будто Русь подчинена
Генералиссимусу счастья.

            5.

Покуда головы летели,
Катясь с кровавой плахи в снег,
Петра любимец в самом деле
Ни разу счастья не избег.

Гораздо меньшие проделки
Чинам вершили приговор,
И даже сущие безделки
Вели на плаху под топор.

Рубили головы; на дыбе
Годами оставляли тлеть
Тела, подобно мёртвой рыбе,
И кости, тощие как клеть.

Стрельцов казнили больше тыщи,
Везя в повозках, в две свечи...

Москва, гниющее кладбище,
Кровавые хлебала щи...

Клала на мачтовые сосны
Затылки голые стрельцов –
По пятьдесят, и на помосты
Вела кровавых мертвецов:

– Что, жив, Кирилл?
– Да жив, Никитка,
Вот только шея горяча;
Намокла в кровушке накидка,
И голова долой с плеча...

– Ну не беда! Пойдём походом,
Добудем головы врагов...

И шли стрельцы окрестным ходом
Под гуд и звон колоколов...

            6.

Мария Гамильтон прелестна
Вся в белом шёлке... К палачу
Сам царь ведёт её любезно,
Как к равнодушному врачу.

«Нельзя помиловать: закона
Целящий меч вперёд всего!»
Роняет голову горгона
На камни сердца моего...

Её за волосы подъемлет,
Целует в губы царь, потом
Бросает в грязь её на землю.
И осеняется крестом.

            7.          
 
Поставят в колбе рядом с немца
Прелюбодейной головой
Главу «убивицы» младенца
Молчать и плавать – как живой...

Всё пережил казны хранитель,
Карманник, грубо говоря,
Чужих расправ сторонний зритель, –
Казну и казни. И царя.
     
            8.

Событий таинство удвоив,
Немного времени пройдёт,
И будней дерево сухое
Листвой легенды обрастёт.
Широко дуб зазеленеет,
Задышит порами кора...
Любимец грозного Петра
Давно не потирает шеи...
Он с войском приступом берёт
Оплот предательский Мазепы,
Везде драгун его полёт, –
И конский топ, и храп, и пот...
И нет такого плана, где бы
Судьбы не знал он наперёд.

В столицу новую – и с марша,
В туманный город и сырой!
С царём братается фельдмаршал,
Стуча немецкой ендовой.
На брудершафт и за победу
Над Карлом, надоевшим шведом,
Парик проевшим – и потом
Над хитрым внутренним червём.
Они братаются, и фляжка
Походной водкой не полна.
«Целуй, Ижорский Алексашка,
Царя, окончена война!
Державе русской пригодился
Простой с капустой твой пирог!
Ну, пей, покуда не напился!»
«Напился б, царь, я, если б мог...»

            9.

Давно от пленницы ливонской
Молвы остался лёгкий след.
Давненько Марты нет Скавронской,
Невесты Меншиковой нет.
Зато Петру рожает сына,
И в залах нового дворца,
Пышна, цветёт Екатерина
Любимой куклою «отца».
И тут наш Меншиков на месте,
И тут он другу угодил.
Сказал: «прости» своей невесте, –
«Тебя я, Катя, так любил!..
Иди к царю и будь подругой
Ему во всём, везде, всегда...»
Поцеловал невесту в губы –
И отвернулся: «Вот беда...»

            10.

Как угасает к ночи море,
Великий государь угас.
И в Петропавловском соборе
Его отпели в добрый час.
Царица правит государством
Петровым тридевятым царством,
Где умный Меншиков – король:
«В императрицы? Ну, изволь...»

Как долго властью наслаждался
Придворный в мантии царя?
И как же глупо он попался,
Привычке злой благодаря!
В карман, распоротый камзола
Отправил триста он рублей,
Не донеся и до дверей
Петра, наследника престола.
И принц в четырнадцать годков,
С подачи нечисти дворцовой,
Услал «царя» и был таков –
Всего за сотни три целковых...

          ____________

Берёзов – город не велик.
Вокруг леса, сплошная тундра.
В дому бревенчатом старик,
Дубовый стол – и в склянке пудра...
Мария, старшая его,
Уж год прошёл – лежит в могиле...
Старик не помнит ничего
Из тех времён, когда был в силе.
По лавкам – дочери; в руках
У младшей спицы, а у этой
Расход записанный и смета
Церквы, что встанет на холмах...

Счастлив любимец государя
Берущий слёту города,
И на пиру в хмельном угаре,
В нагрудном золоте всегда;
Легко бросающий червонцы,
Легко берущий из казны,
И просиявший, словно солнце
На небе царственной весны.
Счастлив поднявшийся из праха,
Опорой ставший крепостной,
Кого чурались дыба, плаха
И жаждал титул наградной.
Чьей вдохновлялся царь любовью,
Кого, как совесть, он хранил,
И тот счастлив, кто малой кровью
За славу – ссылкой заплатил...

Но чем убит старик счастливый?
Полузакутанный в тряпьё?
Зачем сидит он молчаливый,
Не славя счастие своё?
О чём молчит? Зачем тоскует,
Не спит и бредит до утра?
Зачем мечта ему рисует
Столицу юную Петра?..

15-17 июня 2017

       


Два друга, Джотто и Данте

Кисть Чимабуэ славилась одна,
А ныне Джотто чествуют без лести.

            Данте Алигьери

В лугах пастушьих Веспиньяно,
Где дышат влагою утра,
В душистых зарослях тимьяна
Стояла летняя пора.

Малец выпасывал овечек,
Прохладный камень оседлав.
«Совсем, совсем как человечий
Овечий голосок и нрав!»

Так думал он, овцу рисуя
На камне острым кремешком,
Когда прохожий Чимабуэ
Склонился вдруг над пастушком:

«Твою овцу в моё бы стадо!», –
Художник рядышком присел:
«Пойдёшь со мной?..» «Отца мне надо
Спросить: по дому много дел...»

Будь милосердно Провиденье
К тому, кто пестован тобой –
Для синей вечности Скровеньи,
Для снов Ассизи золотой.

Не удержи для пользы малой
Его коснеть среди овец!
И оживит он век усталый
Угрюмых красок и сердец.

Грешно биографам тверёзым
Мечтать при свечке вечерком,
И жизни подлинные грёзы
Пастушьим одевать дымком.

Под руку камешек ребристый
Совать тому, кто через год
Искусством трепетным и чистым
Свой век тяжёлый превзойдёт.

В пространстве яркие фигуры
Отбросят тень, хоть не впервой
Его размножатся натуры –
Как дети матери одной.

Но курский соловей Вазари
Пропел нам байку не со зла, –
А в поэтическом угаре
Его легенда расцвела.

Признаюсь, мне она милее
Бездушной прозы наших дней,
Столь гордой трезвостью своею,
Так славной низостью своей...

Но ладно. Прав повествователь,
Сам мастер кисти и резца,
Или не прав – судиться хватит...
В копчённой кузнице отца

Подрос мальчишка темноглазый
Под звуки молотов – и вот
Гласит пророк, доступный глазу,
И время славы настаёт.

Однажды... Кстати о пророке,
Поэте то бишь – мы о нём...
Припомним лоб его высокий
Увитый лавром – и взгрустнём.

Одежды красные до пола,
Орлиный профиль, острый взгляд...
Однажды звучные глаголы
Его - опять заговорят...

Однажды... Ох уж это слово!
Как ждём, над строфами, его!
Как будто в нём весь смысл новый
Воображенья торжество.

Годами прожитое прежде
Куда девалось? В этот миг
Мы видим красные одежды,
И слышим царственный язык –

Простой, как суп из чечевицы,
Слугам и герцогу родной.
И надо ж было воплотиться
Таким на росписи стенной?

Тогда, в палаццо дель Подеста...
А нынче в Падуе гостит
Как птица, согнанная с места,
Изгнанник бедственный, пиит.

Не так, как во дворце Барджелло
Средь душ чистейших на Суде, –
Дерзнул я кистью неумелой
И бледной краской на воде

Изобразить его прилежно,
Как друг его – не без прикрас...
Но время! Время встречи нежной
Друзей старинных – в добрый час!

В суровой келье небогатой,
Среди разбросанных вещей,
Где падуанские закаты
Краснели охрою своей,

Она была ли неизбежна,
Среди пространства и времён?..
«Ах, Данте, Данте, друг мой нежный!
Морщинами изборождён

Твой лоб, у рта вдавились складки...»
«Мой милый Джотто, ерунда...
Хотя, мессер, не слишком сладки
Скитаний долгие года.

Ты знаешь? дом мой срыт, пустует
То место, где я был рождён.
Доныне чёрный гвельф ликует
В предсердье, скрытом под плащом...

«Мой друг...» «Горю от нетерпенья
Как грешник в языках огня:
В стенах расписанных Скровеньи
Ты прячешь чудо от меня?..»

«Так, фрески... Ветхого Завета
Картины, сцены Бытия;
Евангелистские сюжеты...
Боюсь, не в силах кисть моя

Всю святость жертвенных усилий
На фреске слить в единый миг...»
«Ну, брось!.. Веди меня, Вергилий,
К своей часовне напрямик!»

Моё перо не виновато –
А козни времени виной
Тому, что прошлое богато
Моей придумкой расписной.

Кто знает, что происходило
На деле в Падуе тогда?
Всё – время где-то притаило,
Завесы сдвинув навсегда.

Его умаслить невозможно,
Дитя капризное... Но вот
Заглянем в щёлку осторожно,
И чередой рассказ пойдёт.

Но прежде я себе позволю
Два слова. Было б легче нам
Дышать, бродя в земной юдоли
По всевозможным временам

Без наставляющих зоилов,
Без оскопляющих ханжей,
Святош с улыбкою унылой
Или учёностью мужей.

Поэт себе судья жестокий,
Но не опасный; и смешон
Ему, как фарс, к другому строгий,
Себя не видящий закон.

Вдали от мнения людского
И всевозможной суеты,
Бредут две тени – светоч слова
И мастер зримой красоты.

Ещё минута – в сочных красках
И звуках, значимых вполне,
Вдруг оживут они, как в сказках
В моей квартире при огне.

Когда один, в кровати лёжа,
Листаю Андерсена сны,
Переносясь душой, похоже,
В просторы милой старины.

Там всё не так, и всё как будто
Из детства тянется ко мне...
Но уж прошла моя минута –
И тени ожили вполне:

Вошли, скрепя дубовой дверью,
И гулко эхо, мрачен свод.
Так нам представило поверье
И тыща триста пятый год.

И наступив неумолимо
Вот тут, среди тревожных строк,
Из храма он Иоакима
Опять изгнал бы, если б мог...

Но мастер время, как и надо,
Остановил – и на стене
Пустыни горняя прохлада
Навек сковала сердце мне.

И охнул Данте и присвистнул:
Ты, Джотто – лучший цвет земли!
Потом задумался, и мысли,
Как тень, на лоб его легли

Не так ли горестно прощанье
Его с Флоренцией прошло?
Но слёзный стыд воспоминанья
Окрасил щёки и чело.

О Гвидо! Жив ли на чужбине?
Теперь и я далёк, как ты,
От мест, где лавр жёлт поныне,
Свежи Флоренции цветы...

В воротах Санта-Феличита
Одежды белые, венки,
Мандолы, флейты, бубны... Гвидо,
Как эти годы далеки!..

Прости, что стали мы врагами
Во тьме земной, но минет срок –
Войдём едиными вратами,
И снимем траурный венок.

Доволен Джотто похвалою:
«Всё сомневаюсь: прав? Неправ?».
А Данте: «Друг, Господь с тобою!»
И ходит, голову задрав.

В летучих строчек перемене
Как быстро времечко течёт!
Уже не в Падуе, в Равенне
Нас стиль сладчайший застаёт.

Прошли года; как снег седые
Главы; движенья не легки.
«А помнишь годы молодые?
«А помнишь нежные стихи?..»

