Владимир Мялин


Старомосковские картинки. Часть третья

Снова швейная машинка

Баба Кока так давно
Рукоять крутила часто,
Словно бы веретено –
И подальше от несчастья.

А порой, прервав мотив:
Цоканье иголки гулкой,
В нитках рылась, отворив
Её плоскую шкатулку.

Ах, машинка хороша,
Точно немочка златая!
Вот и цокает душа,
Словно устали не зная.

Гипсовый пионер

Как в саду Нескучном
Расцвела ольха.
Всё благополучно,
Живы все пока.

Канарейки, свинка,
Инвалид с войны.
Рыжие тропинки
Голосов полны.

Вместо бледной Клио
С досточкой в руке –
Пионер счастливо
Отражён в реке.

Он трубит победу
В глубине речной.
Я гуляю с дедом
В красный выходной.

В личные гнёзда!

Москвичи, в иные гнёзда!
Переездов кутерьма.
Опустели как-то просто
Коммунальные дома.

Опустели, оскудели.
В чёрных окнах нет голов.
Только зябкие метели
Забираются под кров.

Нет художника берета,
Скрипки детской скрипача.
Тень надомного поэта
Бродит, ямбами журча.

И «дубинушка эй, ухнем!»,
И шаляпинский задор.
И несётся ругань с кухни
Чадным паром до сих пор.

Шарманка

Шарманки пресловутой
Вращающийся вал...
Докучливое чудо,
Тебя я не застал.

Родился поздновато –
И в проходном дворе
Пелёнки да халаты
Алеют на заре.

Эх, мужичок, бродящий
И в морось, и в пургу!
На двух колёсах ящик
Послушать не могу…

Помята шляпа с тульей,
Мартышка так хрупка!..
Метельные пачули,
Раздутые меха.

Халтура

Тяжёлая походка –
Бесшумный контрабас.
И мой отец в "селёдке",
Как будто напоказ.

Его приятель квакал
При помощи сурдин.
А саксофон заплакал,
Под белизной седин.

Ему хватило снега,
А в голосе тепла.
И тут такая нега
С эстрады потекла!

Оркестр ресторанный
Сияет напоказ –
Как саксофон, спонтанный,
Грудной, как контрабас.

Замоскворечье

За московской мягкой речью,
Там, где сорок сороков,
Высится Замоскворечье
В рюшах двориков-веков.

Красна девица скучает,
Молча сидя у окна.
Там купца не замечает
Молода его жена.

Там старушки-приживалки
Голосисты, словно галки.
Ну а барыня добра
И не гонит со двора.

А и крест творит к обедне,
«Богородицу» твердит…
Сад давно заглох соседний;
Бито яблоко лежит.

Ветер трогает рогожи.
Пятитонка на холме.
Уморительные рожи
И знамёна в бахроме.

Концлагерный

Из Освенцима ль, неизвестно,
Из Майданека ль он пришёл?
Сел на стульчик, вдруг, у подъезда,
И «под мухою» стал смешон.

Он мечтал о восточных пери
И о сочной хурме – чуть-чуть.
Забывал об огне и сере,
И дрожала от кашля грудь.

Он смеялся, как дети плачут:
То ли смех, то ли в горле ком.
Головою кивала кляча,
Погоняема ямщиком.

Проезжал инвалид тележный,
Матерясь и тельняшку рвя…

И пожаром алела нежно
На засохшем лице заря.

Часы с кукушкой

Говорят, ещё до нэпа
Прадед мой, крестьянский сын,
За батон ржаного хлеба
Взял настенные часы.

И потом, по воскресеньям
Двигал гири на цепях.
И латунное шипенье
Раздавалось в потрошках...

А прабабка молодая
Всё скучала у окна.
И кукушка часовая
Пела песни ей одна.


Старомосковские картинки. Часть вторая

Черкизово

В Роще Марьиной малина,
А в Черкизове погром.
Пахнет сыростью и глиной
И горелым чердаком.

Ходит Гриша, как дворняга,
По Бунтарской, вечный дед.
У ларька пивного Яков
Веселится много лет.

Сонно звёзды выползают
В голубую глубину.
Телевизоры мерцают
На уснувшую страну.

А наутро – маршал Гречко, –
Лает галками парад…
Ловит бабочек местечко
Много, много лет назад.

И акация в цветенье…
Счёты отложил Давид. –
И моё стихотворенье
Из пращи его летит.

Голубые ели

Голубые ели
У стены крутой.
Бабий вой метели;
Лязгает конвой.

Он, идущий в ногу
В тяжких сапогах,
Будто бы дорогу
Потерял в веках.
Вместе с осуждённым
На промёрзлый грунт…

Сорваны погоны,
А махорки – фунт…

"Мы в строю сопрели;
Словно кровь, пурга..."
Голубые ели
Кутаны в снега.

Кинопроектор

Сколько раз показывали смерть
Нам в кино – хорошем и не очень!
А, пожалуй, это круговерть
Дня златого, ослеплённой ночи.

А, быть может… Но граница где
От того до этого момента?..
Всё журчит в окошке, в темноте
Зыбкий свет бросая, кинолента.

От магазина Вина-Воды

Дух портвейна за стеклом,
А на улице морозно.
Поборюсь со сладким злом.
Или мне бороться поздно?

Вермут горше и черней.
Электричка минет ели…
Хороши на склоне дней
Промелькнувшие метели!

Точильщик на углу

Точильщик со мной говорил.
Стоял я в цигейковой шубке.
А он папиросу курил,
Сощурясь на лезвие жутко.

Точила ходили кругом,
И спицами искры кололи.
Мирилась душа со станком,
С войны набивая мозоли.

«Точу я топор и пилу,
И финки разбойные правлю!
Уйду я и тень на углу
На долгую память оставлю».

Старьёвщик и лошадь

Старьё берём!
Старьё берём!

Выносят люди хлам.
Мы с лошадёнкою вдвоём
Всё делим пополам.

Старьё берём!
Берём старьё!
Отвозим на утиль.

Скрипит телега: ё-моё,
А по дороге – пыль.

Сердца четырёх

Ах, этот привязчивый сон!
Ах, в шляпке чертёнок-Серова!
А китель ещё без погон,
И горец совсем не суровый…

И лагерь разбит у леска.
И дачники в меру беспечны.
Зоолог, тяни окунька
Из яркого зеркала речки!

В ней тёмно-конический лес
Дрожит, отражён вверх ногами,
Как будто бы наперевес –
Пехота идёт – со штыками.

Диафильмы

Что за чудо ручное кино
В темноте, на обоях бумажных!
Твой покой охраняет давно
Оловянный солдатик отважный.

Так давно, что поблёк и облез,
С ружьецом за спиной чуть не гнутым.
И всегда появляется бес
Табакерку раскрыв на минуту.

Ты в косичках льняных крендельком,
Белокурая девочка Лена.
И я вижу снега за окном,
Дом соседний и звёзды вселенной.

«Прага»

Тёмный торт, называемый «Прага»,
Мягкость юная маминых губ.
Как живит меня осени влага!
Как мне дома таинственен куб!

Как минувшее дышит свободней,
Лишь подует на восемь свечей!
И живу я над той подворотней,
Над былой подворотней ничьей.


Старомосковские картинки. Часть первая

Утро

Воздух бьёт компрессор, сдвинув кожух,
Напрягает лёгкие-меха.
Треснули, как барабанья кожа,
Улицы намытые бока.

И явилась некая ундина,
Гладкотела, что дельфин в волне:
Репродукция, то ли картина –
В коммунальном быте, на стене.

Подожди, русалочка-толстуха:
Я тебя из бытия сотру!
Окна настежь! Мир разбух от пуха,
С тротуаром вымытый к утру.

Гражданка

Не купчиха, не служаночка:
В платье ситцевом в цветок,
Раскрывает горожаночка
На щеколде кошелёк.

Члик – и с жёлтыми бумажками
Рядом звякнут медяки…
Облачка бегут барашками
Мимо улицы-реки.

Смотрят сверху на гражданочку,
Что у лавки зеленой.
«Развернул бы я тальяночку,
Поплясала б ты со мной!»

Чуда

Не грибы солила Чуда,
Не носила на базар, –
А то – к вечеру как будто
Раздувала самовар.

Самовар играл боками,
Как бамбула цирковой.
Только дым ходил клубами
Над цыганской головой.

Глаз один пиратски пуча,
Чуда чай из блюдца пьёт.
Вот такая вышла буча,
И ещё не раз выйдёт!

Бабка

Над окном – «чилик-фьюить!»;
На крючке клетушка.
Приказала долго жить
Бабушка-старушка.

Долго в ситцевом платке
С палочкой ходила.
На кладбище в уголке
Ждёт её могила.

Не суглинок, не песок
По краям невязким.
Распыляет липа сок,
Во зелёной ряске.

Пьяницы

Как на улице Заречной,
За Рогожскою заставой
Заливали хмель сердечный
И налево,
И направо.

И из шланга-рукава,
И из толстого стакана.
Долго путали слова
И щипали струны спьяна.

"Не фартило нам с тобой,
Братец Лис!" "Эх, братец Заяц!..
Не качает головой
Наш фарфоровый китаец".

Лиходей

Бьёт чеканщик-лиходей –
Выбивает в меди лунки.
Гул по осени сильней
Снизу дышащей чугунки.

Занесён его чердак
По зиме снегами тяжко.
А работает за так
Молоточками бедняжка.

Проявляется Адам,
Ева с фруктом спозаранку.
Никому я не отдам
Эту чудную чеканку!

Вор

Сохлый, как чахотка,
Вялый, как Бурков.
«Заходи, молодка,
В логово волков!

С чёрного-то ходу
Будешь уходить.
Вольному народу
Надо угодить».

А соседка спросит:
«Миша, как живёшь?»
Складно, тётя Тося.
На дарёный грош».

Духовой оркестр

Тромбоном и трубой,
Закрученной в баранку,
Оркестр духовой
Долдонит спозаранку.

И блещет, и гудит,
И марширует смело.
Валторна золотит
Улиточное тело.

Выходит «бу-бу-бу»
У прапорщика с тубой.
Он виден сквозь листву,
Смешной и толстогубый.

Машинка "Зингер"

Изморозь-туман,
За окном снежинка.
Выгибает стан
Швейная машинка.

Чёрно-золотой
Немочке под «мушкой»,
Цокать ей иглой
И вертеть катушкой.

Павловне тепло,
В топленой слободке.
День глядит в стекло,
Будто ангел кроткий.

Стекольщик

«Стекольщик, скажи мне, зачем тебе стёкла?»
«Все вышибла окна война.
Распахнуто небо по осени блёклой,
А рамы мне – ель и сосна».

«Зачем тебе плоский, поведай мне, ящик?»
«А это отеческий дом.
Ношу я с собою тоску мою чаще
С тяжёлым гранёным стеклом.

Остро зеленеют опасные срезы,
Поклажа тяжка, как на зло.
Иду я дворами, как стёклышко, трезвый,
Кричу: кому вставить стекло?"


Портвейн полувековой выдержки

         1

Что может быть милее
Нугой зацветших лип?
Тут девочка в аллее
И мальчик невелик.

Защебетала птица
В классическом саду.
Мила отроковица,
И отрок на виду.

А девушка другая:
Разбившая сосуд,
Молчит и наблюдает…
И пчёлы мёд сосут.

          2

Бежит вода, студёна,
И лужица светла.
Разбитая колонна,
Склонённая ветла.

Ручей собрался в реку,
Где млеют облака.
Забывчивому веку
Не жалко черепка.

Печальна дочь Нерея,
И старец сед, как лунь…
И ясного яснее
Над липами июнь.

           3

Куполок большой и маленький,
Что тянулся до небес…
Где ты, мой цветочек аленький,
Над рекой сосновый лес?

Где та лестница уступами,
На балясинах террас?
Небо с ангельскими трубами,
Заигравшее для нас?

На рябых лугах Москва-реки –
Светоносные стада?
В крыльях, липовые шарики,
Золотые навсегда?

            4

Окна старого дворца
Заколочены надолго,
И вздыхают без конца
Пара лиственниц и ёлка.

Липы древние шумят,
Если дунет непогода;
Тучи оловом висят
Вроде каменного свода.

А осины красный лист
И податлив, и малинов…
Коли ты душою чист,
Подставляй не зонт, так спину:

Дождь осенний, чуть рябой,
Не замочит – заморочит…
Сам Юсупов, князь седой,
Повидать тебя захочет.

Скажет: "Скачет на коне
В гости, в мрачные аллеи,
Сквозь столетний сон ко мне
Брат Пиндара и Орфея".

            5

Рёбрами свинцовыми
Шевелит река.
Листьями пунцовыми
Осень глубока.

На высокой горочке,
Горе-берегу –
Ни арбузной корочки
Я не сберегу.

Лишь от верха до низу
Сосен шелуха,
Куполок, и понизу
Льющая река.

            6

Не чужд зимы библиотек,
Каминных залов и гостиных,
Как застывает давний век
В глазницах мраморных и львиных!

Печально звери улеглись
У входа тут, сложивши лапы.
Морозной медью блещет высь,
По стенам снежные ухабы.

А ночью призраков полна,
Усадьба, спящая тревожно.
И кем-то свечка зажжена –
В забитом досками окошке.

            7

  Портвейн в грозу

Под дубовым кровом
Прятались с тобой.
Молния-подкова –
Тучи голубой.

Стукнув, ослепила
Среди бела дня,
И охолодила
Брызгами меня.

Из бутылки хлипкой
Пробку достаю,
И напиток липкий
До сих пор я пью.
 