«Яснеет день поближе к смерти,
Слабеет тело как-то вдруг...»
«Рука засохшая не чертит
Как раньше – безупречный круг.

Ах, Данте, с горечью в гортани
Припоминаю я луга
И пар пастуший свежей ранью
И, над рисунком, пастушка.

Овин, напутствие отцово;
И смуглым ангелом храним –
Ко мне бредёт Быкоголовый*,
Как по камням Иоаким...

«Постой, постой, преданьям пищу
Ты не давай в который раз:
В твоём Гефестовом жилище
Коптящий жертвенник не гас.

Ты вырос между наковальней
И тяжким молотом, дружок.
«Я и забыл, о сон печальный,
Души пастушеский рожок...»

Бродили в пиниях два друга.
И с моря к ним летел порой,
Досадный, может быть, для уха,
Сирокко, ветер молодой.

Шумели пинии печально,
Стучали глухо топоры...
И каждый – вздох первоначальный
Хранил у сердца до поры.

Пора пришла – и Алигьери,
Закончив Рай, умерив Ад,
Ушёл туда, откуда в двери
Не возвращаются назад.

Его товарищ неизменный,
Дружок едва ль не с ранних лет,
По голубой своей вселенной
Ещё бродил шестнадцать лет.

Построил башню Санта-Фьоре,
Её Марии посвятил,
И, сделав дело, как-то вскоре
В соборе том же опочил.

Теперь стоит он над гробницей,
Крупней, чем знал его народ.
И в гости Данте смуглолицый
К нему приходит в трудный год.

2017

______________

*Быкоголовый, то есть Чимабуэ


Иржи-птицелов

                     Владимиру Николаевичу Попову,

                     вдохновителю и наставнику,

                     с сердечной благодарностью.


(Одноактная пьеса-сказка в стихах)


Действующие лица:


Иржи-птицелов,

Портной Милош,

Элишка

Незнакомец,

Слуга


Сцена первая


Главная площадь с ратушей.


Милош (смешливо)


Часы на башне полдень бьют,

Двенадцать королей идут

По кругу, выходя из дверцы.

За ними – ой, держись за сердце! –

С косой на костяном плече

Выходит Смерть – слуга в плаще.


Иржи


А рёбра, что моя клетушка–

Когда с базара вечерком,

Спустив товар, иду пешком,

Жую мякинную горбушку

И заедаю чесноком.


Милош


По мне так лучше выпить пива;

С пелёнок в том не вижу зла.

Тупятся ножницы и криво

Идёт без пенного игла.

Китайский шёлк ползёт как полоз,

И рвётся нитка, словно волос.

Кафтан, как дробь, трещит по швам,

Пошитый с горем пополам…

Вчера поставил свечку в храме

И стал церковных крыс бедней.

Не одолжиться ли деньгами

У наших важных королей?

(указывает пальцем на башенные часы)


Иржи


Они из золота, уж точно;

Вон как горят на солнце днём!


Милош


Тогда залезу я нарочно

В часы – и стану королём.

Пускай тринадцатым по счёту!

Под мухой что мне за забота:

Двенадцать месяцев в году,

А я тринадцатым приду.

Но заболтался я, приятель…

Беги, дружок мой, будь здоров!

Уже заждался покупатель

Твоих сорок и воробьёв.


Сцена вторая


Рынок.


(Голоса)


Подходи, народ,

Покупай огород:

Укроп, петрушку

Да тыквы полушку.

Репу с хвостиком

Цибулю с носиком,

Морковь-дЕвицу

Да связку перецу!


Свечное сало

Бери за так –

Меняй, меняла,

Купи, бедняк!

А нету грошей–

За так бери:

Деньгой ладоши

Посеребри!


Не проходите мимо

Коптильного дыма:

Мимо лавки мясной

Ходит только больной!

Покупай свинину,

Потроха, буженину!

Кушай вприкуску,

Бери в нагрузку

Печень и ливер в коже,

Коли не треснет рожа!


 Иржи (поёт)


Я Иржи, Иржи-птицелов,

Ловлю чижей я и щеглов,

Но всё же, всё же соловью

Я предпочтенье отдаю.


Чуть свет из дома я в лесок

Иду и ставлю свой силок,

Играю весело в манки

В четыре разные руки.


И в этот миг, мои друзья,

Пою не хуже соловья…


Незнакомец (подходя)


Поёшь ты славно, птицелов,

Не хуже соловья на ветке.


Иржи


У наших местных соловьёв

Ещё занятней песни в клетке.

Вот пташка серая – и та

И засвистит, и заклокочет,

Как будто в чайнике вода

Кипит и выплеснуться хочет,

А станет щёлкать… красота!


Незнакомец


Беру, меня ты уболтал.

(протягивает туго набитый кошель)

Давай сюда свою пичугу.

Не худо бы к нему подругу…


Иржи (глядя на огромный кошель в своей руке)


Пока подружку не поймал,

Но завтра, может быть, к полудню…


Незнакомец


Ну ладно, я с пути устал;

Сюда я шёл дорогой трудной,

И тридцать дней не отдыхал,

То солнце жгло ежеминутно,

То ветер щёки обжигал…

Прощай, пойду себе в харчевне

Засну под галлишон напевный. (уходит)


Иржи


В трактир – дорога мне одна…

А ты пожди в земле, мошна!



Сцена третья


Богатый дом. Слуга одевает Иржи к завтраку.


Иржи


Поосторожнее, дружок,

Тяни за шёлковый шнурок,

Корсет меня совсем задушит.

А где портной? Оправь мне рюши,

Вот так – и надуши платок!

Ступай!


(Слуга уходит).


              Ну, плут, на этот раз

Поймал ты птичку подороже!

Хоть во дворец тебе сейчас:

На поясе кошель из кожи,

Кафтан с тесёмкой золотой,

Под шапкой волос завитой;

А ночью пышные перины,

Где словно дышит пух гусиный.

А утром – завтрак, смены блюд,

А в полдень, лишь часы на башне

Двенадцать мерно пропоют –

Уж у порога кони бьют

Дробь – и косятся глазом страшным.

Покой, достаток, благодать!

Рай на земле – ни дать, ни взять,

Принять – любой за честь считает

Но дело странное, порой,

Как в чаще давеча лесной,

Меня пичужка окликает…


(Входит портной Милош)


Иржи


Принёс ты, Милош, мне жилет,

Да пояса, да панталоны?


Милош


Шитьё закончил я чуть свет,

Все свечи сжёг, а денег нет:

В чулке ни кроны, ни полкроны!


Иржи


Иди займи у королей –

У них не грошей, так гиней,

Занять ты как-то похвалялся.


Милош


Уж занял я – да всё пропил:

Пока тебе жилетку шил,

Я от простуды исцелялся.

Ну что?


Иржи


                Работа хороша…


Милош


Ну, дай на чай: горит душа!

Как видишь, в прах я издержался.


Иржи


На чай тебе я не подам:

На чай китайский по средам

Я подаю – и то в трактире…


(расплачивается)


Ах, Милош, целый век, дружок,

Не пил я пива…


Милош              


                Вот так срок!

Прожжём денёк в «Колёсной Лире».


 

Сцена четвёртая


Трактир.


Иржи и Милош сидят за столом и пьют.


(Музыкант играет на суке и поёт).


Жил давным-давно на свете

Развесёлый крысолов.

Просыпался на рассвете

Он до первых петухов.


Никаких забот не зная,

Дул он в дудочку всегда,

От заразы исцеляя

Сёла, замки, города.


Вот пришёл он в град немалый,

Где проказила чума:

Полны крысами подвалы,

Полны трупами дома.


Дунул в дудку, задудела

Что-то жалостно дуда.

И прошествовали смело

Крысы улицей тогда.


Утопил в реке он стадо

Очарованных зверьков.

Но обещанную плату

Сам магистр-губернатор

Выдал в виде тумаков.


И увёл всех деток скоро

Музыкант невесть куда.

И доныне помнит город

Те печальные года.


Милош (хмельной)


Когда в последний раз, дружок,

Лесную птичку на манок

Ты завлекал в свою ловушку?


Иржи (пьянея)


Увы, в последний раз кукушку

Заткнул я в ящик на стене:

Своей охрипшей погремушкой

Часы всю ночь мешали мне.

Не спал я… Вдруг, как провалился –

Уснул и рядом очутился

На тёмной улице со мной –

Ты помнишь? незнакомец мой;

Тебе о нём проговорился

В тот день, тогда же, в кабаке...

Вот, он передо мной явился –

И клетка с соловьём в руке.

И говорит, из мрака глядя,

(Глаза угли) «Отдай мне в срок,

Нет, не с деньгами кошелёк,

А справедливости за-ради –

Ту птицу, лучшую свою,

Что пела соловьём в раю:

Свою изловленную душу,

А к ней в придачу и манки,

Силок и клетку, где прутки

Из веток ивовых посуше.

Тебя я сделаю царём

За то, тринадцатым по счёту.

И каждый час, в плаще златом,

Являться будешь ты народу.

Во след двенадцати царей, –

И Смерть-слуга с косой своей,

Костлява, во главе похода".

И весь затрясся – и исчез.

Вокруг шумит дремучий лес;

Заухал филин, обернулся

Вокруг себя – и я проснулся.


Милош (заплетающимся языком)


Ну, Иржи, в руку сон, знать, твой.

Пойдём-ка, милый друг, домой! (уходят)


Сцена пятая


Лес. Иржи, одетый попросту идёт по тропинке.


Иржи (поёт)


Бесплотный дух явился мне,

Шепнул на ушко при луне:

«Оставь свой дом, без лишних слов,

Иди на ловлю, птицелов!


Бери силок, бери манки:

Тебе лениться не с руки.

Удача ждёт тебя в леске,

Как птичка певчая в руке.


Манок к губам прижав, играй –

Поймаешь милую свою,

А с ней и в тесной клетке – рай

Такому соловью!»


И дом-дворец оставил я,

Иду тропинкою лесной,

Пою себе тра-ля-ля-ля

Под липой и сосной!


(На поляне девушка собирает ягоды)


Иржи


Не бойся, не разбойник я,

Не вор лесной, душа моя!

Ловлю я птиц на звук тростинки.

С утра дворец оставив свой,

Сундук с добром, лесной тропинкой

Иду за птичкой золотой.

Похоже, вот она, постой!

Как называть тебя?


Элишка


                             Элишкой

С пелёнок мать меня звала…



Иржи (в сторону)



Попался, Иржи, вот дела!

Для одного, пожалуй, слишком.

Видать, придётся пополам

Делить и жёрдочку, и клетку,

Манки весёлые, к силкам,

Элишка, прибегая редко.


                ______________


                15 - 19 февраля 2019


Петушков леденцовых цыганки...

                 * * *

Петушков леденцовых цыганки
Продавали у звонких путей.
И орали они спозаранку
Изо всех отощавших грудей.

И я снова с пугливостью детской
К чёрной бабкиной юбке прижмусь.
Мы поедем на рынок Немецкий,
Где торгуется хитрая Русь.

И шевелятся тинные раки,
И в корзинах лоснятся грибы.
И века исчезают во мраке,
Как отечества, было, гербы.


К Т.

                К Т.

Когда душа воспринимала
Первоначальное тепло, –
Евтерпа струнами играла,
Склонив над мрамором чело:

И парк безмолвствовал от дудок,
Где липы строились в ряды…
И отчим твой тощал от шуток;
Мать – хорошела, как цветы.

Конферансье из Москонцерта,
Любил он выпить сгоряча.
Его шутейная Евтерпа,
Оплыв, погасла, как свеча…

А ты, лишённая прибытка
Любви, печали и тепла,
Давно твердишь, что щитовидка
Твою Эрато подвела.


Франческо

    Франческо

             Поэма

 

                  1.

 

Глубокой осенью в Париже,

В Монсо, уже платан ронял

Свою листву, и дождь по крышам

Почти неслышно пробегал.

На серо-палевых фасадах

Домов, посаженные рядом,

Светлели окна, как глаза;

Сырая улица мрачнела,

И на лицо она хотела

Скорей надвинуть небеса.

В своей коморке в эту пору

Сидел приезжий гитарист,

И напевал: «Моя синьора...»,

И свечку жёг; и нотный лист

Был весь исписан... И порою

Он трогал струны – и потом

Листок с каёмкой золотою

Царапал, пачкая, пером.

 

Певец капеллы Сан-Лоренцо

Едва ли узкой был кости.

Имел он пальцы не младенца,

И струн не меньше тридцати.

Лет пять пропел он в хоре, вроде,

Там, где ваял Буонарроти,

Корпя над прахом королей,

И резал мрамор из Каррары...

Вдруг, мастер лютни и гитары

Простился с родиной своей.

 

– Как звали вашего поэта

Колков и деки золотой?

– Да точно так же, как Корбетту*:

Франческо, новый мой герой.

Он вина чёрные Болоньи

Любил, но, кажется, сильней –

Лихие танцы Каталоньи

И песни родины своей.

Под вечер, в блеске камельковом,

Когда стучится дождь в окно,

С искусным Алигьери словом

Мешал дешёвое вино.

Любил Рамо он и Гаспара,

Визе скучливый идеал,

И, как младенца – из футляра

Свою гитару доставал.

 

                  2.

 

Что делать осенью под крышей,

В унылом свете камелька?

Что сердцу музыканта ближе

Попойки дружной, кабака?

 

– Сыграй, Франциск*, и спой нам песню,

Ту, что ты пел в последний раз!

Налей вина ему, любезный,

С цикутой схожего как раз!

Ты отравитель, Жак, похоже:

За то и деньги с нас берёшь,

А сам бордо, не морщась, пьёшь!

– Молчи, ремесленная рожа!

– Ну ладно, герцог кабака,

Налей бургундского пока... 

 

Играй, Франциск, и пой нам песню,

Ах, жаль, названье позабыл...

Её не слышал я прелестней!

– Слова когда-то сочинил

К ней флорентинец неизвестный...

Ну что же, слушайте, друзья!

Слова...  Но музыка моя.

И заиграл Франческо песню.

 

            (Поёт)

 

Собирался на охоту

Герцог в горные леса.

Целовал свою Шарлотту

В повлажневшие глаза.

 

Говорил: к тебе приеду

Я с охоты на коне.

Приготовь вина к обеду,

Постели в алькове мне.

 

И уехал он со свитой

Во дремучие леса.

Не вернулся он, убитый

За прекрасные глаза.

 

Ранним утром на охоте

Протрубил чужой рожок.

Вместо герцога к Шарлотте

Возвращается дружок.

     

– Жалко, наш Франциск Азисский

Музыкален был не так...

Пей, забудь о смерти близкой,

Неминучей, как кабак!

 

                    3.

 

Лютье*, приезжий из Толедо,

Приземист, крив на глаз один, –

Трудолюбивый господин.

К нему пришёл Франческо в среду.

Намедни трещину дала

Сухой ситхинской ели дека.

– Родриго, страшные дела!

Разбила жизнь мою скула

Монсо ночного имярека!..

Хотел залезть он в мой карман,

Моя гитара возразила...

Сдержать разбойницу не в силах

Я был, хотя и не был пьян...

 

– Давай-ка, брат, свою гитару.

Посмотрим...  – Вертит так и сяк, –

Нельзя с утра не выпить, старый!

Кладёт гитару на верстак.

– Сестра, там в ящичке в прихожей

Вина полпинты – высший сорт!

Давай, приятель, уничтожим

Сустатку этот натюрморт.

 

Аннета в комнату порхнула,

И на Франческо моего

Глазами ясными взглянула,

Воздушна, словно божество.

Свежа, как срезанные розы,

Хрупка, как мейсенский фарфор...

Но тут маячит рифма: «грёзы»,

И архаическая: «взор» …

 

                  4.

 

Ещё над городом желтела

Сырая неба полумгла.

Слонялись жители без дела,

Закончив важные дела.

Скрипела ось телеги, площадь

Слегка шумела, будто роща

Осенним вечером; зевак

Собора осеняли склоны,

И два студента из Сорбонны,

Спешили весело в кабак.

 

Какое счастье, друг Франческо,

Что ты родился до Гюго,

Его не ведая гротеска,

Иллюзий каменных его;

Его цыганочки фальшивой,

Аббата резвости плешивой,

Упрямства свыше всяких мер,

И Notre-Dam-овых химер.

Бреди, спокоен и свободен

От наших мелочных обид,

Пусть ангел музыки Господень

Тебя везде сопроводит.

Под звуки лютни и гитары

Пускай тебя судьбы удары

Минуют... В возрасте твоём

Мы все играем и поём.

 

                  5.

 

Но Анна... С именем чудесным

Как всё меняется вокруг!

Франческо в комнатке не тесно,

И нежен колокола звук.

Прозрачен воздух в узкой раме,

Весна, как ласточка, черна.

Высоко утро, словно в храме

Перед молитвой тишина.

Он помнит глаз её галисских

Огонь, и кроткий, и живой

Из-под ресниц... И видит близко

Её черты перед собой,

Дыханье чувствует и слышит,

Целует шёлковый пробор...

И говорит она, как дышит...

 

Вот, входят об руку в собор

Они, в холодном полумраке,

Под небом свода золотым,

Малы, как буквы на бумаге,

Видны апостолам святым.

Алтарь сияет, слышно пенье;

На клиросе невидим хор...

Вдруг, безобразное виденье –

И с треском рушится собор...

Один Франческо... Камни давят...

Нет Анны; он её зовёт.

Нигде нет Анны; он идёт –

И в пропасть падает... Лукавит,

Кто скажет ночью, весь в поту:

«Не сон я видел: ерунду...»

 

                    6.

 

Настало лето. В небе душном

Увязли быстрые стрижи,

Сквозил платан листвой воздушной...

Но как цветисто ни пиши –

Всё будто не на самом деле...

Летели слухи из Марселя,

Как будто бы на корабле

Матросы привезли заразу.

И, по крысиному указу,

По галльской шла она земле.

 

Уже повозки потайные

Везде скрипели по ночам,

И, как преступники – живые

Сидели, прячась, по домам.

Париж пустел и только ночью

Он оживлялся, как маньяк –

Тела холстинами ворочал

И чумной тростью трогал мрак.

            _________       

   

  Первый прохожий

 

– Куда спешишь, приятель,

В такую поздноту?

 

  Второй прохожий

 

– Скорее, мой приятель,

В такую рань – иду.

В аптекарскую лавку

Спешу я, мой дружок.

 

  Первый прохожий

 

– А я иду в «Пиявку» –

Давай на посошок!

 

  Второй прохожий

 

– Нужны скорей снадобья,

Жена занемогла…

 

    Первый прохожий

 

– Теперь не до надгробья

Такие, брат, дела.

Лежит моя Жаннетта

В суглинке под кустом,

И дети с ней… Я это…

Один в дому пустом.

 

    Второй прохожий

 

– Нужны скорей, приятель,

Снадобья для жены!

 

    Первый прохожий

 

– А мне скорей, приятель,

С верёвкой крюк нужны.

 

        Женский голос из окна

 

Свечку зажгу я, сестрицы, послушайте,
Ночью не видно ни зги...
Как кружевница сплетала мне кружево,
Муж мастерил башмаки!

Шила свекровь мне одежду свободную,
Саван кроила швея...
«Среди подружек ты самая модная
Будешь, Джустина моя!»

Лента мой лоб увенчала, и курится
Ладан-духи; камфара...
Вот, приоденусь и выйду на улицу!
Вот, одеваться пора...

 

 

                    7.

 

Франческо взял свою подружку;

Рукой по лаку проведя,

Ночную вспомнил он пирушку,

Колок рассеянно крутя.

Потом, в беспамятстве каком-то,

Весь день глядел перед собой…

Вдруг, как ужаленный пчелой,

Вскочил и бросился из комнат.

 

Как жаль, что не было трамвая

Во дни повозок и телег!

Часы бесценные теряя,

По жизни плёлся человек.

А чтобы сэкономить время,

Кто познатней – и лишь порой,

Вдевал сапог со шпорой в стремя –

И мчался рысью и стрелой.

 

Не то мой друг – во тьме лиловой

От встречных факелов слепых,

Спешил, как вор средневековый,

Вдоль смрадных улиц неживых,

Земли под стопами не чуя,

Вокруг не видя ничего.

Гнала по улицам, бичуя,

Тревога смутная его…

 

Вот дом, где друг его давнишний

Весь день стоит за верстаком,

Вот занавеска цвета вишни,

Мерцает свечка за окном.

Родриго, мрачен как-то странно,

Встречает… Гроб на верстаке,

Закрытый крышкой… И в руке

Он держит ленту… «Анна!?»  – «Анна…»

 

                      8.

 

      Первый гуляка

 

– Давно ли нашего Франциска

Ты видел? Славно он играл

И пел. Такого гитариста

Я, друг мой, с роду не видал.

С тех пор, как минула зараза,

Мы не кутили; в кабаке

Я не встречал его ни разу…

 

      Второй гуляка

 

– Он плыл, играя, по реке.

Закрыв глаза. И пел он песню,

Но слов никто понять не мог…

Той песни не было прелестней,

И той гитары, видит Бог!

Потом безжизненное тело

Влекли, баграми зацепив,

А сам Франческо то и дело,

Плывя, наигрывал мотив...

 

              ___________

 

Ах, Сена-Сена! Ты Парижа

И кровоток, и водоём...

«Pont Notre-Dame»* ещё я вижу

В скользящем зеркале твоём.

Быть может, ночью, цепенея,

С него Франческо глянул вниз,

Ступил ногою на карниз –

И полетел, как дух Эгея?..

Кто знает? Может, тень его

Ещё здесь бродит спозаранку,

Поёт, зовёт свою испанку

И ищет друга своего?..

 

Слыхал куплет сапожник Жан,

Из кабака плетясь намедни.

Но мне сказал отец Вальжан,

Что это выдумки и бредни

Простолюдинов-парижан.

 

 

12 – 16 октября 2017 г.

 

 

*Корбетта – итальянский виртуоз, лютнист и гитарист 17 в.

 

* Франциск – переиначенное французами имя Франческо.

 

*Лютье – мастер струнных инструментов.

 

*«Pont Notre-Dame» – мост в Париже.


Сцены из времён правления св. князя Вацлава и его брата...

Сцены из времён правлений св. князя Вацлава

          и его брата  Святослава Грозного

 

                              (черновые наброски)

 

Действующие лица

 

Генрих 1 Птицелов – герцог Саксонии, король Германии

Вацлав – князь, правитель Чехии

Болеслав – князь, его младший брат

Драгомира – княгиня, их мать, правительница Чехии до Вацлава

Княгиня – жена Болеслава

Страхквас (Христиан) – сын Болеслава

Наёмники:

1-ый воин

2-ой воин

Кмет, нищий, стражники,  телохранители, пражане, народ.

_____________

 

Ночь в княжеском замке. Горит одна свеча.

 

                  Драгомира

 

С тех пор как князь Моравский Святополк

Попотчевал беднягу Радживоя

Вином в углу, где лакомились псы,

С тех пор как тот, униженный, но гордый,

Христьянсво принял вместе с Людмилой,

Супругою своею, а Мефодий

Размахивал кадилом перед ними, –

С тех пор смутилась Чехия; богов

Она как в супе клёцки почитает.

И дух тревожный в воздухе повис,

Как морось осенью перед рассветом...

 

Два сына, два крыла могучей птицы,

А разница какая! – Младший мой

Проникнут верой пращуров; и боги

Благоволят к нему: практичный ум,

Любовь сыновнюю и княжью строгость

С воинственным Пржемысловичей духом

Так благодатно в нём соединив.