            8

Женщина, как ваза,
Средь листвы бела.
Не понятно сразу:
Что плохи дела.

А она заманит,
Ручкой обовьёт
Шею – и поранит,
И навек уйдёт.

В тот конец дорожки,
Где густеет тень.
Ландыш осторожный
Тикает «динь-день…»

            9

    Князь Феликс

Из Парижа, с де-Буа,
Из-под обелиска
Он пришёл, забыв слова, –
Не подходит близко.

Бродит, кружит стороной
Феликс, князь богатый,
И поверх чуть, как слепой,
Смотрит вдаль куда-то.

То почудится ему:
Где-то мёртвый ахнет –
И, упёршийся во тьму,
Револьвер шарахнет.

Вспыхнет выстрел – и ещё,
Но встаёт покойник.
Кровь струится горячо,
Словно бы в подойник.

«От меня поди, мужик!
Ты давно убитый…»
На устах – замерший крик,
Вроде раны вскрытой.

Бел мертвец, как полотно:
«Будет тебе, княже!"
«Гришка! Умер ты давно,
Захоронен даже.

Разве череп не разбил
Я свинцом тяжёлым?
Разве ядом не травил
На пиру весёлом?»

И мужик, раскрывши рот,
В бороде укрытый,
Захохочет, запоёт:
«Вишь, как мёртв убитый!»

            10

    Нимфа Время

Обнесена по шпиль лесами
Усадьба жёлтая в леске.
А время лёгкими стопами
Стремглав спускается к реке.

И Время, нимфа молодая,
За коей гонится сатир,
С высотной лестницы сбегая,
Листву колеблет и эфир.

Там – из воды торчат кувшинки,
Застыв над плоскостью листа.
И манит фавна по старинке
Пугливой нимфы нагота.

            11

     Нимфа Эхо

Дремлют ярусы лесов,
На стволах – воздушных сваях.
Лет остатки и часов
Птица пёстрая считает.

Завела: «ку-ку, ку-ку»,
Словно Эхо докучая.
И по сонному леску
Ходит нимфа молодая.

Ходит-бродит – побежит,
Как испуганная птица
Меж стволами полетит –
И обратно возвратится.

Во зелёном во леске
Мне кукушка куковала.
Эхо, в страхе и тоске,
Вмиг полвека пролетала.

            12

Лестница из оврага. Реставрация

Остатки башенных ворот,
Стены дощатые останки.
Сосна смолистая живёт
Слегка задетая рубанком.

И под визгливою пилой,
С полудня предана томленью,
Пылит душистою мукой,
Тощает в досках - не в поленьях.

О реставрации стезя!
Дорожка между лип в овраге…
Такую лестницу нельзя
Доверить сухости и влаге.

Стволами лёгкими террас
Играют солнечные блики.
И день восходит в первый раз
В покой небес многоязыкий.

Там бледный колокол поёт,
На солнце блещет медью снова!
Окончен лестницы полёт,
Ступень последняя готова.


Памятные закладки

Концерт в музее М. Н. Ермоловой

Чему не быть в Москве в начале лета,
В конце весны – на сретенье недель?
Музей Ермоловой; пять вечера. В окне
Бульвар в сиренях, детские площадки,
Шум, гам; машин толпа нетерпеливых.
А тут – так тихо в комнатках линялых!
На лестницах скрипучих, где ступени
Для детских ножек словно – скрип досок
Изъеденных, расшатанных шагами –
Среди которых, верно, и её –
Шаги стальные девы Орлеанской.
Теперь в витрине за стеклом висят:
Железный шлем, как бубенец огромный,
И, в талию, железная кираса,
Из-под которой шёлковой волной
Спадает платье… Было ей с руки
Играть "колдунью", девку из народа,
Такую же актрису, как она…
Везде старушки – эта шебуршит
Нам о раздрае революционном,
О том, что в печь хозяйскую бросали
Паркет дубовый новые жильцы,
Что было их набито тут, как сельди
В бочонке малом; тоже – "Львом Толстым"
Топили печь голландскую, буржуйку.
О чрево белой кафельной печи,
Какие мысли и какой паркет
В тебе горели, отдавая людям
Свой шумный жар – и пеплом становились!
Потом – концерт. На маленькой площадке –
Рояль с пюпитром; оправляя платье,
Как утка перья, за него садится,
В листы уставясь, дама в чёрном крепе,
С прозрачными руками и плечами.
Конферансье умеренно развязно
Приветствует старушек, старичков,
И сам поёт романс про сапоги
На Пушкина слова. А между прочим,
И весть концерт – романсы на слова
Нам Идеал создавшего поэта,
Да сцен из «Золотого петушка»
Две-три всего… Как хороша певица
В момент подъёма голоса! она
Сейчас подобна ангелам небесным,
Из уст которых – нет, уже не звук,
А пламя вырывается струёю,
И, вдруг, упав, становится молчаньем
Да тихим вздохом – детским иль сердечным…
О Пушкин-Пушкин! Долго ль ты вздыхал,
Шутил, молчал и в мыслях отдалялся
От суеты; балов, старух в чепцах,
И в домик свой под Псковом удалялся,
Как в келью благодатную монах?

У Гоголя на Никитском бульваре

Ах, патина! Главнейшая черта
Москвы, в свои заботы погружённой.
Там Пушкин зеленеет, как салат,
Охваченный крепчайшими листами,
Там Гоголь - в малахитовом плаще
И с пелериной, птицею усталой
С поджатой лапкой, мрамор увенчал.
А постамент с окружным барельефом
Героями уныло населён…
Ах, Гоголь, мастер- пересмешник злой,
С нежнейшем сердцем, с носом слишком длинным,
Чтоб веселиться самому – о, нет,
Смешной другим – себе, пожалуй, скучен…

И вот сидит он целый век один.
Проходят люди кованой оградой.
Проходит с дамой рыцарь-паладин,
Орфей проходит – а за ним менады.
А у витых ворот, помилуй Бог,
Вздыхает нос, скрывая свой порок.
Ещё чуть-чуть – и мы дойдём до сути
Булгаковской чертовинки и мути.
Но не про то и не о том рассказ…
Вот в эту дверь пожалуйте сейчас.
Парадное минуя, все ступени
Пройдите вверх без суеты и лени.
И вы тогда войдёте, ах, нет-нет,
Пока не в спальню, в старый кабинет.

Здесь за конторкой, обмакнув в чернила
Щербатое гусиное перо,
Душа поэта помечтать любила,
И отделить от скверного добро.
Вот здесь она шепталась на досуге,
Сама с собою, не имев прислуги,
Не нажив денег, звания, семьи,
И завернувшись в крылия свои.
Как тот салат, охваченный листами,
Или щегол, дремавший вечерами…

Угодно ли в гостиную пройти?
Вот он, камин, где стали пеплом строчки,
Известные всем, Господи прости,
Как том второй. В исподнем иль в сорочке
Несчастный автор несчастливых строк
Бросал листы в огонь – ах, как он мог!

А вот и спальня, по стенам… Да где там!
Уж не до стен: линялая кровать –
Под покрывалом куколка поэта.
Как смерть пришла – так впору пеленать.
А то сидел себе всё в старом кресле,
И сидя спал-дремал, ах, если б, если...

Да, если б так – и был бы Пушкин жив,
И был бы тут, и, руку положив
На лоб горячий, немудрящим словом
Его ободрил – он бы ожил снова.
И если б, правил строгих, духовник
Изобличить порок не так старался
В грешащем вечно, - может быть поднялся б
Он с ложа смерти– к коему приник…
Но что же делать? Поздно. В оном веке
Не то что в нашем жили человеки.

"Ленинградка"

О памятниках сказано довольно.
Они стоят себе на площадях,
И зеленеют, словно кипарисы,
Столетья не заботясь ни о чём.
Но сами люди – разве не сосуды
Для памяти хранения – и с пробкой
Коричневым облитой сургучом?
И разве в них – не опыт поколений,
И разве жизнь их не сплошная память?
Однажды, скульптор некий… Что ж таить:
Не утаишь от вас – Буонарроти –
Запамятовал как-то сей ваятель,
Как следует со старшими себя
Вести – дерзил, шутил и насмехался
Над Пьетро, над его прилежной кистью,
С издёвкой называя маляром.
Так тот ему напомнил, «кто здесь главный» –
И нос сломал с размаху кулаком.
Ему, ему обязаны мы тем,
Что Микеланджело портрет, как снимок
«Фас-профиль»; разве что его костюм
Не нумерован – и не полосатый.
Вот сила памяти!
            Но гонор итальянский
Нам ни к чему. И учимся мы помнить
На улицах наставницы-Москвы.

Идём по «Ленинградке» вдоль ограды,
Огородившей бурые кубы
От нас, не знавших сталинской науки
Молчать и помнить, помнить и молчать.
Дворы мертвы, какое-то затишье,
Как перед гробом, пущенным с ремней
В сырую яму. Даже не спасает
Урчащий ровно, на тишайших шинах,
Как кот на лапах, чёрный «Мерседес»,
Уныло волочащийся вдоль сквера.
Дома-кубы мы счастливо минуем.
Вот – перед нами бывшее посольство,
Болгарии, теперь тут дом культуры
Болгарии же, но у нас билеты
На «Cantus firmus». Камерный оркестр
Сегодня нам сыграет три концерта
Из Моцарта: «Ах, Моцарт, Моцарт!
Когда же мне не до тебя?..»

Моцарт

Конферансье-пухляш и дирижёр
В одном лице, во фраке, как кузнечик,
С нашейной бабочкой, танцуя ножкой,
Нам объявил программу и взмахнул
Своею тростью, задержавшись в позе.
Потом кивнул и палочка запела.
Ей вслед – вздохнули юные скрипачки
И потянули длинные смычки,
Охаживая деки, словно тростью
Ученика учитель в давнем веке.
Затем виола говорила низко
С большой девицей, в меру конопатой,
Между колен поставившей её,
Вколовши в пол блестящим тонким шпилем.
Потом… потом широкая Нева,
Как море ширилась – и дальний мост
На ней лежал раскрытою браслеткой…
А там, на дальнем берегу блистал
Адмиралтейства золотой клинок.

Взбивает пену белый «метеор»,
И мчит, задрав свой острый подбородок,
К заливу Финскому…
            На трёх китах
Стоит дворец на каменных уступах;
В лазури облаков стада клубятся;
Под ним широкой лестницы уступы
И люди золотые по бокам,
И женщины, и греческие боги.
И Моцарт тут; в камзоле, в парике,
Петра владенья он обходит скромно.
Фонтан спадёт – поклонится ему
И вновь взметнёт свой венчик серебристый.
Самсон оставит льва на миг в покое,
Терзать закончив, и поднимет руку –
Ладонь наружу. Голову Персей,
Держа её за кудри золотые,
На постамент положит аккуратно.
А юная Венера ахнет вдруг
И в золото туники завернётся.
А фавн, свирель смиренно отложив
Пред гением, приехавшим из Вены,
Тому покажет два-три зуба жёлтых,
Лукаво рот в улыбке растянув.

А где-то в Лондоне

А где-то в Лондоне сейчас туман,
А может, морось, муть. Но на углу
Харчевенка «Кабанья Голова»
Гостей встречает шумом и камином.
Сидят солдаты короля, сложив
У ножек стульев шлемы, алебарды;
И женщина легко меж ними ходит –
И эль игриво пенится в стаканах,
Пулярку щиплет тощий офицер,
Трещат дрова, а за окном Вестминстер
Ударил в медь и в дымку обратился.

А там, в углу с отточенным пером,
Рукой в манжете – череп лысоватый
Подпёрши, пухл, длинноволос, сидит
Иной монарх – король драматургии.
И, как в кладовке платья бутафор,
Перебирает образы живые,
И в кружку с пивом погружает взор.

А нам Москва до колик надоела –
Жарой, ордой: какие короли!
И нет Шекспиру никакого дела
До нас на том – другом краю Земли.

ЧУдны дела Твои, Господи!

Деянья чудны, Господи, Твои!
Пожарский-князь и Минин, в чёрной бронзе,
Спасители Руси перед собором.
Над ними держит маковки свои
Пестроголовый низенький «Василий».
Приземистый, как, верно, «прототип»
Его – в Елохове-селе рождённый.
Тот что, гремя веригами, бродил
Босым в мороз, и прозван был Блаженным,
Что образ Богородицы разбил
Над аркою Варварской: адописной
Икона оказалась на поверку…
В Елохове же Пушкина крестили.
В громадную Елоховскую церковь
Меня носила, спеленав, прабабка
Тайком от всех – и, может быть, крестила,
И ей обязан я, тогда, сродством
С творителем гармонии волшебной.
Деянья чудны, Господи, Твои!

Рожденье, детство, отрочество, юность,
Взросление, уступчивая зрелость –
И старость, наконец – всё это, верно,
Мгновения, что память сохранила –
И вот они, как вещи в сундуке
Под нафталином; только иногда
Хозяюшка откроет крышку, сядет,
Переберёт – задумается: эту
Пора на свалку, эту – в церковь нищим,
А прочее пускай себе лежит:
Не просит хлеба; нет – да пригодится…
Сундук закроет, «ключницу» замкнёт,
И о тряпье на много лет забудет.

Голубки и голубки

Как чистят перья резвые голубки,
А голубки вокруг, раздувшись, ходят,
А голубки свысока на них смотрят.
Голубки хвостик веером поднимут,
А клювиком под крылышком почистят.
Дивятся люди на сизарок кротких,
Дивятся на коричневых почтовых,
Оглядывают чопорных монахов
В воротниках высоких сверх затылка,
И чиграшей-придворных привечают.