А старший – хоть не слаб, но мягок.

И мир худой ему войны милее.

Ему с пелёнок бабка Людмила

С безбожьем вместе в сердце занесла

Пустые семена прекраснодушья.

Теперь его на трон сажают княжий,

Чтоб управлять и князем, и страной…

Но их обоих больше самой жизни

Люблю я равно... Больше, чем свекровь

Любила мир на радость Птицелову...

За это ль в ссылку, в Бранденбург, меня

Наутро с пышной свитой отправляют?!

Для Чехии что сделать я смогла?

Безбожницу-свекровь обезопасить,

Руками кметов тайно удушив?

Войска собрав, не сделавшие шагу

Навстречу саксу*...  Птиц своих теперь

У нас он ловит... Сердце неспокойно...

Мой первенец!.. Шаги! Идут, идут...

 

(Входят кмет и два стражника.)

 

Проходит несколько лет. Центральная площадь Праги. Генрих 1 Птицелов едет на коне. Навстречу ему – Князь Вацлав. Играют трубы.

 

        Первый пражанин

 

Гляди, гляди! Вон там, вон, видишь: немец?..

Навстречу – Вацлав; руку протянул:

Берёт ковчежец, полный мёртвых птичек...

 

        Второй пражанин

 

Эй, не шути! Гореть тебе в аду!

В шкатулке Генриха – чудесная десница

Святого Вита.

 

          Первый пражанин

 

        (прикладываясь к бутылке)

 

                        Нечего сказать!

Щедр Генрих! Лучше бы бочонок пива

Нам прикатил из Мерзебурга...

 

          Второй пражанин

 

  (косится на стражника неподалёку)

 

                                                Хватит!

Хлебнул лишка – так прикуси язык.

 

                  (Трубы играют)

       

                 Нищий

 

                  (поёт)

 

На хлеб подайте, честные пражане!

Не на Мораве был я саблей ранен.

Не венгр злой сразил меня стрелой,

А медный грош да прииск золотой.

 

    Пражанка в выцветшем платье

 

На, пожуй.

 

    (Даёт ему кусок хлеба. Нищий ест)

 

          Голоса в толпе

 

 

– Да здравствует Вацлав! Да здравствует князь!

– Да здравствуют живые птички!

– Курица ты общипанная! Тебе ли, оборванцу, над королём шутить?!

 

– На этом месте Вацлав обещал поставить собор...

– Лучше бы поставил бочку с пивом.

– Экая ты скотина, Милан! Тебе бы выпить да захрапеть.

 

– Вот, руку он привёз и продаёт...

–  Нет, дарит, но в обмен на деньги...

– А велика ли дань, дружок?

– Какая мне забота, когда плачу не я, а ближний мой?

– Заимодавец, сукин сын, с тебя сам хвостатый не вытянет гроша!!

 

 

Проходит ещё несколько лет. У замка Болеслава два его наёмника.

 

 

 

          1-ый воин

 

Вот ночь! Ни зги не видно...

 

          2-ой воин

 

                                              Меньше пить

На княжеских пирах тебе бы надо!

Тогда и ночь светлей, и сам целей –

И Болеслава новые доспехи ...

 

            1-й воин

 

Какой уж Вацлав трезвенник, а пьёт,

Здоровье брата, если рядом бочка.

Ну, ладно, пир есть пир... Пойду засну.

Тяжёлый день нам предстоит...

 

            2-ой воин

 

                                                  Замыслил

Хозяин наш нешуточное дело.

Как бы с тобой нам не попасть впросак!

Остёр топор, но прежде – костоломы;

Ремни и раскалённые щипцы...

 

            1-ый воин

 

Не робок я, но весь дрожу, приятель...

Пойдём ещё по кружке, да на бок!..

 

Из окна замка слышится песня

Наёмники прислушиваются.

 

         Княгиня (поёт)

 

Ночь темна, луна багрова;

Гости в сон погружены.

Колыбель давно готова

И крахмальны пелены.

 

Если девочка родится,

С золочёного шестка

Отпущу я голубицу,

На свободу в облака.

 

Посажу зелёну липку,

Пусть шумит она листвой,

Пусть шмелёк поёт над зыбкой

С милой доченькой-княжной.

 

Если мальчику родиться

В спальне замковой моей,

Закажу я кобылицу

У заморских торгашей.

 

Из серебряной купели

Выну саблю и копьё.

Будут петь над колыбелью

Трубы, дитятко моё.

 

                2-й воин

 

Жене рожать, а он задумал дело!..

 

                                  1-й воин

 

Когда б ей знать – запела б по-другому…

Идём по кружке, Милош – да на бок!

 

Болеслав один в комнате замка.

 

                    Болеслав

 

Попировали... Хмель куда-то делся.

Как тяжело...  В проклятой голове

Свою смолу нечистый разжигает...

Назавтра всё решится... Поутру...

Всё люди верные, разбойничья порода!

Но может ли быть верным хищный зверь

Или холодный, нанятый убийца?

Но поздно, решено! Помогут боги

Тому, кто веру предков охранит,

Кто Чехию спасёт от наглых саксов,

Разбросанных сапожными гвоздями;

Она лишь с места – как немецкий гвоздь,

Впивается в протёртую подошву...

 

    (Отхлёбывает вино из чаши)

 

Кровь брата – кровь, выходит, и моя.

Убив его, себя я убиваю...

Но с тем я жить останусь, искупив

Свою вину – и кару я приму

За Чехию и весь её народ.

Народ...  Овец рассеянное стадо!..

Прости меня, мой Вацлав, брат! Зачем

Из чрева матери не я явился первым?..

 

Утро. Из ворот деревянного храма выходит князь Вацлав с двумя телохранителями. В кустах неподалёку прячутся слуги Болеслава.

 

                    2-ый воин

 

Ты будь готов! По моему сигналу.

 

                    1-й воин

 

Сам знаю, Милош... Вот в дверях... выходят!

 

Бросаются на телохранителей. Сражаются.

Один из слуг Болеслава поражает Вацлава копьём.

 

                      Вацлав

 

Я знал... Но брат?.. Прости его, Господь!

 

            (Падает на колени, умирает)

 

 

Много лет спустя. Комната в княжеском дворце.

 

                      Страхквас (Христиан)

 

Какое удивительное имя:

Страхквас, * по правде говоря...

Мне странный пир сегодня ночью снился.

Столы накрыты в церкви, много свеч –

Горят светло, с других, как будто нити,

Дымок идёт... Все в облаченье гости –

Священники, епископы, монахи,

И хор поёт.  Вдруг ты, отец, встаёшь,

И всё притихло, воздух зазвенел;

Всё – слух, всё за тобой следит.

Ты хочешь говорить, но речь

Тебе не служит больше –детский лепет

Смешки ребёнка слышатся... Проснулся

Я с ощущеньем новым, непонятным...

 

                    Болеслав

 

Сны, сны и сны, и снова сны; и снова...

Когда же явь?.. Во чреве материнском

Ещё как ангел, крылышки слепив,

Ты спал – дня за два-за три до того,

Как на жестокий свет тебе явиться –

Мне снится сон: темно вокруг ужасно,

Такая темь, какой и не бывает.

Вдруг – свет какой-то; бабка Людмила

Из тьмы выходит и за ручку держит

Чернявого мальчишку лет пяти;

Зажал он крепко в кулачке просфору,

А сам одет в лохмотья, босиком,

Хоть снег уж выпал... Много, много

Вмещает сердце... В сундуке таком

Добра на десять жизней накопилось:

И ревность тут, и зависть, и коварство...

Чему князьям завидовать? К кому

Им ревновать? К змеиному коварству

Им, всемогущим, нужно ль прибегать,

Убийц холодных тайно нанимая?..

Давно не сплю я – ни вино, ни капли

Не помогают... Ночью, в темноте,

Твой дядя всё стоит перед глазами,

То будто чем-то страшно озабочен,

То усмехнётся дерзко – и уйдёт...

 

              Страхквас

 

Отец мой бедный, значит, это правда?!

Не выдумка, не сказка (лживой?) черни?

Так ты?..

 

              Болеслав

 

              Да, я... Ты будешь презирать

Теперь отца?..

 

              Страхквас

 

                         Судья тебе Господь.

 

 

Площадь перед княжеским дворцом.

Появляется Болеслав с конной свитой.

 

                Пришлый

 

Смотри, смотри, с коня он слез, идёт!

 

                Пражанин

 

Вот всходит на крыльцо, как бледен!..

 

                Пришлый

 

Помят, глаза, как угольки блестят...

Наверно пировал вчера до ночи

Со слугами, да лишнего и выпил...

 

                Пражанин 

 

Большое горе у него, и нам

Шутить не время!

 

                  Пришлый

 

                              Что же с государем?

Как будто выпил дёгтя он...

 

                  Пражанин

 

                                              Как что!

Да ты свалился с неба что ли, братец?

Все говорят об этом лишь...

 

 

                  Пришлый

 

                                          Я пришлый.

                  Пражанин

 

Вчера в соборе нашем князя сын

Епископа священный сан принять

Был должен. Служба шла своим путём;

Пел хор и всё такое... Вдруг ...

Схватился Страхквас за сердце, упал.

Подняли – мёртв, не дышит, капля крови

У рта откуда-то взялась... А князь

Окаменел; сын тут, а он ни с места...

 

                Пришлый

 

Дела...  И к телу он не подошёл?..

 

                Пражанин

 

Не нам князей судить!

 

                Пришлый

 

                                      Уж это точно... 

 

              ___________

 

 

                                      8 – 25 ноября 2017 г.

 

 

Примечания:

 

Страхквас* – страшный пир

 

Навстречу саксу* – королю Генриху Птицелову 

 

 

 

 


Мать приносит эклеры в коробке...

                  * * *

Мать приносит эклеры в коробке.
И отец выпивает опять.
Да и деду хмельную похлёбку
До скончания века хлебать.

А прабабке глядеть на иконы,
Масло постное в блюдечко лить.
Долго смотрит в альбом похоронный –
И не может как будто закрыть.

Там в цветах и с венками у ложа
Спят, тяжёлые веки смежа…
Рядом с Валей гармошку положат –
И ресницы его задрожат…

Братчик – с розой в мещанской фуражке;
Муж Никита приглажен, скуласт...
Словно глины, давнишней и тяжкой,
Оползает под мрамором пласт…

Встанет старая Фёкла со вздохом
И лампадку зажжёт: «о-хо-хо».
«Мы пожили-прожили неплохо, –
И теперь далеко-далеко».


Как прежде славен Ушаков...

                * * *

Как прежде славен Ушаков.
Он турка гнал из всех углов,
Топя и руша галеоны.
Палили ядра паруса,
Как будто вражии знамёны,
Где полумесяца коса…
И долго после смертной драки
Уныло плавали во мраке
Ночные факелы судов
И поминутно освещали
Картину скорби и печали
С полуобугленных бортов.

Обломком реи протаранен,
Бочонок плыл пороховой;
А там – волна, как мусульманин
Кивнув обритой головой,
Скрывала бедного героя,
Пятно оставив кровяное.

                                             2020 г.








Старомосковские картинки. Часть третья

Снова швейная машинка

Баба Кока так давно
Рукоять крутила часто,
Словно бы веретено –
И подальше от несчастья.

А порой, прервав мотив:
Цоканье иголки гулкой,
В нитках рылась, отворив
Её плоскую шкатулку.

Ах, машинка хороша,
Точно немочка златая!
Вот и цокает душа,
Словно устали не зная.

Гипсовый пионер

Как в саду Нескучном
Расцвела ольха.
Всё благополучно,
Живы все пока.

Канарейки, свинка,
Инвалид с войны.
Рыжие тропинки
Голосов полны.

Вместо бледной Клио
С досточкой в руке –
Пионер счастливо
Отражён в реке.

Он трубит победу
В глубине речной.
Я гуляю с дедом
В красный выходной.

В личные гнёзда!

Москвичи, в иные гнёзда!
Переездов кутерьма.
Опустели как-то просто
Коммунальные дома.

Опустели, оскудели.
В чёрных окнах нет голов.
Только зябкие метели
Забираются под кров.

Нет художника берета,
Скрипки детской скрипача.
Тень надомного поэта
Бродит, ямбами журча.

И «дубинушка эй, ухнем!»,
И шаляпинский задор.
И несётся ругань с кухни
Чадным паром до сих пор.

Шарманка

Шарманки пресловутой
Вращающийся вал...
Докучливое чудо,
Тебя я не застал.

Родился поздновато –
И в проходном дворе
Пелёнки да халаты
Алеют на заре.

Эх, мужичок, бродящий
И в морось, и в пургу!
На двух колёсах ящик
Послушать не могу…

Помята шляпа с тульей,
Мартышка так хрупка!..
Метельные пачули,
Раздутые меха.

Халтура

Тяжёлая походка –
Бесшумный контрабас.
И мой отец в "селёдке",
Как будто напоказ.

Его приятель квакал
При помощи сурдин.
А саксофон заплакал,
Под белизной седин.

Ему хватило снега,
А в голосе тепла.
И тут такая нега
С эстрады потекла!

Оркестр ресторанный
Сияет напоказ –
Как саксофон, спонтанный,
Грудной, как контрабас.

Замоскворечье

За московской мягкой речью,
Там, где сорок сороков,
Высится Замоскворечье
В рюшах двориков-веков.

Красна девица скучает,
Молча сидя у окна.
Там купца не замечает
Молода его жена.

Там старушки-приживалки
Голосисты, словно галки.
Ну а барыня добра
И не гонит со двора.

А и крест творит к обедне,
«Богородицу» твердит…
Сад давно заглох соседний;
Бито яблоко лежит.

Ветер трогает рогожи.
Пятитонка на холме.
Уморительные рожи
И знамёна в бахроме.

Концлагерный

Из Освенцима ль, неизвестно,
Из Майданека ль он пришёл?
Сел на стульчик, вдруг, у подъезда,
И «под мухою» стал смешон.

Он мечтал о восточных пери
И о сочной хурме – чуть-чуть.
Забывал об огне и сере,
И дрожала от кашля грудь.

Он смеялся, как дети плачут:
То ли смех, то ли в горле ком.
Головою кивала кляча,
Погоняема ямщиком.

Проезжал инвалид тележный,
Матерясь и тельняшку рвя…

И пожаром алела нежно
На засохшем лице заря.

Часы с кукушкой

Говорят, ещё до нэпа
Прадед мой, крестьянский сын,
За батон ржаного хлеба
Взял настенные часы.

И потом, по воскресеньям
Двигал гири на цепях.
И латунное шипенье
Раздавалось в потрошках...

А прабабка молодая
Всё скучала у окна.
И кукушка часовая
Пела песни ей одна.


Старомосковские картинки. Часть вторая

Черкизово

В Роще Марьиной малина,
А в Черкизове погром.
Пахнет сыростью и глиной
И горелым чердаком.

Ходит Гриша, как дворняга,
По Бунтарской, вечный дед.
У ларька пивного Яков
Веселится много лет.

Сонно звёзды выползают
В голубую глубину.
Телевизоры мерцают
На уснувшую страну.

А наутро – маршал Гречко, –
Лает галками парад…
Ловит бабочек местечко
Много, много лет назад.

И акация в цветенье…
Счёты отложил Давид. –
И моё стихотворенье
Из пращи его летит.

Голубые ели

Голубые ели
У стены крутой.
Бабий вой метели;
Лязгает конвой.

Он, идущий в ногу
В тяжких сапогах,
Будто бы дорогу
Потерял в веках.
Вместе с осуждённым
На промёрзлый грунт…

Сорваны погоны,
А махорки – фунт…

"Мы в строю сопрели;
Словно кровь, пурга..."
Голубые ели
Кутаны в снега.

Кинопроектор

Сколько раз показывали смерть
Нам в кино – хорошем и не очень!
А, пожалуй, это круговерть
Дня златого, ослеплённой ночи.

А, быть может… Но граница где
От того до этого момента?..
Всё журчит в окошке, в темноте
Зыбкий свет бросая, кинолента.

От магазина Вина-Воды

Дух портвейна за стеклом,
А на улице морозно.
Поборюсь со сладким злом.
Или мне бороться поздно?

Вермут горше и черней.
Электричка минет ели…
Хороши на склоне дней
Промелькнувшие метели!

Точильщик на углу

Точильщик со мной говорил.
Стоял я в цигейковой шубке.
А он папиросу курил,
Сощурясь на лезвие жутко.

Точила ходили кругом,
И спицами искры кололи.
Мирилась душа со станком,
С войны набивая мозоли.

«Точу я топор и пилу,
И финки разбойные правлю!
Уйду я и тень на углу
На долгую память оставлю».

Старьёвщик и лошадь

Старьё берём!
Старьё берём!

Выносят люди хлам.
Мы с лошадёнкою вдвоём
Всё делим пополам.

Старьё берём!
Берём старьё!
Отвозим на утиль.

Скрипит телега: ё-моё,
А по дороге – пыль.

Сердца четырёх

Ах, этот привязчивый сон!
Ах, в шляпке чертёнок-Серова!
А китель ещё без погон,
И горец совсем не суровый…

И лагерь разбит у леска.
И дачники в меру беспечны.
Зоолог, тяни окунька
Из яркого зеркала речки!

В ней тёмно-конический лес
Дрожит, отражён вверх ногами,
Как будто бы наперевес –
Пехота идёт – со штыками.

Диафильмы

Что за чудо ручное кино
В темноте, на обоях бумажных!
Твой покой охраняет давно
Оловянный солдатик отважный.

Так давно, что поблёк и облез,
С ружьецом за спиной чуть не гнутым.
И всегда появляется бес
Табакерку раскрыв на минуту.

Ты в косичках льняных крендельком,
Белокурая девочка Лена.
И я вижу снега за окном,
Дом соседний и звёзды вселенной.

«Прага»

Тёмный торт, называемый «Прага»,
Мягкость юная маминых губ.
Как живит меня осени влага!
Как мне дома таинственен куб!

Как минувшее дышит свободней,
Лишь подует на восемь свечей!
И живу я над той подворотней,
Над былой подворотней ничьей.


Старомосковские картинки. Часть первая

Утро

Воздух бьёт компрессор, сдвинув кожух,
Напрягает лёгкие-меха.
Треснули, как барабанья кожа,
Улицы намытые бока.

И явилась некая ундина,
Гладкотела, что дельфин в волне:
Репродукция, то ли картина –
В коммунальном быте, на стене.

Подожди, русалочка-толстуха:
Я тебя из бытия сотру!
Окна настежь! Мир разбух от пуха,
С тротуаром вымытый к утру.

Гражданка

Не купчиха, не служаночка:
В платье ситцевом в цветок,
Раскрывает горожаночка
На щеколде кошелёк.

Члик – и с жёлтыми бумажками
Рядом звякнут медяки…
Облачка бегут барашками
Мимо улицы-реки.

Смотрят сверху на гражданочку,
Что у лавки зеленой.
«Развернул бы я тальяночку,
Поплясала б ты со мной!»

Чуда

Не грибы солила Чуда,
Не носила на базар, –
А то – к вечеру как будто
Раздувала самовар.

Самовар играл боками,
Как бамбула цирковой.
Только дым ходил клубами
Над цыганской головой.

Глаз один пиратски пуча,
Чуда чай из блюдца пьёт.
Вот такая вышла буча,
И ещё не раз выйдёт!

Бабка

Над окном – «чилик-фьюить!»;
На крючке клетушка.
Приказала долго жить
Бабушка-старушка.

Долго в ситцевом платке
С палочкой ходила.
На кладбище в уголке
Ждёт её могила.

Не суглинок, не песок
По краям невязким.
Распыляет липа сок,
Во зелёной ряске.

Пьяницы

Как на улице Заречной,
За Рогожскою заставой
Заливали хмель сердечный
И налево,
И направо.

И из шланга-рукава,
И из толстого стакана.
Долго путали слова
И щипали струны спьяна.

"Не фартило нам с тобой,
Братец Лис!" "Эх, братец Заяц!..
Не качает головой
Наш фарфоровый китаец".

Лиходей

Бьёт чеканщик-лиходей –
Выбивает в меди лунки.
Гул по осени сильней
Снизу дышащей чугунки.

Занесён его чердак
По зиме снегами тяжко.
А работает за так
Молоточками бедняжка.

Проявляется Адам,
Ева с фруктом спозаранку.
Никому я не отдам
Эту чудную чеканку!

Вор

Сохлый, как чахотка,
Вялый, как Бурков.
«Заходи, молодка,
В логово волков!

С чёрного-то ходу
Будешь уходить.
Вольному народу
Надо угодить».

А соседка спросит:
«Миша, как живёшь?»
Складно, тётя Тося.
На дарёный грош».

Духовой оркестр

Тромбоном и трубой,
Закрученной в баранку,
Оркестр духовой
Долдонит спозаранку.

И блещет, и гудит,
И марширует смело.
Валторна золотит
Улиточное тело.

Выходит «бу-бу-бу»
У прапорщика с тубой.
Он виден сквозь листву,
Смешной и толстогубый.

Машинка "Зингер"

Изморозь-туман,
За окном снежинка.
Выгибает стан
Швейная машинка.

Чёрно-золотой
Немочке под «мушкой»,
Цокать ей иглой
И вертеть катушкой.

Павловне тепло,
В топленой слободке.
День глядит в стекло,
Будто ангел кроткий.

Стекольщик

«Стекольщик, скажи мне, зачем тебе стёкла?»
«Все вышибла окна война.
Распахнуто небо по осени блёклой,
А рамы мне – ель и сосна».

«Зачем тебе плоский, поведай мне, ящик?»
«А это отеческий дом.
Ношу я с собою тоску мою чаще
С тяжёлым гранёным стеклом.

Остро зеленеют опасные срезы,
Поклажа тяжка, как на зло.
Иду я дворами, как стёклышко, трезвый,
Кричу: кому вставить стекло?"


Портвейн полувековой выдержки

         1

Что может быть милее
Нугой зацветших лип?
Тут девочка в аллее
И мальчик невелик.

Защебетала птица
В классическом саду.
Мила отроковица,
И отрок на виду.

А девушка другая:
Разбившая сосуд,
Молчит и наблюдает…
И пчёлы мёд сосут.

          2

Бежит вода, студёна,
И лужица светла.
Разбитая колонна,
Склонённая ветла.

Ручей собрался в реку,
Где млеют облака.
Забывчивому веку
Не жалко черепка.

Печальна дочь Нерея,
И старец сед, как лунь…
И ясного яснее
Над липами июнь.

           3

Куполок большой и маленький,
Что тянулся до небес…
Где ты, мой цветочек аленький,
Над рекой сосновый лес?

Где та лестница уступами,
На балясинах террас?
Небо с ангельскими трубами,
Заигравшее для нас?

На рябых лугах Москва-реки –
Светоносные стада?
В крыльях, липовые шарики,
Золотые навсегда?

            4

Окна старого дворца
Заколочены надолго,
И вздыхают без конца
Пара лиственниц и ёлка.

Липы древние шумят,
Если дунет непогода;
Тучи оловом висят
Вроде каменного свода.

А осины красный лист
И податлив, и малинов…
Коли ты душою чист,
Подставляй не зонт, так спину:

Дождь осенний, чуть рябой,
Не замочит – заморочит…
Сам Юсупов, князь седой,
Повидать тебя захочет.

Скажет: "Скачет на коне
В гости, в мрачные аллеи,
Сквозь столетний сон ко мне
Брат Пиндара и Орфея".

            5

Рёбрами свинцовыми
Шевелит река.
Листьями пунцовыми
Осень глубока.