Высоко голубятня забралась
И целый век стоит на курьих ножках.
Её сломают, доски унесут,
Решётку ржавую свернут в рулон,
В металлолом сдадут, или в деревню
Свезёт сосед, известный барахольщик –
На всю Ольховку. А пока с отцом
Мы смотрим в небо. Там, в десятый раз
Они по кругу словно хлопья пепла –
Летят, сверкая, в страшной вышине.
Оттуда нет возврата, но они –
На землю нашу всё-таки вернутся,
Рассядутся на тереме, воркуя.
А голубок с голубкою пугливой
Сольются в восхищённом поцелуе.

Красные и чёрные числа

К чему Москве все жалобы, все пени,
Всё глупое сиротство и сродство –
И наши песни лёгких лет и трудных,
И красных дней, и чёрных – календарных?
Зачем ей, древней, блещущей, звонящей,
Вознесшей чудотворную икону
Над аркою Варварской, горевать?
Зачем просить на паперти рубли
И чёрные от времени копейки?
Она и так богата и красна.
И даже в ложной нынешней короне,
По ободу в стоических зубцах,
На плеши, да в в наплечных горностаях.
Зачем ей, славной, этот мыший писк?
Сюда въезжал с дружиной Долгорукий
Поставить стены, город из села
Содеять, приготовив к возвышенью.
Здесь низкие кирпичные коморки
Кремля обхаживал суровый Грозный,
Тревожно в сумрак глядя над свечой.
А нервный Пётр отсюда гнал кобылу
В Преображенское построить полк,
Палить из пушек и ходить в атаку
Потешную – как пригодится всё
Потом!.. Наполеон победно
Вошёл сюда, но дух опустошенья
И запустенья – испугал пришельца,
Рождая страх в душе, холодной, смутной.

А я иду по улице Ольховской,
И дядя, лет шестнадцати, с футляром,
С гитарой в нём, мою сжимает руку,
Костяшками играя: это шутит
Со мною так любимый братик Слава
(Так называю я его – и так
Я думаю: что это брат мой старший).

Почтовые марки

Мадонна Литта, монна Бенуа,
Билибина берёзки, Васнецова
Богатыри и витязь на распутье,
А рядом, вся в зубцах, Елизавета –
Зубцы короны, зубчики оправы;
А рядом – рог, закрученный в баранку –
Эмблема почты на века, а рядом…
Цветные кольца Саппоро – и лыжник,
Несущийся с весёлого Олимпа…
Всё это марки, давние пришельцы
Со всех краёв неведомого света,
С печатями, в кармашках слюдяных.
Их достают, любуются, мечтают:
А хорошо бы дунуть в гнутый рог –
И гончих подозвать, и зверя
Гнать по полю закатною порой!
Потом обратно, отогнув слюду,
Кладут – и закрывают нежно
Альбом заветный, как учёный – атлас
Во времена Рембрандта или Доу.

Вот здесь они, как будто на кладбИще
Под сенью лип раскидистых могилки,
Могли бы обрести покой, уснуть,
Но нет – их вынимают, вертят в пальцах,
Разглядывают знаки водяные,
Пинцетом щиплют, продают, меняют,
Как века три назад крестьян – помещик,
Какой покой!? Одна неразбериха.
Но странно: всё к гармонии приводит
Один лишь краткий миг воспоминанья…
Как всё само собою за полвека
Устроилось: и день мой, как альбом,
Захлопнет скоро солнечный подросток.

На Неве

А на Неве, и плоской, и широкой,
Волнящееся зеркало лежит,
По берегам строенья отражая.
Особняки в наглаженных мундирах,
Содвинули, как по команде, ряд,
И встали "смирно", отомкнув штыки
Холодных шпилей, продырявив воды.
Меж ними дом, в который заходил
Поэт – беспечно полистать тома,
Окинуть взглядом лавку букиниста,
Учтиво поздороваться с владельцем,
Сложившим руки на груди в замок;
На первой строчке бросить графомана,
Оставить дилетанта на второй,
А критика досужего читать,
Пока не выбьет смех слезу печали
Из серых глаз, с зеленоватой дымкой.
Два раза был я в Городе Петра.
С отцом, гребя, на лодке по заливу
Катались мы, и лужею назвал
Я это нескончаемое море;
Сказал, чтоб скрыть восторженные слёзы…
А во второй, в последний раз – с женой
Моею первой был я – в Ленинграде,
Мы к Блоку заходили на квартиру,
Как в некий храм, где вместо образов –
Любови Дмитриевны облик в рамке,
С копною тёмной, поднятой с затылка
И на макушке убранной в пучок.
Сегодня в девять поутру не стало
Её, тогдашней спутницы моей.

2 июня 2019

Летают белки

Исчезните ль, сарайчики-дома,
Заборчики, упавшие дугою,
Из колышков растресканных и серых?
За вами жарко улицам и липам…
А деревянной мостовой из досок
Уж нет давно. Пылит моя дорога,
И грузовик несётся, пыль подняв –
Не просто так себе, а кран-японец.
Зачем он тут? Проездом? Всё равно…
Аллея лип стоит, шумит листвою.
В душистых кронах, словно золотые,
Горят цветы, и медленные пчёлы
Летят на них, на стойкий, душный запах.
Немало лет, полвека уж, пожалуй,
Я тут бываю, но всё реже, реже
Я нахожу здесь давние приметы
Любви моей, волнующей и ранней.
Перед дворцом тут статуи стояли
Аллеи по бокам, травой ковровой
Лежащей и спускающейся мерно
К Москве-реке по мраморным ступеням.
Теперь их нет – беглянок и сатиров,
Изящных муз, играющих на дудках,
Бесстрастной Клио, развернувшей свиток,
Урании мечтательной со сферой
И Славы, в зеленях, широкобёдрой.
А вместо них, всегда меня встречавших,
Давным-давно, молчаньем благосклонным, -
Заросший дёрн, трава; нет-нет над нею
В листве и хвое, рыжие как пламя,
Летают белки…

            Зимним вечерком
Окошко трёшь жемчужным кулачком.
Боюсь в глаза я карие живые
Взглянуть – и робости своей дивлюсь,
И слово молвить лишний раз боюсь,
И очарован тайною впервые.

Облака

Слыхал я предсказание учёных.
Ещё одиннадцать всего-то лет –
И на Земле, так трудно-долго ждавшей
Сего открытия – в небесном теле
Пойдут необратимые процессы.
А там лет сто, ну двести – и конец
Цивилизации самовлюблённой.
Мне представляется сейчас Земля –
Сначала любознательным ребёнком.
Он в спичечный сажает коробок
Жука, что шебуршится в кулачке,
Потом глядит в глаза вам долгим взглядом,
Как утро чистым, голубым, невинным.
Затем передо мной подросток
В потёртой школьной форме и прыщах.
Пиджак кургуз и брюки коротки,
Шпане постарше глупо подражая,
Он девочку с косичкой и бантом
Ломающимся голосом срединным
Меж женским и мужским – влюблённо дразнит.
А третий возраст – юная пора.
Хандра, переходящая в восторги.
Она легко уже через момент
С улыбкой об обиде забывает –
И друга порывается обнять.
А что случись – какой-нибудь пустяк,
И сердце вдруг замрёт, перевернётся.
И может быть, в опасный этот миг
Она стоит над бездной, как Отелло...
Потом – о зрелость! Мирная пора –
Уступчивости к самому себе
И требований к прочим самых строгих.
И старость, наконец, друзья, седея,
Лысея и теряя зубы, смирно
Она сидит в углу, и всё канючит,
Что жизнь прошла так скоро, что душа
Так молода ещё! Что так грешна.
Что старые привычки и ошибки
Сильней её состарившейся воли…

А в небе над Архангельским порой
Проходят, постояв, белы, как овны,
С подбрюшьем плоским кучи-облака.
Они бредут неспешно, невозвратно
Всё в сторону одну, гонимы ветром.
Они уйдут – и где-нибудь прольются,
Собравшись в тучи, может, над такой же
Рекой с лесами в зеркале, часовней,
Картинно опрокинутой с обрыва.
А сосны, сосны!.. Как неверный муж,
Двоится мир, рекою повторённый.

Воспоминание
 
Как душно! тучей нависая,
Гроза идёт, и гром гремит,
И, вспыхнув, молния косая
Дугой вольфрамовой блестит.

И первой каплей обжигает,
Тебе плеча и волоса.
И ветер жадно надувает
Холстины влажной паруса.

Уже поток шумит над нами,
Но мокрым цветом и листвой,
От ливня – влажными руками –
Укрыла липа нас с тобой.

Смена-2

Немецкой «Лейки» доблестная смена,
В футляре рыжем: толст кожзаменитель –
И глянцево на солнышке блестит.
О «Смена-2»! Сейчас отец поставит
На нужное деленье диафрагму
И выдержку… Ах, нет наоборот…
Потом – метраж, и отойдёт, и щёлкнет.
И я с сачком, унылый толстый мальчик,
В рубашке-сетке и с сачком на палке –
Как есть, переплыву в иную плоскость,
Минуя линзы чудо-объектива
И чернокожий негатив с белками
Глаз, и бачок-вертушку-лабиринт;
Под лампой я намного увеличусь;
И искупаюсь в ванночке-купели –
И высохну, прилепленный к стеклу.
И серо-белый день надолго ляжет
В альбом семейный с бархатной обложкой.
И Память будет изредка садиться,
И, седенькая, сморщенной рукой,
Как сучья, узловатой от артрита,
Шершавый перекладывать картон,
Из прорезей порою вынимать,
Разглядывая, снимки поколений –
Ушедших и живущих по сей день,
Запечатлённых беспристрастной линзой.
 
Хороший часовщик

Хороший часовщик всегда потребен.
Абрам сидел в своей унылой будке,
В окошечке, крепленьем окольцован –
И с лупой любопытною в глазу.
Другой – он жмурил, словно ему больно –
И терпит он. О, сколько поколений
Прошло под тополем пушистым тут
Через вертеп с картавою кукушкой:
«Ку-ку! с вас рубль, с вас руп-писят, ку-ку».
И принимался снова за работу
Абрам в кипе, почтенный часовщик.
И люди приходили, уходили…
Снимала с ручки «крабы» на пружинке,
Голубка-Таба; Ритушка, в очках,
Несла ему настольные, под лаком;
Карманные, с камнями, с гравировкой,
Совал Абраму лысый, как коленка,
Давид богатый; у него в дому
Ванилью пахло или чем-то вроде…
Да, приходили люди, уходили,
И лишь Абрам сидел на том же месте.
Сидит он и теперь ещё; вокруг
Ни дворика, ни липки не осталось.
Сидит он с лупой в старческом глазу,
Другой сощурив, говорит кому-то:
С вас рубль, дама, приходите завтра…»

Как это - прозой?

Как я могу писать "презренной прозой",
Петь петухом о фотоаппаратах,
Вздыхать да охать о еврее в будке
Под ржавой вывеской «ремонт часов»? –
Как я могу, когда сегодня, ах!
Родился Пушкин?
            Вот о нём бы что-то
Высокое напеть, легонько тронув
Раздумчивые струны мандолины!
Подуть, скользя вдоль флейты серебристой
Весёлыми сомкнутыми губами!
Или прочесть ещё – в двадцатый раз –
О Моцарте печальном и Сальери…
«Ах, Моцарт, Моцарт!..» почему-то гений
Не может долго среди нас бродить
И песни петь – он скоро умолкает.
Тот тридцать пять, а этот тридцать семь
Мелькнувших лет, в лирическом экстазе,
Нас услаждали соловьиным пеньем.
И среди нас они живут, как могут –
И там, и тут, и рядом – и нигде...

А между тем, бреду домой с работы,
И тополь придорожный ярко блещет
Мерцающей, как озеро, листвой.
А в душной кроне, среди клейких листьев
Какая-то неведомая птица
Выводит трель знакомую.

Зеркальце вдали

А ейский порт, как блин на сковородке.
На глади стоя, белые гиганты,
Сияя, возвышаются и дремлют.
Покуда спят они, разморены
Тяжёлым и сухим, как степи, солнцем,
Другие великаны, сухощавы,
Расчерчивая небо на круги,
Снимают с них неведомые грузы,
Как будто тяжесть с их железных душ.
А тут, внизу, снуют, простоголовы,
Ершистые, как сжатая пшеница,
С чернёным торсом. Эти полусонно
Берут и тянут на тяжёлых спинах,
Как будто души, пыльные мешки,
Осклабясь; катят бочки ободные.
Блеснёт погрузчик громкими клыками...
Ну, в общем, ясно: бабкина картина
Из баек сонных... Зеркало, играет
С лучами море; мать прикрыла нос
Пластмассовым наносником от солнца:
Наносник странный, чёрные очки –
Курортная таинственная маска.

Минуем порт, на небе золотом
От жара – облачка белее снега,
От них лениво тянет паутинки
Высотный легкоперстный ветерок.
Вдали корабль с фундучную скорлупку
Величиной стоит себе на месте,
Как будто и не думает уплыть.
Неужто те циклопы и гиганты
Размером с "башню" на Преображенке,
Уйдут в моря – и тоже станут точкой,
Слепящим чьим-то зеркальцем вдали?

Пять лепестков

Мне рифма надоела. Легкокрыла,
С пустою костью в оперённом теле,
Она, как будто птица, своевольна
И своенравна, как вертлявый ветер.
Иное дело – белые стихи.
Они за мыслью следуют прилежно,
Восторженному сердцу открывая
И опыт, и предания веков.
Недаром «Годунов» написан белым
Стихом без рифмы, праздной, суетливой.
«Служенье муз не терпит суеты».
А Клио не выносит повторений…

Нет, к рифме возвращусь, конечно, я,
Вкусив вина и мёда из амфОры.
И в меру пьян, блаженно стану я
Вновь воспевать огонь ланит и взоры.

И ты сойдёшь, божественный цветок,
В мои долины, сны и ароматы.
И поцелую каждый ноготок –
Пять лепестков сандалии крылатой.
 
Хор Пятницкого

Висит орган свирелью многоствольной,
Немотствует, а хор поёт привольный
«Бродягу» и «На Волге», а потом
Визг, свист, – и пляска кубарем, винтом.

А дЕвицы, как утицы,
А парни – заводские.
А эта, эта! крутится,
И хлопают другие.

А паренёк в фуражке,
Ступает, руки в боки,
А у мещанской пташки
Ужимки той эпохи.

Стыдливая и скромная,
Она не ест скоромное,
А только всё танцует,
И глазоньки рисует.

Ах, калинка, калинка, калинка моя!
В саду ягода...

И снова – бродяга, и вроде
Опять его дума гнетёт.
И вот он к Байкалу подходит,
Рыбацкую лодку берёт.

И вал оглушительно грянул,
И лодку, как щепу, поддел…

Певица в наряде багряном
Умолкла, а хор – загудел.

Закон любви

Зачем слепцу глаза? Он в темноте
Прекрасно видит: образы живые
Яснее ясного – и свет, и день.
Всё движется, живёт, ликует.
Так цветоложе слепоты куриной
Впивает луч невидящим зрачком.
А там, на дне темнеющей пещеры –
Любовь и страсть, сомнения, вина;
И шерстяная пряжа скуки серой,
И мрак, и дней грядущих пелена. –
Всё есть – живёт, надеется и любит,
И так, как нас – незрячих души губит…
А Брейгель что? Его слепцы бредут
Цепочкою, сжимая общий жгут.
Они дойдут до пропасти, но это
Не только их беда – но и поэта.
Он всё твердит один любви закон:
Тот был незряч, кто не был ослеплён.

Косой капонир

Давным-давно, мальчишкой-рядовым
Лежал я как-то в госпитале в Киеве.
Там за стеною невысокой сада
Коснели – ров и древние руины
Старинной крепости; чернел кирпич
Стены разбитой. В Лысогорском тут
Форту повешен был Иуда, славный
Убийством (в театре) первого министра
Столыпина, чьё имя сохранит
Израненная смутами Россия.
Положены серебряники тут –
Под виселицей – кучкою, все тридцать.
И суховей качает по овалу
Отяжелевшее, в полоску, тело.
И взгляд пустой холодного убийцы
Во мраке ищет жертву, будто снова
Её предать тот хочет – и купить
За деньги всё: любовь, признанье, душу
И жизнь саму – и вечность, и бессмертье.

Но тело сняли, предали земле;
Надежды в лету канули бесславно.
И бродит, бродит скорбный дух во мгле,
И о бессмертье молит своенравно.

Твердит о том, что серебром богат,
Что был отец домовладелец крупный.
Что орденов двух удостоен брат
Святого Станислава, Анны – купно.
А дед – писатель, набожный еврей…

«Своих я предавал не для наживы!»

Бредёт среди развалин иудей;
Мигает Киев огоньками живо.

Моцарт. Requiem

Сначала света не было в фойе,
И долго ждали зрители, когда
Зажжётся свет – и в зал их впустят. Вот
Зажёгся свет – и зажелтела сцена.
На ней – рояль налево, как обычно
Раскрыт и пуст, направо, в середине,
Как некий ларь – органчик, как ручной.
Игрушка-лавочка купца, и дверцы
Её распахнуты – а на витрину
Её хозяин выставил свирель.
Пред ним помост-квадрат для дирижёра.
И больше ничего – рояль, органчик…
Вот хор вошёл, рассыпался, как веер,
Шумя, стал обживать амфитеатр,
Сам чёрно-белый: в бабочках мужчины,
А женщины – кто в чём, но всё же строги
Их платья в чёрном золоте до пола.
А с хором вместе вышла пианистка,
Уселась, словно эльфы на цветок,
На стул, с плечами голыми, руками –
Худыми, пухловатыми, с руками,
Которых кисти молча поплывут
Над клавишами, словно над волнами
Пучины страшной и прекрасной равно.
А органистка – личико бледно,
Его и видно только над коробкой,
Вокруг него – соломенную стрижку.
Летя, выходит дирижёр в жилетке
Атласной, мишка плюшевый и только!
Коала-мишка; руки он поднял,
Раскланявшись нелепо-грациозно.
И вот, кистям волнящимся послушны,
Заволновались пальцы пианистки,
И в зал подул прохладный ветерок.

Вступает тихо хор, всего пугаясь,
Затем – погромче, мерно нарастая
До страшной ноты: океан ревёт,
Или гремит разверзнутое небо:
Последним днём? знаменьем грозным трубным?
И тишина. Певица вдруг встаёт,
От дрёмы пробудившись, словно ангел
С полотен Фру Анджелико, мала,
Узка, и в длинном платье в блёстках-иглах,
Которые дыханью в такт сверкают
На мерно их качающей груди.
Она встаёт – и голос тоньше нити
Серебряной – уносится куда-то,
Куда-то вверх, и будто бы «сопрано»
Обводит степь калмыцкими глазами.

"Ну вот, теперь и умереть". Нет-нет!
Ещё не прозвучала Lacrimosa.
День Страшного Суда не отзвучал,
И не ясны последние аккорды…
Но звук дрожит у Господа в устах.

А в облаках вставали изваянья
Из золота – всё греческие боги
Да нимфы, да античные герои.
Фонтаны брызги рассыпали; жемчуг
На землю лил дождём. Холодный пот
Геракл вытирал со лба десницей.
Златая Гера в золоте кудрей,
Обвитых лентой шёлковой, следила,
Жемчужну губку закусив, как овод
Язвил и гнал соперницу-корову.
А Ганимед, захваченный орлом,
Пугливо вниз глядел… Такие звуки!
Ещё я слышал в детстве… Детский Кун
Рассказывал мне мифы и легенды,
Как ветерок ночной дыша на ушко.
Всё небо было в греческих богах,
В царях, богинях, в птицах и животных.
И не Олимп тогда прельстил меня
Своими склоками и вечной скукой.
А небо. Небо, равное тебе,
Из Вены гений, лёгкий даже в скорби.

«Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?»
«Давно, недели три».

Меццо-сопрано, куколка с чертами
Полу-старушки, полу-грудничка.
Пошёл бы ей чепец благообразный,
Особенно к закатанным глазам,
К пропорциям, нарушенным чудесно –
В убыток телу, в пользу головы…
И тоже – ангел с голосом грудным,
Пониже чуть, чем у её соседки.

Прелестный край, заоблачная Вена!
Дома увязли прямо в облаках.
Как будто дым обвил их – из клубов
Они торчат, краснея черепицей.
И дерево над ними возросло,
Раскинув крону зыбкую. Под ним
Адам и Ева за вечерним чаем
С вареньем яблочным… Ах, дивные плоды,
Хрустящие под зубками красавиц!
От них немало натерпелся я –
Давно то было. Срок пришёл – и снова
По улицам заоблачным брожу.
Вот ангел реет вровень с париком
Констанцы скорбной – он с кабацкой скрипкой
Какого-то еврея-музыканта,
Ушедшего недавно в мир иной.
Он был слепец. Его маэстро встретив
У кабака, сказал, не удержавшись:
«Из Моцарта нам что-нибудь!» И тот
Играл, играл, скрыпел, пока не умер.

И грянул хор. И в бабочках мужчины,
И женщины-поющие головки,
И ящичек органа, пианистка
И дирижёр, в лоснящейся жилетке –
Всё как-то вдруг приподнялось, поплыло,
Огромным бледным облаком сокрыто.
И уплыло… И только пелены
Е г о белели на могильном камне.


Старая усадьба

         1.

          Старый парк

Ах, старый парк с церквушкою побитой,
С хранилищем извечно под замком,
С постройкой театра кукольной, обвитой,
Как будто бы каракулем, вьюнком.

Мерцанье лип; фонтана ржавый кокон
Засох и пуст; белёсых статуй ряд.
Усадьба спит; со мной сквозь доски окон
Хозяев прежних души говорят.

            2.

Фонтан с гусем и ангелами

«Кап-кап» – фонтан, а уж поэт заметил
И слёзы, и томленье юных дев…
Вот с крылышками пухленькие дети
Замучили гуся, его обсев.

И гусь пускает струйку золотую;
И глуп раскрытый клюв его смешной.
А дети рады плоть его смешную
С утра облить водою ледяной.

            3.

Под ивы тёмные шнуры,
В густую влагу и прохладу!
А там – какие-то дары
Зелёно-мраморного сада.

То фавн с растяжкою губной
Играет на свирели тайно,
То нимфа с амфорой ручной
И воду льющая случайно.

Ах, сад, таивший много лет
Мою надежду молодую…
И вот – надомный я поэт,
Сижу и буковки рисую.

Из старой глины воду лью,
В свирельку дуть не забываю.
Что смолкло – помню и люблю,
Над тем, что пролито, вздыхаю.

            4.

            Беседка

Беседка в несколько колонн,
Да и одна из них разбита…
Внизу дымки сосновых крон,
И речка вензелем завита.

За ней желтеют вдалеке
Луга, с упругим ветром в споре.
Коснеет солнце в челноке;
Трава волнится, словно море.

А руки лип, а их глаза,
А цвет, а шарики в подкрылках!..
Со мною вровень небеса;
Вороны вечные в опилках.

Там тешут брёвна, пилят ствол –
Как время движется работа…
Церквушку старую обвёл
Лесами непонятный кто-то.

Он реставрирует слова,
И ладит колокол из меди.
И успеваю я едва
Следить упрямый ход столетий.

            5.

  Несчастливый помещик

Жил помещик, по титулу князь –
И карьера, и жизнь задалась.

И в полях его зрела пшеница,
А в лесах обреталися птицы.

Под стволами гнездились грибницы.

Но настала пора – и помещик
Уложил недешёвые вещи,

И уехал в Париж, за границу,

А в полях всё шумела пшеница,
И в лесах всё фьюитькали птицы…

Мало-мало помещик растаял,
Словно снег досоветских окраин,

И на Сент-Женевьев-де-Буа
Повезла его в гробе вдова…

А в Архангельском в старом поместье
Да с мышами летучими вместе

Поселились ещё пауки,
От политики так далеки,

Что холщовый нарком с рожей красной
Просвещал их, давя понапрасну.

            6.

      Счастливый помещик

Счастливый помещик был славой увенчан,
И ранней – и поздней порой
Охоч до искусств и молоденьких женщин,
И свеж до доски гробовой.

Привёз он фарфоры – и мануфактуры
Привёз из Европы с собой,
И в парке меж грабов поставил скульптуры
Безмолвный, но дивный конвой.

Ах, этот конвой, состоявший из талий,
Животиков, шеек, кудрей,
Скрижалей, кифар, легкоперстных сандалий –
Мечты ненадёжней моей!

А в зале висели картины, картины,
Где млели пастушек тела…
И густо посыпана Екатерина
Мукой в этих залах была…

Являлись Дидрот и Вольтер хитроватый,
Являлся ему Бомарше:
И сны приходили, укутавши ватой
Ночное его неглиже.

И долго бродил со свечой он по залам,
И в сад пробирался ночной,
Где звёздное небо его ожидало
В накидке своей кружевной.

А утром, однажды, поднявшись с подушки,
Увидел вельможа в окне:
Скакал к нему с Вяземским, с Вяземским – Пушкин
На розовом, вроде, коне…

            7.

Колонны дворца полукругом –
И в этой воздушной дыре
Два грека, сцепившись другом с другом,
В закатном дрожат янтаре.

В смертельной ли, в шуточной схватке
Борцы напрягались века?
Уж лиственниц выцвели прядки,
А кровля рыжа и ветха…

Но мрамор не скажет ни слова;
Сургуч предзакатный на нём.
И дрёмное время готово,
Застыть в механизме своём…

Свернулась пружина, упруга,
Колёсики стали внутри.
А греки схватились друг с другом –
Шутя ли всерьёз – разбери...

            8.

    Барская кладовая

Кладовая над оврагом,
Над сплетением корней,
Как подкапывает влага,
Как вредит ей суховей!

Миг – и свалится благая
Или попросту сползёт,
Под замком, давно пустая,
Где хранили воск и мёд. –

Без мешков с зерном озимым,
Без бочонков поясных…
С кистенём стояли зимы
На дорогах столбовых.

В ельник прятались и лапы,
В белый морок, в чёрный мрак.
Сосны мёрзлые с ухабов
Махом ухали в овраг.

И встречала кладовая
Дорогих гостей, пока
Тлела рана ножевая
Или ямка у виска.

            9.

    Старинная библиотека

В дубовых тяжёлых шкафах
На ножках по-свиньи коротких –
Стоят, животы подобрав,
Сократ и осёл его кроткий.

Гомер, погружённый в сафьян,
Не кажет ослепшие вежды.
Вот – страстью язвить обуян,
Вольтер в допотопной одежде.