На высокой горочке,
Горе-берегу –
Ни арбузной корочки
Я не сберегу.

Лишь от верха до низу
Сосен шелуха,
Куполок, и понизу
Льющая река.

            6

Не чужд зимы библиотек,
Каминных залов и гостиных,
Как застывает давний век
В глазницах мраморных и львиных!

Печально звери улеглись
У входа тут, сложивши лапы.
Морозной медью блещет высь,
По стенам снежные ухабы.

А ночью призраков полна,
Усадьба, спящая тревожно.
И кем-то свечка зажжена –
В забитом досками окошке.

            7

  Портвейн в грозу

Под дубовым кровом
Прятались с тобой.
Молния-подкова –
Тучи голубой.

Стукнув, ослепила
Среди бела дня,
И охолодила
Брызгами меня.

Из бутылки хлипкой
Пробку достаю,
И напиток липкий
До сих пор я пью.
 
            8

Женщина, как ваза,
Средь листвы бела.
Не понятно сразу:
Что плохи дела.

А она заманит,
Ручкой обовьёт
Шею – и поранит,
И навек уйдёт.

В тот конец дорожки,
Где густеет тень.
Ландыш осторожный
Тикает «динь-день…»

            9

    Князь Феликс

Из Парижа, с де-Буа,
Из-под обелиска
Он пришёл, забыв слова, –
Не подходит близко.

Бродит, кружит стороной
Феликс, князь богатый,
И поверх чуть, как слепой,
Смотрит вдаль куда-то.

То почудится ему:
Где-то мёртвый ахнет –
И, упёршийся во тьму,
Револьвер шарахнет.

Вспыхнет выстрел – и ещё,
Но встаёт покойник.
Кровь струится горячо,
Словно бы в подойник.

«От меня поди, мужик!
Ты давно убитый…»
На устах – замерший крик,
Вроде раны вскрытой.

Бел мертвец, как полотно:
«Будет тебе, княже!"
«Гришка! Умер ты давно,
Захоронен даже.

Разве череп не разбил
Я свинцом тяжёлым?
Разве ядом не травил
На пиру весёлом?»

И мужик, раскрывши рот,
В бороде укрытый,
Захохочет, запоёт:
«Вишь, как мёртв убитый!»

            10

    Нимфа Время

Обнесена по шпиль лесами
Усадьба жёлтая в леске.
А время лёгкими стопами
Стремглав спускается к реке.

И Время, нимфа молодая,
За коей гонится сатир,
С высотной лестницы сбегая,
Листву колеблет и эфир.

Там – из воды торчат кувшинки,
Застыв над плоскостью листа.
И манит фавна по старинке
Пугливой нимфы нагота.

            11

     Нимфа Эхо

Дремлют ярусы лесов,
На стволах – воздушных сваях.
Лет остатки и часов
Птица пёстрая считает.

Завела: «ку-ку, ку-ку»,
Словно Эхо докучая.
И по сонному леску
Ходит нимфа молодая.

Ходит-бродит – побежит,
Как испуганная птица
Меж стволами полетит –
И обратно возвратится.

Во зелёном во леске
Мне кукушка куковала.
Эхо, в страхе и тоске,
Вмиг полвека пролетала.

            12

Лестница из оврага. Реставрация

Остатки башенных ворот,
Стены дощатые останки.
Сосна смолистая живёт
Слегка задетая рубанком.

И под визгливою пилой,
С полудня предана томленью,
Пылит душистою мукой,
Тощает в досках - не в поленьях.

О реставрации стезя!
Дорожка между лип в овраге…
Такую лестницу нельзя
Доверить сухости и влаге.

Стволами лёгкими террас
Играют солнечные блики.
И день восходит в первый раз
В покой небес многоязыкий.

Там бледный колокол поёт,
На солнце блещет медью снова!
Окончен лестницы полёт,
Ступень последняя готова.


Памятные закладки

Концерт в музее М. Н. Ермоловой

Чему не быть в Москве в начале лета,
В конце весны – на сретенье недель?
Музей Ермоловой; пять вечера. В окне
Бульвар в сиренях, детские площадки,
Шум, гам; машин толпа нетерпеливых.
А тут – так тихо в комнатках линялых!
На лестницах скрипучих, где ступени
Для детских ножек словно – скрип досок
Изъеденных, расшатанных шагами –
Среди которых, верно, и её –
Шаги стальные девы Орлеанской.
Теперь в витрине за стеклом висят:
Железный шлем, как бубенец огромный,
И, в талию, железная кираса,
Из-под которой шёлковой волной
Спадает платье… Было ей с руки
Играть "колдунью", девку из народа,
Такую же актрису, как она…
Везде старушки – эта шебуршит
Нам о раздрае революционном,
О том, что в печь хозяйскую бросали
Паркет дубовый новые жильцы,
Что было их набито тут, как сельди
В бочонке малом; тоже – "Львом Толстым"
Топили печь голландскую, буржуйку.
О чрево белой кафельной печи,
Какие мысли и какой паркет
В тебе горели, отдавая людям
Свой шумный жар – и пеплом становились!
Потом – концерт. На маленькой площадке –
Рояль с пюпитром; оправляя платье,
Как утка перья, за него садится,
В листы уставясь, дама в чёрном крепе,
С прозрачными руками и плечами.
Конферансье умеренно развязно
Приветствует старушек, старичков,
И сам поёт романс про сапоги
На Пушкина слова. А между прочим,
И весть концерт – романсы на слова
Нам Идеал создавшего поэта,
Да сцен из «Золотого петушка»
Две-три всего… Как хороша певица
В момент подъёма голоса! она
Сейчас подобна ангелам небесным,
Из уст которых – нет, уже не звук,
А пламя вырывается струёю,
И, вдруг, упав, становится молчаньем
Да тихим вздохом – детским иль сердечным…
О Пушкин-Пушкин! Долго ль ты вздыхал,
Шутил, молчал и в мыслях отдалялся
От суеты; балов, старух в чепцах,
И в домик свой под Псковом удалялся,
Как в келью благодатную монах?

У Гоголя на Никитском бульваре

Ах, патина! Главнейшая черта
Москвы, в свои заботы погружённой.
Там Пушкин зеленеет, как салат,
Охваченный крепчайшими листами,
Там Гоголь - в малахитовом плаще
И с пелериной, птицею усталой
С поджатой лапкой, мрамор увенчал.
А постамент с окружным барельефом
Героями уныло населён…
Ах, Гоголь, мастер- пересмешник злой,
С нежнейшем сердцем, с носом слишком длинным,
Чтоб веселиться самому – о, нет,
Смешной другим – себе, пожалуй, скучен…

И вот сидит он целый век один.
Проходят люди кованой оградой.
Проходит с дамой рыцарь-паладин,
Орфей проходит – а за ним менады.
А у витых ворот, помилуй Бог,
Вздыхает нос, скрывая свой порок.
Ещё чуть-чуть – и мы дойдём до сути
Булгаковской чертовинки и мути.
Но не про то и не о том рассказ…
Вот в эту дверь пожалуйте сейчас.
Парадное минуя, все ступени
Пройдите вверх без суеты и лени.
И вы тогда войдёте, ах, нет-нет,
Пока не в спальню, в старый кабинет.

Здесь за конторкой, обмакнув в чернила
Щербатое гусиное перо,
Душа поэта помечтать любила,
И отделить от скверного добро.
Вот здесь она шепталась на досуге,
Сама с собою, не имев прислуги,
Не нажив денег, звания, семьи,
И завернувшись в крылия свои.
Как тот салат, охваченный листами,
Или щегол, дремавший вечерами…

Угодно ли в гостиную пройти?
Вот он, камин, где стали пеплом строчки,
Известные всем, Господи прости,
Как том второй. В исподнем иль в сорочке
Несчастный автор несчастливых строк
Бросал листы в огонь – ах, как он мог!

А вот и спальня, по стенам… Да где там!
Уж не до стен: линялая кровать –
Под покрывалом куколка поэта.
Как смерть пришла – так впору пеленать.
А то сидел себе всё в старом кресле,
И сидя спал-дремал, ах, если б, если...

Да, если б так – и был бы Пушкин жив,
И был бы тут, и, руку положив
На лоб горячий, немудрящим словом
Его ободрил – он бы ожил снова.
И если б, правил строгих, духовник
Изобличить порок не так старался
В грешащем вечно, - может быть поднялся б
Он с ложа смерти– к коему приник…
Но что же делать? Поздно. В оном веке
Не то что в нашем жили человеки.

"Ленинградка"

О памятниках сказано довольно.
Они стоят себе на площадях,
И зеленеют, словно кипарисы,
Столетья не заботясь ни о чём.
Но сами люди – разве не сосуды
Для памяти хранения – и с пробкой
Коричневым облитой сургучом?
И разве в них – не опыт поколений,
И разве жизнь их не сплошная память?
Однажды, скульптор некий… Что ж таить:
Не утаишь от вас – Буонарроти –
Запамятовал как-то сей ваятель,
Как следует со старшими себя
Вести – дерзил, шутил и насмехался
Над Пьетро, над его прилежной кистью,
С издёвкой называя маляром.
Так тот ему напомнил, «кто здесь главный» –
И нос сломал с размаху кулаком.
Ему, ему обязаны мы тем,
Что Микеланджело портрет, как снимок
«Фас-профиль»; разве что его костюм
Не нумерован – и не полосатый.
Вот сила памяти!
            Но гонор итальянский
Нам ни к чему. И учимся мы помнить
На улицах наставницы-Москвы.

Идём по «Ленинградке» вдоль ограды,
Огородившей бурые кубы
От нас, не знавших сталинской науки
Молчать и помнить, помнить и молчать.
Дворы мертвы, какое-то затишье,
Как перед гробом, пущенным с ремней
В сырую яму. Даже не спасает
Урчащий ровно, на тишайших шинах,
Как кот на лапах, чёрный «Мерседес»,
Уныло волочащийся вдоль сквера.
Дома-кубы мы счастливо минуем.
Вот – перед нами бывшее посольство,
Болгарии, теперь тут дом культуры
Болгарии же, но у нас билеты
На «Cantus firmus». Камерный оркестр
Сегодня нам сыграет три концерта
Из Моцарта: «Ах, Моцарт, Моцарт!
Когда же мне не до тебя?..»

Моцарт

Конферансье-пухляш и дирижёр
В одном лице, во фраке, как кузнечик,
С нашейной бабочкой, танцуя ножкой,
Нам объявил программу и взмахнул
Своею тростью, задержавшись в позе.
Потом кивнул и палочка запела.
Ей вслед – вздохнули юные скрипачки
И потянули длинные смычки,
Охаживая деки, словно тростью
Ученика учитель в давнем веке.
Затем виола говорила низко
С большой девицей, в меру конопатой,
Между колен поставившей её,
Вколовши в пол блестящим тонким шпилем.
Потом… потом широкая Нева,
Как море ширилась – и дальний мост
На ней лежал раскрытою браслеткой…
А там, на дальнем берегу блистал
Адмиралтейства золотой клинок.

Взбивает пену белый «метеор»,
И мчит, задрав свой острый подбородок,
К заливу Финскому…
            На трёх китах
Стоит дворец на каменных уступах;
В лазури облаков стада клубятся;
Под ним широкой лестницы уступы
И люди золотые по бокам,
И женщины, и греческие боги.
И Моцарт тут; в камзоле, в парике,
Петра владенья он обходит скромно.
Фонтан спадёт – поклонится ему
И вновь взметнёт свой венчик серебристый.
Самсон оставит льва на миг в покое,
Терзать закончив, и поднимет руку –
Ладонь наружу. Голову Персей,
Держа её за кудри золотые,
На постамент положит аккуратно.
А юная Венера ахнет вдруг
И в золото туники завернётся.
А фавн, свирель смиренно отложив
Пред гением, приехавшим из Вены,
Тому покажет два-три зуба жёлтых,
Лукаво рот в улыбке растянув.