Раскрашенный Тассо стоит –
Рукой крепостной – в акварели,
И кожа на рёбрах трещит
От той аравийской метели…

Задумался умный Дидрот,
Уткнувшись в словарь или пьесу...
Из гроба хозяин встаёт
И приподнимает завесу.

Он сморщенной гладит рукой
От сна пожелтевшие книги,
«Не помню я… кто ты такой?»
«Любимец царицы великой.

Вельможа в чинах и летах,
Я важный Руси европеец.
Я – собранный в этих томах
Минувшего эпикуреец.

И ложе моё горячо;
При виде молодки робею…
Дидро мой, не стар я ещё
От кончиков пят до тупея».

            10.

      Мраморная Евтерпа

Ремешки легкоперстных сандалий;
Каждый пальчик – и хрящик обут.
Эти женщины, будто в печали,
Беломраморный сад стерегут.

Отогнувши мизинчик, кокетка
Лиру трогает, губки надув.
И внимает ей белка на ветке
И сорока, раскрывшая клюв.

Спой мне песенку, птица лесная,
Потрещи мне трещоткой своей.
Я сегодня опять уступаю
Ранней, детской печали моей.

Ранней, детской любви без ответа.
Но теперь, в этой древней тени,
Ты Евтерпой сквозь долгие лета
На года мои сверху взгляни.

            11.

      Перед грозой

Белка с ветки прыг да скок –
Распушившийся хвосток.

Вот и шишка в лапках белки –
Смоляной орешек мелкий…

Лето. Ёлка и сосна –
Высь лазурная видна.

А в высотах неохватных
Стадо белое плывёт.
Облаков в овчинах ватных
Нескончаемый полёт…

А куда они летят?
А чего они хотят?

А хотят они, овечки,
В голубой напиться речке.

А летят они в луга –
В баснословные века.

Князь-старик их погоняет,
Орден свой с небес роняет –

Блещет золотом «Андрей»
Солнца ярче и ясней.

Это камергер Юсупов
В небе важно дует губы,
Пудрит кисточкой тупей…

Душно, парит – вот алмазы
Ледяные брызнут сразу.

            12.

 На могиле к-ны Татьяны Николаевны Юсуповой

В лунке гранитной замёрзла вода –
Больше не спустится ангел сюда.

Мордух его зазывал на часок,
Ставил с опаской на хрупкий мысок.

Грянул Семнадцатый – ангела нет, –
Только в граните оставленный след.

Церковь темна, сельсовет освещён,
Полон косынок кровавых княжон.

Спи, моя радость! Часовенка тут
Дремлет, а мимо чекисты идут.


            13.

            Жаль

Ничего так мне не было жалко,
Как погибших от варварских рук,
От бесов в искромётных кожанках,
От косынок их красных подруг.
От невежд, толстопузых и тощих,
От будёновок с синей звездой…
Захоронены где твои мощи,
Век Юсуповых, век золотой?

Тишина твоих лип живописна;
Это наших сердец тишина.
И Москва-реки ныне и присно
Ширь и глубь облаками полна.

И закатом полна заревая
Осветлённая память-река.

Ах, какая ты, жизнь! Ах, какая,
Унесённая ветром строка.

            14.

          Ранний визит

Готово семя умереть
В земле, чтоб липка запорхала…
Не славно нам стареть, хиреть
Хотя б под кровлей идеала.

Но вдруг подует ветерок –
Впорхнёт армида молодая
В наш скучный быт – и между строк
Вдруг улыбнётся, расцветая.

Как липка летняя, свежа,
В окно протягивает ветки,
Так к ней потянется душа,
С утра дремавшая в беседке…

Или случится вмиг визит
Орфея, друга откровений…
Так, может, думал сибарит,
Свидетель четырёх правлений.

Хранивший в залах, меж аллей,
Всю хитрость Века Золотого.
"О, этой мудрости милей
Какая может быть обнова?"

Так думал он, не ждя добра
От дрёмной пуховой подушки;
Тёр глаз, слезящийся с утра,
Когда к нему явился Пушкин...
Жаль, нам заканчивать пора.


Три завета.

Без дела с голоду мы пухнем:
Под нас не строится поэт.
Отбросами парнасской кухни
Питаться – первый наш завет.

Второй – блудить, а вот и третий:
Стуча подошвой по земле,
Раздуть волынку при поэте –
Как важный шут при короле.


Тутанхамон

Без печали и тоски,
Позабыв про все грехи,
От стакана до стакана
Хорошо живу я спьяна.

Мне завидует учёный,
Мне завидует поэт.
Только бомж, как лещ, копчёный
Не завидует мне – нет.

Так – покинув гроб зловонный,
Сам не зная, что живой,
Он бредёт Тутанхамоном,
Весь в бинтах, по мостовой.


Разлюбил я к старости эклеры

Разлюбил я к старости эклеры,
Полюбил я бри и камамберы.
Киснет, расслоён, «наполеон»,
А бисквит заброшен в Аквилон.

Плачет «Прага» о тяжёлой доле:
«Плоть моя суха без алкоголя!» 
Стонет «ландыш», раскрошив коржи,
"Где глазурь – отрада для души?"

Не грустят лишь бри и камамберы –
Плесневелой Галлии химеры.


К картине Морской бой

Право, море без баталий,
Что комедия без Талий.

Корабельный борт в огне,
Пушки смолкли, в буклях ваты.
В наступившей тишине
Бочка-буй плывёт куда-то…

Это всё, что уцелело:
На войне как на войне;

Это море не хотело
Отходную петь по мне…

С головою бритой тело
Турка тонет в глубине.


Бедная Грета

(из средневековой хроники)

ГотлИб Розенкрейцер в попорченных латах
Из битвы к любимой спешит.
А бедная Грета, как персик когда-то,
Лет сорок не ест и не спит.

Как вечер томна и как утро ленива,
Иссохла она от тоски.
Гер лекарь, над нею склоняясь красиво,
Ей уксусом мочит виски.

«Ах, доблестный рыцарь, как долго с победой
Ты едешь и скачешь домой…»
Сидит у окна с мандолиною Грета,
Качая седой головой.


Говорил Луке Кондратий

        * * *

Говорил Луке Кондратий:
"По одной ещё – и хватит.
Опьянеть немудрено
Ранним утром да с устатку.
Надо выпить для порядка,
Надо выпить всё равно!"

Отвечал Лука смышлёный:
"Надо выпить по закону,
Надо выпить: не впервой!..
Друг сердечный, кум Кондратий,
По одной – и на полати!"
"Разве только по одной".


Душка-Изабелла

В Венеции, на Пьяцца-дель-Гондола,
Стоял кабак – компании весёлой
Прибежище достойное вполне.
Там собирались граф Казламарчано,
Его слуга по кличке Итальяно
И Чичо Пьяно, сведущий в вине.

Такой затейник был кривой Чичильо!
Одной рукой подкову без усилья
Он разгибал, меж пальцев положив…
И пялились зеваки на паяца,
И затихала дель-Гондола-Пьяцца,
За удивленьем вёсла осушив.

Гребцы казанки ладили к жердинам.
Не пели серенаду синьоринам 
Синьоры в мягких тульях в этот миг.
Смотрели, хмурясь, львы на представленье,
Как Чичо Пьяно учинял мученье
Подкове ржавой, закусив язык.

А между тем на улице темнело,
И площадь вся помалу багровела,
Как рожа Чичо третьей опосля
Чинзано бочки, поданной для пьяниц;
И стал краснее крови Итальянец
И засветился граф, как три рубля.

И стало тихо так в кофейне этой,
Что было слышно муху – и поэта
Чеканный шаг, дыхание его…
И Рейн за ним бежал такой неброский,
Что, не заметив, нервно сплюнул Бродский –
И вмиг попал в Евгеньо моего.

А из окна, где солнышко алело,
Захохотала душка-Изабелла…


Философ из Афин

                                  ЮЖНОЕ СИЯНИЕ №2 (26)’ 2018

          Ф и л о с о ф и з А ф и н

                Комедия

              Сцена первая

Улица, прилегающая к рыночной площади. Лавка ламповщика.
На полках – различные лампы: глиняные, каменные, медные.
За прилавком ламповщик. Входит, споткнувшись, Сократ.

             Ламповщик

Возрадуйся, почтенный гражданин!

(Сократ делает приветственный жест)

Чего желаешь? Вот из глины плошка, 
Вот – медная, а эта близ Афин
Вандалом найдена – отбитая немножко…

Все хороши, все светят, не чадя,
И жиру потребляют крайне мало.
Ведь, посуди: не скушает дитя
И на пол-лепты ворвани и сала.

Всё это дети малые мои;
Светлы головки, ротики горласты:
Вот – Зен, вот – Ир, а во-он левей Перикл.
Так светел он, что пол-Эллады застит.

                Сократ

Ночник – дитя… Сравненье ничего.
Вот разве только: продавать негоже
Ни отпрыска, ни имени его…
Беру за так Перикла твоего –
Он ученик талантливый, похоже!

            Ламповщик

Сократ?.. Сократ! Тебя и не узнать!
А постарел, а полысел! И тучен…

               Сократ

Я, Агафон, пришёл тебе сказать…
Там мой осёл, пожитками навьючен…
Давай меняться: я тебе мешки,
Ты мне Перикла – и на случай всякий
Немного сала… Но не подожги,
А освети под вечер дом бродяги.

               Ламповщик

Шутник Сократ, бери его за так;
Пожитки – вздор: износится одежда…

              Сократ

Клянусь собакой! Экий ты чудак,
Но мудр, как я, философ и невежда.

Расплачивается и уходит.


            Сцена вторая

Солнечный день. Шум моря, но моря не видно. Сократ идёт с палкой по дороге, останавливается: под платаном лежит нищий. Сократ подходит, приветствует жестом. Бедняк отвечает.

                Сократ

Давно ль лежишь в прохладе и тени?
Набрал ли нынче, друг мой, на орехи?

                Нищий

Дают немного нищим в наши дни,
А гениям и меньше – за огрехи…

                Сократ

Так ты?..

               Нищий

          Эрот. Прошу меня любить
И жаловать. Приходится порою
Мне о любви божественной забыть
И маяться проклятой нищетою!..

               Сократ

Да, помню я гадалкины слова:
Мне истину открыла Диотима…
О сын Пороса (скорая молва!) 
И нищенки, зачавшей тайно сына!

            Нищий (Эрот)

Вот я и маюсь, дорогой Сократ,
Меж нищетой дырявой и достатком;
Не смертен, не бессмертен… Но навряд
Сочту своим я это недостатком.

Я – гений, и злодейство не по мне;
Я увлекаюсь, но того не боле…
Куда идёшь?

              Сократ

                  С повинною к жене… 

Купил я лампу, ворвани и соли.

Иду пустой, в кармане мышь пищит…

                 Эрот

Всё пустяки! А вот что, друг случайный,
Отдай мне лампу – ты уж не взыщи! –
А с ней и соль, и ворвань. Я же тайну

Тебе открою…

                 Сократ

                    Ну, изволь, бери!

Мне для Эрота ничего не жалко!
Пусть лампа освещает до зари…

                  Эрот

Не всё тебе поведала гадалка…

Узнай же, в суд подали городской
Завистники твои, что над богами
Смеёшься ты, и как ритор простой,
Смущаешь вьюнош тёмными речами.

В гимнасиях, на сходках и в дому
Ведёшь всегда крамольные беседы…

                Сократ

Я очень мудр, но шутки не пойму…
О, завтра утром в Спарту я уеду!

              Сцена третья

Темница. Заключённые. Сократ возлежит на отдельном ложе.
Ламповщик сидит перед ним.

              Ламповщик

А всё же, лампы – лучшее, что есть 
В Афинах современных – и что было…

                 Сократ

Да, Агафон, но дефицитней – честь.
Продашь – не купишь, словно соль и мыло.

              Ламповщик

Виновен я, клянусь моим ослом! –
Но я не знал, что крадены товары…

                Сократ

Не знал и я, что доброе со злом
За другом друг идут - или на пару…

Сын возмужал; Ксантиппа ничего
Не смыслит в казнях: женское ли дело!
Сократ счастлив, невежество его
На семьдесят годков помолодело…

Болиголов, цикута ли – ещё
Какие виды медленного яда?!..
Довольно! Сердце билось горячо.
Что жизнь и смерть? – повинность и награда!

Что мозг? – орех в сушёной скорлупе.
Что мудрость? Хвост от ящерки меж пальцев?
Покой и честь? – но яд в моей руке –
Здоровье пью безумцев и скитальцев!


Через минуту появляется Эрот в дорогом одеянии, с лампой в руке, и закрывает глаза философу.

2017


Две комические междуактовые пьески

Невзрачный генуэзец

(вольное переложение 8-й новеллы Франко Саккетти). 

Невзрачный генуэзец 

Скажите, мессер Данте, как тут быть?
Случилось мне синьору полюбить.
Кровь, словно борщ, внутри меня кипела,
Но на меня синьора не глядела.
Всё раздражало нежную её... 

Данте

Перо смените, сударь, на копьё;
Беретку – прочь! Наденьте шлем из меди.
Резвиться любят дамы, словно дети:
Серьёзность наша в них рождает сплин.
Звенящий шут им – царь и господин!
...А лучше б так: чтоб как-нибудь и вскоре
Прекрасной забеременеть синьоре...

Н. Г.

Да что вы, как? Зачем и от кого?!

Данте

Ну, в этом направленьи ничего 
Поделать, сударь, мы не сможем с вами...
И остаётся только ждать... годами.

Н.Г.

Но для чего беременность нужна?
Что пользы мне?..

Данте

Брюхатая жена
Меняет вкус к еде, питью, к замашкам,
И к внешности, и к статусу мужчин...
Кто знает, чем потешится бедняжка? –
А ну как вами, добрый господин?


Бесценный карбункул

(Свободное переложение 10-ой новеллы из «Новеллино» Мазуччо Гуардати). 

Фра Антонио

Карбункул этот я куплю, чтоб вставить
Его в распятье. Нечего лукавить:
Достойны митры папы самого
Размер и блеск, и стоимость его.

Мошенник

Его у грека, сродного мне в вере,
Я отобрал, страдая на галере...
Грек в лучший мир с молитвой отошёл
(В кармане тайном перстень я нашёл). 
Покаялся он мне в свой час последний:
Нагрел собор он, вашему соседний.

Фра Антонио

Как мал и узок божий этот свет:
К соседу возвращается сосед!

Мошенник

Я за него лишь тысячу дукатов
У вас прошу – а больше мне не надо!

Фра Антонио

Как тысячу! Мошенник и злодей!
Губитель греков честных и людей!
Я вижу, ты наврал мне тут с три тюка.

Мошенник

Помилуй бог! Я чист – тому порука
Моя цена, ведь стоит он в пять крат...

Фра Антонио

Да ты, матрос, на выдумки богат!
Я упеку тебя в одно мгновенье...

Мошенник

Я чист – и нет состава преступленья...

Фра Антонио.

Я покажу тебе, мой сын, состав,
Все позвонки твои пересчитав!

(Выхватывает перстень, который падает на пол;
камень выскакивает из оправы. Монах обнаруживает
подделку, увидев приклеенную к тыльной стороне камня фольгу).

Мошенник.

Проклятый грек надул меня изрядно! 
Ещё чуть-чуть – нагрел бы он и вас.
Мы люди малые: надули нас – и ладно.
Совсем другой расклад – иконостас!


Ночные аллюзии

Невозможно заснуть до утра.
Не скрипи ты, шарманка, стара,
Не крути ты свою рукоятку!
Долго, долго ещё мне вприглядку
В полусне, надавившем на грудь,
Полинялую песню тянуть.

«В эту пору, далёкую пору,
Повстречалась сеньора сеньору.
На гитаре ей сбацал сеньор,
Но на оного рыцарь напёр.
Он схватил гитариста за шкирку,
Оторвал ему сердце и бирку.
И упал ухажёр, не допев.
И заохала дева из дев...
Убивалась недолго сеньора,
Полюбившая рыцаря скоро».

"А по лестнице крадется шут.
Позже Смертью его назовут.
Он смешон в колпаке раздвоённом;
Чем-то схож он с несчастным влюблённым, –
Так же весел – и так же смешон;
К чьей-то двери торопится он.
Эта дверца, подбитая кожей,
Отпирается раз лишь, похоже..."

"А на улице – сизая мгла.
А вдоль улицы дева прошла
В парике и манто из пушнины,
С головой в ридикюле старинном.
Танцплощадки танцовщице сей
Не видать как лопатки своей..."

"– Эвридика! – Орфей, не гляди!
Я всего только тень на пути;
Не вернёт меня к жизни пектида,
У меня пол-граната в груди,
Мой податливый стан из гранита...
– Эвридика! Душа ты и плоть,
Ветер с Понта и скалы, и пены...
Приведи тебя к свету Господь,
Оживи тебя звук вдохновенный!.."

Невозможно заснуть до утра.
Подождите, аллюзии ночи!
И для вас наступает пора,
Когда сердце вдруг выскочить хочет,
Когда тешит шарманки игра
Нежный слух и прекрасные очи.



Маски. Комедия дель арте.

…Шестой же возраст —
Уж это будет тощий Панталоне,
В очках, в туфлях, у пояса кошель,
В штанах, что с юности берёг, широких
Для ног иссохших; мужественный голос
Сменяется опять дискантом детским:
Пищит, как флейта…

                        Шекспир

        Вступление

В моей столярной мастерской
Смолистый дух и запах клея.
Готов почти уже герой
И ликом крашеным чернеет.

Бородка дыбится его,
Усы не оторвать, хоть дёргай.
Кинжал Бригеллы моего
Из древесины очень твёрдой.

Герой, с надменностью невеж,
С ненужным гонором лакейским.
Стамеска, лишнего не срежь,
Оставь для лацци лицедейских.

Второй слуга ленив, и глуп,
Обжора, бабник, в ярких ромбах
Его костюм; тосканский дуб
Я взял для этой куклы скромной.

Возни с ним было! Но зато
Характер вышел то что надо –
Учтива кукла как никто
Из сонма вышедших из ада.

Сменил я имя Эллекен
На Арлекин – себе в угоду.
Хозяин театра, мой кузен,
Оплатит мне мою работу.

         _________

Начав со слуг и покорпев
Над сыроватой древесиной,
Продолжу чурками для дев –
Для Изабеллы с Коломбиной.

Из липы мягкой госпожу
Я изготовлю аккуратно.
На щёчки охру наложу,
И стан стяну корсетом ладный.

Из проволоки кринолин
Сплету на зависть грымзам старым.
И в шёлк одену… Господин
Настроит под окном гитару.

Струну потрогает, колком
Покрутит, сплюнув между делом…
И выйдет дева на балкон,
Из липы кукла Изабелла.

А там, в коморке, при свече,
За книгой Вечною служанка…
Я кол осиновый уже
Сточил и выстругал рубанком.

Такая бестия, что проб
На этой кукле негде ставить.
Но для хозяюшки по гроб
Она намерена лукавить. –

В любовных плутнях потакать,
И о себе не забывая
(Чтоб о душе не забывать), –
Её профессия такая.

Недаром я осинный кол
Упомянул… Но для крестьянства
Народной вольности подол,
Милей любого постоянства!

Ах маски женские мои,
Как в яслях козочки вы кротки!
Их от петляющей змеи
Я отличаю по походке.

А что же Панталоне мой?
Ну, как и надо, в панталонах,
В одежде красной, чуть глухой,
Надутый и самовлюблённый.

Он был купцом, но постарел,
Теперь – лишь тень торговой стати –
Он высох между мелких дел,
Криклив, покуда силы хватит.

Его я выточу, друзья
Из старой чурки для растопки,
Не будь отменный мастер я
Бутыли, болтовни и пробки!

Ещё о чём-то я сказать
Хотел… Ах, логово склероза! –
Башка спешит соображать,
Коптит почище паровоза…

О лоб мой медный! – Уж давно
На полке, от Бригеллы справа,
Стоит, завёрнутый в рядно,
Дон Баландзоне, доктор права.

С клистиром и ночным горшком,
С латинских слов обрывным сором,
Ах, доктор, доктор, как лучом
Проткнул невежество ты взором.  

На пузе мантия, как шар –
Ни оступиться, ни нагнуться,
Но кружку винную, как жар,
Ты пьёшь, не смея поперхнуться.

Как Панталоне, похотлив,
Не в меру лживый и скабрезный!
Из плоти масляных олив
Тебя я выстругал, любезный.

Ну вот закончена возня,
Моя столярная работа.
Видать, кузен бранит меня:
С утра измучила икота.

       _________________


Действующие лица

Панталоне Маньифико – старик-купец
Доктор Баландзоне – покойный доктор права и медицины одновременно
Изабелла – его дочь
Коломбина – служанка Изабеллы
Бригелла – слуга Панталоне
Кавалер
Арлекин – слуга кавалера

Сад и дом доктора Баландзоне. Под окном
Старик Панталоне с лютней.

Панталоне (глядясь в зеркало)

Не так и стар я, чтобы горевать,
И не юнец, чтоб в чувствах заблудиться.
В трёх пиниях негоже мне блуждать…
Ну, ближе к телу – как там говорится?

О Изабелла, подойди к окну!
Хочу тебя узреть и, между делом,
Покуда ты не отошла ко сну,
Тебе сыграть на лютне тарантеллу.

(Играет на лютне и танцует)

Изабелла

О Панталоне! В поздний час ночной
Не седина твоя меня смущает, –
Мил Изабелле юноша другой,
Хоть и отца сей казус возмущает…

Под мягкой шапкой чёрный шёлк кудрей,
Накидка лёгкая обшита галунами…

Панталоне

Кто?!…

Изабелла

             Дзанни твой…

Панталоне

                            Слуга?!

Изабелла

                                     Любви моей.
Но тень отца восстала между нами.

Приходит он из ада по ночам,
Зовёт, клянёт меня с моим Бригеллой.
Проходит дрожь по мертвенным губам;
Он маску отирает то и дело.

За ним, как плащ, струится серный шлейф,
И демоны ведут его под руки…
Бригелла мой, слуга любви моей!

Но чу! Шагов я будто слышу звуки!..


(Панталоне, в ужасе, убегает)

………………………………………


         (Продолжение следует)


Ещё руном раскидистые липы...

Ещё руном раскидистые липы
Не обросли, толкая время вспять,
Но Антигона скорбного Эдипа
К стенам Колона привела опять.

В кустах шмелиных бедный странник шарит;
Касаясь, пудрят бабочки его.
Летит, кружится во Вселенной шарик,
И царь сидит, не видя ничего...



Весна Одесская

Весна, как камбала с Привоза.
А море сверху, как всегда –
Голубооко и белёсо,
Сукном подбитая вода.

И вдоль балясин, где сугубо
С акцентом чайки говорят,
Проходит в брюках в клетку Буба
И совершает променад.

Весны капризные созданья,
Ему встречаются везде,
И лыбится по-обезьяньи
Приподнимая канотье.



Шкатулка с Нижней Красносельской

Больше нет у нас шкатулки
Бирюзового стекла,
Где внутри лежали гордо
Брошки, гребень и заколки,
Где щеколдочка притёртой
И бесшумною была.

Там ещё хранились деньги
Николаевской поры –
Серебро туманной пробы,
Часовой цепочки звенья
И часы в шесть крышек, чтобы
Открываться для игры.

Механизм был – что за чудо!
Время в зубчиках, постой!
Я тебя ругать не буду:
Я ещё не лунь седой,
Но бела моя прабабка,
Словно снег над головой…

Где ларец стеклянный твой?
Отчего мне будто зябко?

Что метели замели?
Что они волчком кружатся?
Где мой дом родной? В дали…
Но мне нечего бояться:
Это, всё же, не конец.
Не стучи, замочек ковкий!
Будет, будет мне ларец
С Красносельской и Ольховки…



Осенний колокол над Влтавой...

             * * *

Осенний колокол над Влтавой,
Небес широкое стекло…
Кого зовёт он величаво
О ком вздыхает тяжело?

Над кем он бьётся и трепещет?
Быть может, сумрачной порой
Ему во сне приснился вещем
Над Волгой брат его родной? –

Голубки в небе, как ладони;
Лазурь над куполом чиста.
Какая песня в этом звоне!
Какая в песне высота!


Жонглёры

Жил-был жонглёр и трубадур,
Не Пердигон, о нет! –
Другой певец и балагур,
Не покидавший свет.

Сутану он не надевал,
На клиросе не пел.
С утра он рынок забавлял,
И в дудочку дудел.

Одна девчонка с ним была –
Под флейту и гудок
Она кружилась, как юла,
Вертелась, как волчок.

Из кожи юбочка; латать
Её – лишь загубить!
Умела девочка бросать
Предметы и ловить.

И погремушками, звеня,
Жонглировала в такт;
И прекращалась толкотня,
Подвыпивших зевак.

Смотрел сапожник-ротозей,
Меняла и мясник.
Но трувер с дудочкой своей
В мой скучный век проник.

Играет долго, без конца;
А девочка, легка,
Танцует, оба бубенца
Бросая в облака.


Статуя Свободы

На чудном острове Либерти,
С семью лучами в голове,
Вознесена к небесной тверди
Свобода, верная себе.

Мужеподобна выраженьем
Лица, глядит перед собой,
И давит цепи, без движенья,
Железомедною стопой.

В руке скрижаль, где кодекс Рима
Всех прав надёжней и верней.
Сама Юстиция незримо
Не меч дала, а факел – ей.

«Не надо взвешивать свободу,
Порок не надо сокрушать.
Раб человеческий отроду,
Пришла тебе я волю дать!»

Отныне, смертный, дело делай;
Живи, плодись в себе самом!
Свободен ты душой и телом
До гроба в царствии моём!

А враг любой достоин смерти.
Хоть славянин, хоть иудей.
На этом острове Либерти,
Под этой статуей моей".



Суп с котом

            1

На улице той темно,
И смотрится мим в окно.
Безмолвный седой Марсо,
А снег шелестит овсом.

И тряпочный конь опять
Приходит его жевать,
Голодный, холодный конь –
Брыкается – только тронь.

Седлает его Марсель,
И мчит его мим в метель.
А я всё сижу-сижу,
В окошко себе гляжу.

А дом мой давно снесён,
И ветер со всех сторон,
И вьюга поёт о том,
Что будет мне суп с котом.            

             2

Как пол-литра с нелупейкой
Горяча и хороша!..
За окном – узкоколейкой
Мерно движется душа.

Знобкий, робкий тепловозик
И закованный в броню...
Пёс залает – ветер носит,
Ну а я себе смотрю.

Вижу белые вершины,
Слышу: бьют колокола…
Мерно цокает машина,
Вьётся вьюга, как юла.

И уносит, и увозит
Все сомненья за собой,
Заоконный тепловозик,
Весь засыпанный мукой.

              3.

Смотрел Марсо Марсель,
В морозное окошко,
Смотрела Анабель,
Смотрела Ли немножко.