А где-то в Лондоне

А где-то в Лондоне сейчас туман,
А может, морось, муть. Но на углу
Харчевенка «Кабанья Голова»
Гостей встречает шумом и камином.
Сидят солдаты короля, сложив
У ножек стульев шлемы, алебарды;
И женщина легко меж ними ходит –
И эль игриво пенится в стаканах,
Пулярку щиплет тощий офицер,
Трещат дрова, а за окном Вестминстер
Ударил в медь и в дымку обратился.

А там, в углу с отточенным пером,
Рукой в манжете – череп лысоватый
Подпёрши, пухл, длинноволос, сидит
Иной монарх – король драматургии.
И, как в кладовке платья бутафор,
Перебирает образы живые,
И в кружку с пивом погружает взор.

А нам Москва до колик надоела –
Жарой, ордой: какие короли!
И нет Шекспиру никакого дела
До нас на том – другом краю Земли.

ЧУдны дела Твои, Господи!

Деянья чудны, Господи, Твои!
Пожарский-князь и Минин, в чёрной бронзе,
Спасители Руси перед собором.
Над ними держит маковки свои
Пестроголовый низенький «Василий».
Приземистый, как, верно, «прототип»
Его – в Елохове-селе рождённый.
Тот что, гремя веригами, бродил
Босым в мороз, и прозван был Блаженным,
Что образ Богородицы разбил
Над аркою Варварской: адописной
Икона оказалась на поверку…
В Елохове же Пушкина крестили.
В громадную Елоховскую церковь
Меня носила, спеленав, прабабка
Тайком от всех – и, может быть, крестила,
И ей обязан я, тогда, сродством
С творителем гармонии волшебной.
Деянья чудны, Господи, Твои!

Рожденье, детство, отрочество, юность,
Взросление, уступчивая зрелость –
И старость, наконец – всё это, верно,
Мгновения, что память сохранила –
И вот они, как вещи в сундуке
Под нафталином; только иногда
Хозяюшка откроет крышку, сядет,
Переберёт – задумается: эту
Пора на свалку, эту – в церковь нищим,
А прочее пускай себе лежит:
Не просит хлеба; нет – да пригодится…
Сундук закроет, «ключницу» замкнёт,
И о тряпье на много лет забудет.

Голубки и голубки

Как чистят перья резвые голубки,
А голубки вокруг, раздувшись, ходят,
А голубки свысока на них смотрят.
Голубки хвостик веером поднимут,
А клювиком под крылышком почистят.
Дивятся люди на сизарок кротких,
Дивятся на коричневых почтовых,
Оглядывают чопорных монахов
В воротниках высоких сверх затылка,
И чиграшей-придворных привечают.

Высоко голубятня забралась
И целый век стоит на курьих ножках.
Её сломают, доски унесут,
Решётку ржавую свернут в рулон,
В металлолом сдадут, или в деревню
Свезёт сосед, известный барахольщик –
На всю Ольховку. А пока с отцом
Мы смотрим в небо. Там, в десятый раз
Они по кругу словно хлопья пепла –
Летят, сверкая, в страшной вышине.
Оттуда нет возврата, но они –
На землю нашу всё-таки вернутся,
Рассядутся на тереме, воркуя.
А голубок с голубкою пугливой
Сольются в восхищённом поцелуе.

Красные и чёрные числа

К чему Москве все жалобы, все пени,
Всё глупое сиротство и сродство –
И наши песни лёгких лет и трудных,
И красных дней, и чёрных – календарных?
Зачем ей, древней, блещущей, звонящей,
Вознесшей чудотворную икону
Над аркою Варварской, горевать?
Зачем просить на паперти рубли
И чёрные от времени копейки?
Она и так богата и красна.
И даже в ложной нынешней короне,
По ободу в стоических зубцах,
На плеши, да в в наплечных горностаях.
Зачем ей, славной, этот мыший писк?
Сюда въезжал с дружиной Долгорукий
Поставить стены, город из села
Содеять, приготовив к возвышенью.
Здесь низкие кирпичные коморки
Кремля обхаживал суровый Грозный,
Тревожно в сумрак глядя над свечой.
А нервный Пётр отсюда гнал кобылу
В Преображенское построить полк,
Палить из пушек и ходить в атаку
Потешную – как пригодится всё
Потом!.. Наполеон победно
Вошёл сюда, но дух опустошенья
И запустенья – испугал пришельца,
Рождая страх в душе, холодной, смутной.

А я иду по улице Ольховской,
И дядя, лет шестнадцати, с футляром,
С гитарой в нём, мою сжимает руку,
Костяшками играя: это шутит
Со мною так любимый братик Слава
(Так называю я его – и так
Я думаю: что это брат мой старший).

Почтовые марки

Мадонна Литта, монна Бенуа,
Билибина берёзки, Васнецова
Богатыри и витязь на распутье,
А рядом, вся в зубцах, Елизавета –
Зубцы короны, зубчики оправы;
А рядом – рог, закрученный в баранку –
Эмблема почты на века, а рядом…
Цветные кольца Саппоро – и лыжник,
Несущийся с весёлого Олимпа…
Всё это марки, давние пришельцы
Со всех краёв неведомого света,
С печатями, в кармашках слюдяных.
Их достают, любуются, мечтают:
А хорошо бы дунуть в гнутый рог –
И гончих подозвать, и зверя
Гнать по полю закатною порой!
Потом обратно, отогнув слюду,
Кладут – и закрывают нежно
Альбом заветный, как учёный – атлас
Во времена Рембрандта или Доу.

Вот здесь они, как будто на кладбИще
Под сенью лип раскидистых могилки,
Могли бы обрести покой, уснуть,
Но нет – их вынимают, вертят в пальцах,
Разглядывают знаки водяные,
Пинцетом щиплют, продают, меняют,
Как века три назад крестьян – помещик,
Какой покой!? Одна неразбериха.
Но странно: всё к гармонии приводит
Один лишь краткий миг воспоминанья…
Как всё само собою за полвека
Устроилось: и день мой, как альбом,
Захлопнет скоро солнечный подросток.

На Неве

А на Неве, и плоской, и широкой,
Волнящееся зеркало лежит,
По берегам строенья отражая.
Особняки в наглаженных мундирах,
Содвинули, как по команде, ряд,
И встали "смирно", отомкнув штыки
Холодных шпилей, продырявив воды.
Меж ними дом, в который заходил
Поэт – беспечно полистать тома,
Окинуть взглядом лавку букиниста,
Учтиво поздороваться с владельцем,
Сложившим руки на груди в замок;
На первой строчке бросить графомана,
Оставить дилетанта на второй,
А критика досужего читать,
Пока не выбьет смех слезу печали
Из серых глаз, с зеленоватой дымкой.
Два раза был я в Городе Петра.
С отцом, гребя, на лодке по заливу
Катались мы, и лужею назвал
Я это нескончаемое море;
Сказал, чтоб скрыть восторженные слёзы…
А во второй, в последний раз – с женой
Моею первой был я – в Ленинграде,
Мы к Блоку заходили на квартиру,
Как в некий храм, где вместо образов –
Любови Дмитриевны облик в рамке,
С копною тёмной, поднятой с затылка
И на макушке убранной в пучок.
Сегодня в девять поутру не стало
Её, тогдашней спутницы моей.

2 июня 2019

Летают белки

Исчезните ль, сарайчики-дома,
Заборчики, упавшие дугою,
Из колышков растресканных и серых?
За вами жарко улицам и липам…
А деревянной мостовой из досок
Уж нет давно. Пылит моя дорога,
И грузовик несётся, пыль подняв –
Не просто так себе, а кран-японец.
Зачем он тут? Проездом? Всё равно…
Аллея лип стоит, шумит листвою.
В душистых кронах, словно золотые,
Горят цветы, и медленные пчёлы
Летят на них, на стойкий, душный запах.
Немало лет, полвека уж, пожалуй,
Я тут бываю, но всё реже, реже
Я нахожу здесь давние приметы
Любви моей, волнующей и ранней.
Перед дворцом тут статуи стояли
Аллеи по бокам, травой ковровой
Лежащей и спускающейся мерно
К Москве-реке по мраморным ступеням.
Теперь их нет – беглянок и сатиров,
Изящных муз, играющих на дудках,
Бесстрастной Клио, развернувшей свиток,
Урании мечтательной со сферой
И Славы, в зеленях, широкобёдрой.
А вместо них, всегда меня встречавших,
Давным-давно, молчаньем благосклонным, -
Заросший дёрн, трава; нет-нет над нею
В листве и хвое, рыжие как пламя,
Летают белки…

            Зимним вечерком
Окошко трёшь жемчужным кулачком.
Боюсь в глаза я карие живые
Взглянуть – и робости своей дивлюсь,
И слово молвить лишний раз боюсь,
И очарован тайною впервые.

Облака

Слыхал я предсказание учёных.
Ещё одиннадцать всего-то лет –
И на Земле, так трудно-долго ждавшей
Сего открытия – в небесном теле
Пойдут необратимые процессы.
А там лет сто, ну двести – и конец
Цивилизации самовлюблённой.
Мне представляется сейчас Земля –
Сначала любознательным ребёнком.
Он в спичечный сажает коробок
Жука, что шебуршится в кулачке,
Потом глядит в глаза вам долгим взглядом,
Как утро чистым, голубым, невинным.
Затем передо мной подросток
В потёртой школьной форме и прыщах.
Пиджак кургуз и брюки коротки,
Шпане постарше глупо подражая,
Он девочку с косичкой и бантом
Ломающимся голосом срединным
Меж женским и мужским – влюблённо дразнит.
А третий возраст – юная пора.
Хандра, переходящая в восторги.
Она легко уже через момент
С улыбкой об обиде забывает –
И друга порывается обнять.
А что случись – какой-нибудь пустяк,
И сердце вдруг замрёт, перевернётся.
И может быть, в опасный этот миг
Она стоит над бездной, как Отелло...
Потом – о зрелость! Мирная пора –
Уступчивости к самому себе
И требований к прочим самых строгих.
И старость, наконец, друзья, седея,
Лысея и теряя зубы, смирно
Она сидит в углу, и всё канючит,
Что жизнь прошла так скоро, что душа
Так молода ещё! Что так грешна.
Что старые привычки и ошибки
Сильней её состарившейся воли…

А в небе над Архангельским порой
Проходят, постояв, белы, как овны,
С подбрюшьем плоским кучи-облака.
Они бредут неспешно, невозвратно
Всё в сторону одну, гонимы ветром.
Они уйдут – и где-нибудь прольются,
Собравшись в тучи, может, над такой же
Рекой с лесами в зеркале, часовней,
Картинно опрокинутой с обрыва.
А сосны, сосны!.. Как неверный муж,
Двоится мир, рекою повторённый.

Воспоминание
 
Как душно! тучей нависая,
Гроза идёт, и гром гремит,
И, вспыхнув, молния косая
Дугой вольфрамовой блестит.

И первой каплей обжигает,
Тебе плеча и волоса.
И ветер жадно надувает
Холстины влажной паруса.

Уже поток шумит над нами,
Но мокрым цветом и листвой,
От ливня – влажными руками –
Укрыла липа нас с тобой.

Смена-2

Немецкой «Лейки» доблестная смена,
В футляре рыжем: толст кожзаменитель –
И глянцево на солнышке блестит.
О «Смена-2»! Сейчас отец поставит
На нужное деленье диафрагму
И выдержку… Ах, нет наоборот…
Потом – метраж, и отойдёт, и щёлкнет.
И я с сачком, унылый толстый мальчик,
В рубашке-сетке и с сачком на палке –
Как есть, переплыву в иную плоскость,
Минуя линзы чудо-объектива
И чернокожий негатив с белками
Глаз, и бачок-вертушку-лабиринт;
Под лампой я намного увеличусь;
И искупаюсь в ванночке-купели –
И высохну, прилепленный к стеклу.
И серо-белый день надолго ляжет
В альбом семейный с бархатной обложкой.
И Память будет изредка садиться,
И, седенькая, сморщенной рукой,
Как сучья, узловатой от артрита,
Шершавый перекладывать картон,
Из прорезей порою вынимать,
Разглядывая, снимки поколений –
Ушедших и живущих по сей день,
Запечатлённых беспристрастной линзой.
 