И Андерсен пришёл,
В цигейке оснежённой,
За ним – с телегой вол,
Покойными гружённой.

Морозною зимой
Чему не приключиться!
Встаёт Шекспир живой
И сходит со страницы.

И голову Стюарт
Несёт в бескровных дланях.
И затаён пожар
В немых её рыданьях…



Сказка о Красной Шапочке и о сером волке

«Ах, шапочка, ах, красная,
Куда ты так спешишь?
Такая распрекрасная,
Куда ты так бежишь?»

«Я к бабушке, я к старенькой,
О серый волк, бегу,
Лесною тропкой маленькой –
Понятно дураку!»

«А где твоя береточка,
Что солнца, вишь, красней?
Куда девалась, деточка,
С льняных твоих кудрей?»

«Я продала береточку
И без неё бегу.
И я давно не деточка –
Понятно дураку!»

«А что в корзинке, Шапочка?
С капустой пироги?
Без шапки и без тапочек –
Ты быстро не беги!»

«В корзинке что – неведомо,
Сказать я не могу…
Но к бабушке я следую –
Понятно дураку!»

«А знаешь, кто я, лапушка?
Я волк Зубами Щёлк!
Я съем тебя и бабушку,
Не будь я серый волк!»

«Костлява нынче старая.
И вот что я скажу:
И я не моложавая,
Понятно и ежу».


В дивной Падуе когда-то

В дивной Падуе когда-то,
В день какой-то золотой,
Полоумная Агата
Шла себе по мостовой.

Не несла она корзину,
Не несла блестящий таз,
Но прекрасной половиной
Очаровывала глаз.

Я не знал её красивей
Среди дам тех давних дней.
Музыкант слепой Сесильо
Тайно мучился по ней.

И сапожник, и Граначчи –
Сочинитель эпиграмм,
Водовоз на сивой кляче
И заёмщик Авраам.

Трагик уличный и комик,
Доктор чумный и простой.
И кастрат, плохой любовник,
Исполнитель неплохой…

Все молились на Агату,
Все смотрели ей вослед...
В дивной Падуе когда-то
Повстречался ей поэт.

Раз – и сделал предложенье,
Два – и стал он мужем ей.
Нипочём умалишенье
Для подобных особей.

И наладил мандолину…
И счастливый много лет,
В дивной Падуе безвинно
В браке жил себе поэт.


Брак по-итальянски

     Брак Филумены Мартурано

Как Карузо, Неаполь гудит.
Филумена, как утка, бежит.
И старуха под шляпой – за ней
Семенит, не имея саней...

Ты куда, Филумена, спешишь?
Ты куда, словно утка, бежишь?
И старуха под шляпой – на кой
Семенит, ни с сумой, ни с клюкой?

Я спешу для венчанья в собор,
Я бегу, словно утка на двор.
А старуха, не знаю, на кой
Семенит ни с сумой, ни с клюкой.

Доменико в соборе меня
Ожидает давно – без коня,
Без кольца, без цепочки, без роз...
Он в «Фиат» апельсиновый врос.

Он подъехал на нём к алтарю...
Ах, скорей! Задыхаюсь! Горю!..

     Брак Доменико Сориано

Не гуди, как Карузо, Неаполь!
Доменико тихонечко запил.
Втихомолку грустит Доменико,
Достигая предела и пика.

Сориано не хочет жениться,
Сориано свободен, как птица.
Сориано, как птица в полёте,
Пьёт и курит, и спит на работе.

Нет, ему в Филумене отрады,
Но жениться когда-нибудь надо...
Он седлает «Фиат» апельсинный,
И в собор он въезжает старинный.

А в соборе фигуры цветные;
Высоки потолки расписные.
Ждёт невесту жених за рулём;
Падре ждёт... Да и мы подождём.


Пьета с Никодимом

Вот вам моё повествованье
Не без лирических прикрас,
О том, как скульптор на прощанье
Умерил грешное желанье
Своё – ваять в последний раз.

Был стар уже Буонарроти,
Но духом твёрд – что твой гранит? –  
Он брал резец и молот вроде –
О том Вазари говорит.

Для поддержанья силы в теле,
И мысль о смерти затая,
Он камень мучил, в самом деле,
И брызги острые летели,
В лицо вонзая острия.

Точил он камень; так ребёнок
Фигурки точит из коры.
Работал за полночь, спросонок.
Звенел комар, докучлив, звонок,
Липучей вестник мошкары.

Свеча на стену тень бросала,
И из гранита мастерской
Христа фигура выступала
Провисшим телом и рукой…

И под плечо, в изнеможенье,
Его поддерживала Мать…
Но надо бы изображенье
Своё в граните изваять.

Чтоб над гробницей в Санто-Кроче,
Явиться в облике своём
Меж двух Марий, потупив очи,
И встать неслышно за Христом…

И Никодим из глыбы скорбной
Выходит, молотом задет…
Резец уже не столь проворный,
Не так хозяину покорный,
Того измучил наконец.

И слабо треснув, паутина
По лбу святого поползла,
И у ваятеля морщиной
Досада меж бровей легла…

Кто знает? может, труд напрасный –
Всю жизнь над мрамором корпеть,
Рельеф бессмертный и прекрасный
Извлечь – и всё же умереть?..

И взял он молот и ударил –
И мрамор вздрогнул и осел…
Об этом говорил Вазари.
А я послушал – и подпел.



Куранты

В старинные времена,
Когда ещё окна каменных домов
Не имели стёкол
И были затянуты бычьим пузырём,
А бельё местные хозяюшки и служанки
Стирали в прохладных и чистых,
Как горный воздух, водах Влтавы,
Жил-был один очень богатый
И уважаемый купец.
Как-то приобрёл он дом,
Ставший впоследствии
Городской ратушей.

Ну какая же ратуша без часов?
Вот и сконструировали старые мастера часы
И укрепили их на высокой башне.
Что за чудо такое были эти часы!
Циферблат их представлял
Картину движения Солнца и Луны
Вокруг статичной,
Похожей на грецкий орех, Земли.
По внешнему кругу
Двигались созвездия
В виде фигурок животных и людей,
А стрелки были из чистого золота!
Часы эти показывали не только
Местное время,
Но и смену суток, месяцев –
И даже лет!
Каждый час раздавался
Бой медного колокола,
Которому предшествовало
Подрагивание множества
Музыкальных серебряных колокольчиков.
Затем из дверцы сбоку
Выезжал остов с косой,
Из жёлтой слоновой кости,
Изображавший Смерть.
За ним – двенадцать королей в коронах.
Все они были из чистого золота!
Замыкала процессию всё та же,
Совершившая круг,
Уже знакомая нам с вами
Смерть.

В эти благословенные времена,
Как раз неподалёку от лавки
Аптекаря Милоша,
Жил да был Иржи,
Иржи-птицелов.

Каждое утро, насвистывая
Весёлую песенку,
Он выходил из городских ворот
И шёл в лес ловить птичек.

«Каждой птичке – свой манок,
Но для всех – один силок».

Пойманных птиц
Он продавал на городском базаре,
Среди шума и гама,
Среди торговок рыбой,
Орехами и свиным салом.

Однажды подошёл к нему незнакомец,
Купил соловья в клетке
Из ивовых прутьев,
А за бедную серую птичку
Расплатился целой пригоршней
Золотых монет!
Обрадовался Иржи,
Пошёл домой
И зарыл в палисаднике
Мешочек с золотыми монетами.
Построил он большой каменный дом,
Нанял слуг, китайского повара
И стал ездить в личном экипаже,
Из трёх прекрасных лошадей
С серебряными колокольцами.
Целыми днями он разъезжал
По гостям, а ночью спал
На перинах, набитых гусиным пухом.
Так и позабыл он слова
Своей любимой песенки:

 «Каждой птичке – свой манок,
Но для всех – один силок».

Ведь ловить лесных птиц
Теперь ему не было надобности!

Приехал однажды Иржи из гостей,
Растянулся на перинах, да и заснул.
Снится ему незнакомец,
В короне; и сам сияет,
Словно из чистого золота сделан, –
Тот самый, что за соловья
Щедро расплатился.
Он и говорит:
 «За тобой должок, Иржи!»
Даром что ли я золотом с тобой
За серую пичугу расплатился?
Отдай ты мне лучшую в мире
Певчую птичку – свою душу,
А к ней манки и силок!
А за то сделаю я тебя
Тринадцатым королём,
Будешь ты жить во дворце,
Каждый час выходить на балкон
Да смотреть на главную площадь,
А с тобой – двенадцать королей
Из чистого золота
Да один слуга с косой,
Из жёлтой слоновой кости!»

Испугался Иржи во сне,
Насилу проснулся.
Перекрестился на божницу,
Вспомнил имя Господа,
Взял котомку с пожитками,
Манки и силок,
Взял буханку хлеба
И мешочек соли –
Да и пошёл себе за городские ворота
В лес, ловить певчих птиц.

«Каждой птичке – свой манок,
Но для всех – один силок». –

Весело насвистывал песенку
Иржи-птицелов.

       ____________



Счастливчик Августин

В Вене, давным-давно,
В маленькой комнатке
Под самой крышей,
Жил уличный музыкант
По имени Августин.
Весной ласточки вили гнёзда
Над его окном,
Выводили птенцов
И пели свои милые песенки.
Тогда Августин брал дудочку,
Прикладывал к губам –
И ласточки кружились в танце,
Пролетая мимо музыканта
И уносясь высоко в небо,
Где они становились похожи
На самые маленькие ножницы
Цирюльника Себастьяна.

Августин, по обыкновению,
Стоял на углу каменного дома
С красной черепичной крышей.
В руках у него была дудочка,
В которую он время от времени дул,
Извлекая чудесные,
Похожие на дуновение
Летнего ветерка, звуки
У ног его лежала шапка,
А в ней блестели на солнце
Несколько мелких монет.
Вокруг кувыркались бабочки
И ворковали важные
Городские голуби.
Мимо проскрипела телега,
Гружёная сеном,
Прошёл пузатый господин
В шляпе, рыжем парике и с тростью,
Стучащей о булыжник мостовой.
Ученик с книжками и тетрадкой,
Служанка в крахмальном чепце,
Торговка, похожая на кадку с водой;
И много, много ещё народу
Прошло мимо Августина за целый день.
А к вечеру, когда закат
Окрасил стены  домов
В цвета мака и розы,
Августин поднял с тротуара шапку,
Высыпал медяки в карман,
Да и пошёл себе в кабак.
Ведь говорят же:
"Делу время, а потехе час".

Счастливо и беззаботно,
Словно альпийская речка,
Текла жизнь Августина,
Как вдруг, в Вене случилась чума.
Улицы опустели,
Горожане засели по домам,
И ему не для кого стало играть
И петь песни, да и опасно было
Стоять на углу целый день
И вдыхать отравленный крысами воздух.
Стояло лето. За окном по-прежнему
Летали ласточки.
Они пели свои очаровательные песни,
Точно ничего не изменилось вокруг;
А небо было такое чистое, бирюзовое,
Словно глаза юной Амелии,
Дочери лавочника;
И солнце светило так ярко и весело!
Но к вечеру с улицы донёсся
Скрип похоронных телег
И перебранка пьяниц,
Плетущихся в пивную
с большой розовой клешнёй над дверью.
Нет, не мог Августин усидеть дома.
Не зря же он молод и полон сил,
Не зря дует он в свою чудесную дудку
И извлекает завораживающие
Целый город волшебные звуки!

Выпил в этот вечер Августин
Кружек двадцать янтарного пива,
Съел не меньше пяти сельдей
И очнулся наутро в покойницкой яме.
Как же он испугался!
Бедный мой Августин!
Под ним и вокруг него
Были только окоченевшие
Мёртвые тела. Обезображенные
Болезнью и смертью покойники.
Как вылез из ямы,
Как бежал по улицам,
Он не помнил –
Ну ничегошеньки
Не мог вспомнить.
Ещё бы, ведь какой страх!
Недаром говорят:
«У страха большие глаза».
А глаза у Августина в это утро
Были величиной с грецкий орех!
Так прибежал он домой,
Поднялся по лестнице
В свою каморку
И лёг помирать.
Ведь всю ночь он пролежал
В яме с чумными мертвецами!
Закрыл Августин глаза
И приготовился
К самому худшему.
Как вдруг...
Музыкальная табакерка,
Стоявшая на столике у стены,
Заиграла незнакомую чудесную мелодию.
Серебряные колокольчики
Словно говорили:

"Ах, мой милый Августин,
Августин, Августин!
Ах, мой милый Августин,
Всё пройдёт, всё!.."

И верно. На следующее утро Августин
Приподнялся на кровати,
Увидел в окне чистое, синее,
Словно глаза Амелии, небо,
Увидел ласточек,
Летающих в нём и щебечущих
Свои милые песенки.
Августин встал, надел шлёпанцы и сказал:
"Господи, как же хорошо жить на свете!
Как хорошо!"

       ______________



Буква

Не во вторник и не в среду,
А в такой-то день и час,
Ели букву буквоеды,
Несъедобную для нас.

Ели, грызли, не имея
Ни зубов и ни стыда,
Не щадя ни иудея
И ни грека никогда.

Это б ладно, не щадили
Неразумные мужи
Ни лубка в народном стиле,
Ни отеческой души.

Ни Ивана, ни Емелю,
Ни родства, ни кумовства.
Ели букву – еле-еле,
Не взирая на слова.