Хороший часовщик

Хороший часовщик всегда потребен.
Абрам сидел в своей унылой будке,
В окошечке, крепленьем окольцован –
И с лупой любопытною в глазу.
Другой – он жмурил, словно ему больно –
И терпит он. О, сколько поколений
Прошло под тополем пушистым тут
Через вертеп с картавою кукушкой:
«Ку-ку! с вас рубль, с вас руп-писят, ку-ку».
И принимался снова за работу
Абрам в кипе, почтенный часовщик.
И люди приходили, уходили…
Снимала с ручки «крабы» на пружинке,
Голубка-Таба; Ритушка, в очках,
Несла ему настольные, под лаком;
Карманные, с камнями, с гравировкой,
Совал Абраму лысый, как коленка,
Давид богатый; у него в дому
Ванилью пахло или чем-то вроде…
Да, приходили люди, уходили,
И лишь Абрам сидел на том же месте.
Сидит он и теперь ещё; вокруг
Ни дворика, ни липки не осталось.
Сидит он с лупой в старческом глазу,
Другой сощурив, говорит кому-то:
С вас рубль, дама, приходите завтра…»

Как это - прозой?

Как я могу писать "презренной прозой",
Петь петухом о фотоаппаратах,
Вздыхать да охать о еврее в будке
Под ржавой вывеской «ремонт часов»? –
Как я могу, когда сегодня, ах!
Родился Пушкин?
            Вот о нём бы что-то
Высокое напеть, легонько тронув
Раздумчивые струны мандолины!
Подуть, скользя вдоль флейты серебристой
Весёлыми сомкнутыми губами!
Или прочесть ещё – в двадцатый раз –
О Моцарте печальном и Сальери…
«Ах, Моцарт, Моцарт!..» почему-то гений
Не может долго среди нас бродить
И песни петь – он скоро умолкает.
Тот тридцать пять, а этот тридцать семь
Мелькнувших лет, в лирическом экстазе,
Нас услаждали соловьиным пеньем.
И среди нас они живут, как могут –
И там, и тут, и рядом – и нигде...

А между тем, бреду домой с работы,
И тополь придорожный ярко блещет
Мерцающей, как озеро, листвой.
А в душной кроне, среди клейких листьев
Какая-то неведомая птица
Выводит трель знакомую.

Зеркальце вдали

А ейский порт, как блин на сковородке.
На глади стоя, белые гиганты,
Сияя, возвышаются и дремлют.
Покуда спят они, разморены
Тяжёлым и сухим, как степи, солнцем,
Другие великаны, сухощавы,
Расчерчивая небо на круги,
Снимают с них неведомые грузы,
Как будто тяжесть с их железных душ.
А тут, внизу, снуют, простоголовы,
Ершистые, как сжатая пшеница,
С чернёным торсом. Эти полусонно
Берут и тянут на тяжёлых спинах,
Как будто души, пыльные мешки,
Осклабясь; катят бочки ободные.
Блеснёт погрузчик громкими клыками...
Ну, в общем, ясно: бабкина картина
Из баек сонных... Зеркало, играет
С лучами море; мать прикрыла нос
Пластмассовым наносником от солнца:
Наносник странный, чёрные очки –
Курортная таинственная маска.

Минуем порт, на небе золотом
От жара – облачка белее снега,
От них лениво тянет паутинки
Высотный легкоперстный ветерок.
Вдали корабль с фундучную скорлупку
Величиной стоит себе на месте,
Как будто и не думает уплыть.
Неужто те циклопы и гиганты
Размером с "башню" на Преображенке,
Уйдут в моря – и тоже станут точкой,
Слепящим чьим-то зеркальцем вдали?

Пять лепестков

Мне рифма надоела. Легкокрыла,
С пустою костью в оперённом теле,
Она, как будто птица, своевольна
И своенравна, как вертлявый ветер.
Иное дело – белые стихи.
Они за мыслью следуют прилежно,
Восторженному сердцу открывая
И опыт, и предания веков.
Недаром «Годунов» написан белым
Стихом без рифмы, праздной, суетливой.
«Служенье муз не терпит суеты».
А Клио не выносит повторений…

Нет, к рифме возвращусь, конечно, я,
Вкусив вина и мёда из амфОры.
И в меру пьян, блаженно стану я
Вновь воспевать огонь ланит и взоры.

И ты сойдёшь, божественный цветок,
В мои долины, сны и ароматы.
И поцелую каждый ноготок –
Пять лепестков сандалии крылатой.
 
Хор Пятницкого

Висит орган свирелью многоствольной,
Немотствует, а хор поёт привольный
«Бродягу» и «На Волге», а потом
Визг, свист, – и пляска кубарем, винтом.

А дЕвицы, как утицы,
А парни – заводские.
А эта, эта! крутится,
И хлопают другие.

А паренёк в фуражке,
Ступает, руки в боки,
А у мещанской пташки
Ужимки той эпохи.

Стыдливая и скромная,
Она не ест скоромное,
А только всё танцует,
И глазоньки рисует.

Ах, калинка, калинка, калинка моя!
В саду ягода...

И снова – бродяга, и вроде
Опять его дума гнетёт.
И вот он к Байкалу подходит,
Рыбацкую лодку берёт.

И вал оглушительно грянул,
И лодку, как щепу, поддел…

Певица в наряде багряном
Умолкла, а хор – загудел.

Закон любви

Зачем слепцу глаза? Он в темноте
Прекрасно видит: образы живые
Яснее ясного – и свет, и день.
Всё движется, живёт, ликует.
Так цветоложе слепоты куриной
Впивает луч невидящим зрачком.
А там, на дне темнеющей пещеры –
Любовь и страсть, сомнения, вина;
И шерстяная пряжа скуки серой,
И мрак, и дней грядущих пелена. –
Всё есть – живёт, надеется и любит,
И так, как нас – незрячих души губит…
А Брейгель что? Его слепцы бредут
Цепочкою, сжимая общий жгут.
Они дойдут до пропасти, но это
Не только их беда – но и поэта.
Он всё твердит один любви закон:
Тот был незряч, кто не был ослеплён.

Косой капонир

Давным-давно, мальчишкой-рядовым
Лежал я как-то в госпитале в Киеве.
Там за стеною невысокой сада
Коснели – ров и древние руины
Старинной крепости; чернел кирпич
Стены разбитой. В Лысогорском тут
Форту повешен был Иуда, славный
Убийством (в театре) первого министра
Столыпина, чьё имя сохранит
Израненная смутами Россия.
Положены серебряники тут –
Под виселицей – кучкою, все тридцать.
И суховей качает по овалу
Отяжелевшее, в полоску, тело.
И взгляд пустой холодного убийцы
Во мраке ищет жертву, будто снова
Её предать тот хочет – и купить
За деньги всё: любовь, признанье, душу
И жизнь саму – и вечность, и бессмертье.

Но тело сняли, предали земле;
Надежды в лету канули бесславно.
И бродит, бродит скорбный дух во мгле,
И о бессмертье молит своенравно.

Твердит о том, что серебром богат,
Что был отец домовладелец крупный.
Что орденов двух удостоен брат
Святого Станислава, Анны – купно.
А дед – писатель, набожный еврей…

«Своих я предавал не для наживы!»

Бредёт среди развалин иудей;
Мигает Киев огоньками живо.

Моцарт. Requiem

Сначала света не было в фойе,
И долго ждали зрители, когда
Зажжётся свет – и в зал их впустят. Вот
Зажёгся свет – и зажелтела сцена.
На ней – рояль налево, как обычно
Раскрыт и пуст, направо, в середине,
Как некий ларь – органчик, как ручной.
Игрушка-лавочка купца, и дверцы
Её распахнуты – а на витрину
Её хозяин выставил свирель.
Пред ним помост-квадрат для дирижёра.
И больше ничего – рояль, органчик…
Вот хор вошёл, рассыпался, как веер,
Шумя, стал обживать амфитеатр,
Сам чёрно-белый: в бабочках мужчины,
А женщины – кто в чём, но всё же строги
Их платья в чёрном золоте до пола.
А с хором вместе вышла пианистка,
Уселась, словно эльфы на цветок,
На стул, с плечами голыми, руками –
Худыми, пухловатыми, с руками,
Которых кисти молча поплывут
Над клавишами, словно над волнами
Пучины страшной и прекрасной равно.
А органистка – личико бледно,
Его и видно только над коробкой,
Вокруг него – соломенную стрижку.
Летя, выходит дирижёр в жилетке
Атласной, мишка плюшевый и только!
Коала-мишка; руки он поднял,
Раскланявшись нелепо-грациозно.
И вот, кистям волнящимся послушны,
Заволновались пальцы пианистки,
И в зал подул прохладный ветерок.

Вступает тихо хор, всего пугаясь,
Затем – погромче, мерно нарастая
До страшной ноты: океан ревёт,
Или гремит разверзнутое небо:
Последним днём? знаменьем грозным трубным?
И тишина. Певица вдруг встаёт,
От дрёмы пробудившись, словно ангел
С полотен Фру Анджелико, мала,
Узка, и в длинном платье в блёстках-иглах,
Которые дыханью в такт сверкают
На мерно их качающей груди.
Она встаёт – и голос тоньше нити
Серебряной – уносится куда-то,
Куда-то вверх, и будто бы «сопрано»
Обводит степь калмыцкими глазами.

"Ну вот, теперь и умереть". Нет-нет!
Ещё не прозвучала Lacrimosa.
День Страшного Суда не отзвучал,
И не ясны последние аккорды…
Но звук дрожит у Господа в устах.

А в облаках вставали изваянья
Из золота – всё греческие боги
Да нимфы, да античные герои.
Фонтаны брызги рассыпали; жемчуг
На землю лил дождём. Холодный пот
Геракл вытирал со лба десницей.
Златая Гера в золоте кудрей,
Обвитых лентой шёлковой, следила,
Жемчужну губку закусив, как овод
Язвил и гнал соперницу-корову.
А Ганимед, захваченный орлом,
Пугливо вниз глядел… Такие звуки!
Ещё я слышал в детстве… Детский Кун
Рассказывал мне мифы и легенды,
Как ветерок ночной дыша на ушко.
Всё небо было в греческих богах,
В царях, богинях, в птицах и животных.
И не Олимп тогда прельстил меня
Своими склоками и вечной скукой.
А небо. Небо, равное тебе,
Из Вены гений, лёгкий даже в скорби.

«Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?»
«Давно, недели три».

Меццо-сопрано, куколка с чертами
Полу-старушки, полу-грудничка.
Пошёл бы ей чепец благообразный,
Особенно к закатанным глазам,
К пропорциям, нарушенным чудесно –
В убыток телу, в пользу головы…
И тоже – ангел с голосом грудным,
Пониже чуть, чем у её соседки.

Прелестный край, заоблачная Вена!
Дома увязли прямо в облаках.
Как будто дым обвил их – из клубов
Они торчат, краснея черепицей.
И дерево над ними возросло,
Раскинув крону зыбкую. Под ним
Адам и Ева за вечерним чаем
С вареньем яблочным… Ах, дивные плоды,
Хрустящие под зубками красавиц!
От них немало натерпелся я –
Давно то было. Срок пришёл – и снова
По улицам заоблачным брожу.
Вот ангел реет вровень с париком
Констанцы скорбной – он с кабацкой скрипкой
Какого-то еврея-музыканта,
Ушедшего недавно в мир иной.
Он был слепец. Его маэстро встретив
У кабака, сказал, не удержавшись:
«