Старушке

На ветках капли тяжелее;
Окно немытое светлей.
Кадит Елоховка; белеет
Луна прозрачная над ней.
И снится ставенкам ветвистым,
Берёзам свеженьким и чистым,
И елям, словно антрацит,
Как у меня душа болит.
Болит, болит душа живая –
И я ей глазки закрываю,
Кладу в кроватку по ночам,
И волю я даю свечам.
Свечам, лампаде изумрудной –
Прабабки Фёклы склянке чудной,
Где еле теплится елей…
Старушка, масла не жалей!
Гори, оливковый светильник,
Спокойно, сказочка, свети –
Наутро зазвенит будильник,
Заставит нехотя идти.
Принудит бледною весною,
Лазурной нищенской порой,
Припомнить небо голубое,
Ажурный крест и холмик твой.


Песнь о Королевиче Януше и речной царевне Елице

              1.

Едет Януш королевич,
Едет лесом, тёмным бором;
По корням скользит копытом
Конь – и в хвое увязает.
Ухнет филин, ворон крикнет,
Голубь сизый встрепенётся.
Королевич едет тихо,
Ничего не замечает.
Выезжает он в дубраву;
Шелестят дубы, а ветви
Узловатые, как руки,
Словно молнии пускают.
Пробежит сторонкой заяц,
Лань поднимется и встанет,
Зазвенит синица в небе.
Будет свадьба: к королевне
Чешской едет королевич.
Вот дубраву он минует,
В лес берёзовый въезжает.
Тихо там среди берёзок,
Зверь куста не пошевелит,
Птица крыльями не машет.
Только слышит королевич,
Будто в колокол далёкий
Ударяют – и как будто
Хор невидимый поёт…
Шагом дальше едет Януш,
И в седле он засыпает.

              2.

Вот проснулся королевич;
Конь принёс его в долину,
А в долине вьётся речка,
Тиховодная Морава.
Берега её под паром
Одуванчиков желтеют.
Видит Януш королевич:
По реке плывут кувшинки
А средь них одна лилея, –
И выходит из Моравы
Красна девица Елица,
И венок на голове.
Всхлипнет чайка как младенец,
Крикнет утка как тростинка,
И заплачет водяница, –
Ничего не слышит Януш
Ничего не замечает,
Только волосы Елицы
Гладит и в глаза ей нежно
В свете месяца глядит.
Зашуршит камыш, затихнет,
Запоёт комар над ухом,
Дальний гром сверкнёт и стихнет.
Будет свадьба: к королевне
Чешской едет королевич.

           3.

Едет Януш в путь обратный
С молодой своей женою,
С королевною богемской.
Проезжают бор дремучий,
И шумящую дубраву,
И берёзовую рощу,
И спускаются в долину,
Где Морава вьётся лентой.
Берега её под паром
Одуванчиков желтеют.
Подъезжают к речке; кони
Морды в воду опустили:
Вороной его и белый –
Молодой его супруги.
А богемская царевна
Наклонилась над водою –
Чешет волосы льняные.
Смотрит Януш королевич:
По реке плывут кувшинки
А средь них одна лилея.
Подплывают к королевне.
Из воды рука выходит
И за волосы хватает,
Увлекает королевну
За собой на дно речное…

Едет Януш в путь обратный.



Данте Алигьери. Монологи

1.

Гуляю в роще, воздухом дышу.
Он, как кристалл; устойчив запах хвои…
Смотрю под ноги: всюду пинеоли,
Взгляну наверх – везде на фоне неба
Гроздятся шишки между нежных игл…
И кажется: среди лазурных кущ
Хожу давно уж, позабыв про время.
Мне надо "Рай" закончить… Всякий путь
Конечен на земле. Но забываешь
О том, бродя по рощам близ Равенны.

Сирокко дует горячо, стволы
Скрипят задумчиво. Прибой доносит,
Как будто песни рыбаков, шипенье
Далёких волн… Года согнули спину.
И без того меня моя сутулость
Всегда смущала… Вот и дровосек –
Лесной мясник, разделыватель пиний.
Зимой в печи куски смолистых туш
Поест огонь… Счастливая Пинета!
Ты, пошумев, несёшь в дома тепло.

2.

Вчера зашёл в аптекарскую лавку,
Взял в руки книгу – так и простоял,
Часов шесть кряду. Вечер заалел,
В окно подул; на небе ни пушинки,
Ни пятнышка – разлитая лазурь
И золота вкрапленья, как у Джотто.
А между тем, на улице народ
Стал расходиться, празднество затихло –
И пение, и звуки мандолины
До слуха моего слегка касались.
Вот так весной, на празднике, с полвека
Тому назад увидел я синьору
В нарядном алом платье; девять лет
Ей было отроду – и мне не больше.
В кружке детей жемчужиной она
Из шёлка алого, как праздничный подарок,
В ажурном обрамлении сияла.
Мелькнувший праздник! Чуден мир с тех пор,
Как запах розы в доме Портинари.

3.

Явил нам краткий переулок
Разлуки образ дорогой.
Так узок был он и так гулок,
Так полон сладкою тоской.

Наутро яркие торговки
Брели с товаром на базар;
Днём он пустел, а вечер робкий
Над камнем пламя раздувал.

И сердца уголёк каминный
Он распалял всему назло,
И дом твой светлый и старинный
Скрывал как ангела крыло.

В окне твоём мелькали свечи,
И ты темнела у окна…
О Беатриче, как далече
Ты от меня унесена!

Стремится жизнь моя к закату;
Проулок узок и высок.
И по нему иду куда-то,
Как лавр увядший, одинок.

4.

Счастлив тот человек, кто жизнь свою
Провёл на родине, пускай не выезжая
В края другие и в иные земли.
Пусть улицу одну он каждый день
В окошко видит узкое – и время
Из колбы в колбу золотой песок
Нещадно сыпет… Пусть горячим утром
Он близ лица увидит не лицо –
Подушку, мокрую от слёз, пролитых
Бессонницей – супругой дорогой.
Пусть ласточки, крича как будто дети,
Под крышей гнёзда вьют; пускай очаг
Зимою стынет, запах – как в коптильне,
Пускай… Но он Флоренцией своей
Живёт и дышит. Сам – как воздух свежий
С её холмов, как утра дух кедровый.
Она – жена ему; когда домой
Приходит он, уставший от работы,
Она зовёт его детей к столу.
Как ангелки, в крахмаленных рубашках
Садятся в круг… Она глядит в окно
На счастие, подаренное ею…

5.

Кансоны старых провансальцев
В себя впитал я с молоком –
Весёлость нищую скитальцев,
Их блеск, как в камне дорогом.

Но юмор смерти не преграда.
И всякий день уносит та
То трубадура, то прелата,
То кавалера, то шута…

И каждый раз недоумённо
Ей гордый разум смотрит вслед,
А сердце мечется влюблённо,
И видит то, чего уж нет…

Не верит в страшную потерю,
Скорбя до самых поздних дней.
И я, любовь моя, не верю
Могиле – до сих пор – твоей.

6.

Два друга давние, Гвидо и Лапо,
Где вы теперь? Где нынче ваши дамы:
Мадонна Ванна, монна Ладжа? Где
Моя любовь, тридцатая по счёту
В сирванте юности?.. Покинув свет,
Вы, может быть, с толпой шумливой
Одетых в белое – в десятый раз –
От врат небесных Санта Феличита
Идёте с танцами и песнями, в цветах.
Играют цитры, трубы возвещают
О новом стиле и о новом веке…
А спорщик Бонаджунта на углу
Стоит и вслед глядит живым укором.
Живым?.. Друзья, в танцующей толпе
Вы Беатриче часом не встречали?
Девятую по счёту в той сирванте…

7.

Коснётся розы тленье; красота,
Как лепестки душистые, увянет.
Источит жук живую плоть листа,
И свежий цвет морщинами изранит.

Малютка донна, с нежных лепестков
Давно ль росу поэта губы пили?..
Но дом мой срыт, и лавровых венков
Листву жуки чужбины источили.

8.

Что скажешь, Каччагвида? Каждый раз
Пророчеством меня ты удивляешь.
Ты прочишь мне заслуженный венец
Из листьев лавра, что растёт в Тоскане?
Нет, мой отец – помпезных этих веток
Не надо мне вне родины моей.
Завянут листья, зелень жук источит,
Засохнут стебли от несчастных мыслей.
Флоренция глуха ко мне. Не хочет
Мои канцоны ни читать, ни слушать.
В лучах свечи давно милее ей
О дрязгах дня досужие рассказы.
Вот тот и тот застал жену свою
В постели с братом – заколол обоих;
Ту обсчитали, эту обнесли,
А Уголино в башню заточили
С детьми и с внуками – и поделом!..
Цветущая моя, в цветах сурепки
То место, где когда-то рос
Зелёный лавр, достойный Алигьери.

9.

Вчера, как роза вешняя, свежа,
Сегодня, смотришь, горькие морщины
У рта легли: два алых лепестка,
Тихонько превратились в плод
Сушёной смоквы, волосы поблекли.
В глазах, лучивших небо – блеск
Лучины тусклой; щёки – как земля
Во время засухи… Пустыни аравийской
Не так печальны зыбкие пески,
Как с розовой головки лепестки
Слетевшие – для взглядов флорентийских.

10.

С тех пор, как ад в гармонию терцин
Я облачил – красны мои одежды,
Как пламя – а лицо ещё смуглей
И суше стало. Слышу за спиной:
"Он был в геенне – опалил огонь
Ему лицо; глаза же, словно угли…"
Да, "Ад" мне дался мой не так легко,
Но рай куда трудней – он всех гармоний
Гармония. Ему не нужен звук,
Чтобы звучать, не нужен свет, чтоб видеть.
Он сам себе – и звук, и свет, и слово;
И всюду он, и нет его нигде.
Да, сложно ад писать, но рай сложнее:
Нет подходящих красок для него.

11.

В приходе Сан-Мартино-дель-Весково,
Неподалёку от дворца Барджело,
На стенах коего бунтовщиков
Частенько вешали, налево от Кастаньи –
Высокой башни – в яслях двухэтажных
Ягнёнок вдруг заблеял… В первый раз
Зацвёл в саду лимон и апельсин,
Цветами белыми вздыхая, а инжир –
Цветами розы… В узеньком окошке
Проснулся мир, не знающий конца,
Как ангел первый с лютней наготове.
Вот миг – и слово чудное Творца
Коснётся струн – и вновь родится в слове.

12.

Один учёный укорял меня:
"Не на латыни, на простом volgare
Написана “Комедия” твоя.
И что на это бы сказал Вергилий?"
А вот что, мой учёный буквоед:
"Латынь – моё законное оружье.
У Данте же такого больше нет,
Да и оно теперь совсем не нужно:
На языке любом поэт – поэт".

13.

Вчера забрёл на рынок городской.
Прилавки все завалены товаром.
Там мидии живые, там лангуст
Шевелится; как шар раздута
В колючих перьях рыба, острый шип
Нацелил скат, распластанный на досках…
Живу, как в море, в мутной глубине,
Уловом сыт иль голоден уловом.
И жду когда жемчужиной во мне
Из извести простой возникнет слово.
Тогда, как мир, яснеет глубина,
Мне не страшны чудовища немые.
И так спокойны воды голубые,
Как будто небо достигает дна.

14.

Кричит петух… Вставать уже пора.
Я "Рай" закончил. Звонкие терцины
Меня измучили, грозя исчезнуть
Как свет небес, как звук от топора…
Вот пинии дохнули мне в лицо;
Бежит озноб по телу малярийный…
Как душно тут, вокруг чужие лица…
Нет никого теперь… Один. Ау-у!
За хворостом пришла ты в лес? Зачем?
Зачем ты здесь? Тебя в раю оставил
Дня два тому назад я, Беатриче.
Ты хворост собрала, кому?
Где дом теперь твой? Фолько Портинари
Ведь умер, помнится… Как пинии шумят!
Сирокко дует жарко… Горячо!
Дай лёд к вискам тебе я приложу,
Его в горах я Фьезоли сколол…
Он так легко теперь мой лоб венчает.
Гвидо, Гвидо! Присядь, скажи хоть слово!

2017

Опубликовано: "Южное сияние" №3 2017


Песня о Князе Стефане и жене его Елице

«…грех ради наших Божиим попущением безбожнии турки поплениша, и в запустение положиша, и покориша…»

                                      «Русский хронограф» 1512 г.

Распогодилась погода,
Небо синее открылось,
Чёрный лес засеребрился,
Затрещал, как жар, мороз.
Выезжает королевич
На гнедом коне из леса,
В шапке, в шубе из куницы,
А поверх железный панцирь.

В замке ждёт его девица,
Королевна молодая.
У неё ресницы – бархат,
На челе – жемчужна нить.
А посмотрит кротким взглядом –
Вылетает голубица,
Поведёт чернёной бровью –
Ночь с алмазами встаёт.

Говорит ей королевич,
Стефан славный: я с победой
Возвратился; басурмане
Мной на голову разбиты.
Сам султан изрублен в сече –
Бошку бритую на пике
Воевода Милош поднял
И потряс перед войсками.
Не заедут в церковь больше
Православную османы
На откормленных кобылах,
Не осклабятся на перстни
Пред святым иконостасом.
К лету, милая Елица,
Повенчаемся мы в храме,
Свадьбу весело сыграем.
Так сказал – и повенчались.
Свадьбу пышную сыграли,
Пировали девять суток;
Помянуть не забывали
В битве павшего героя –
Князя Лазаря – отца.

Вот проходят девять суток,
На десятый день приходит
Воин раненый; кольчуга
Рваная черна от крови.
Отвечает на вопросы
Еле слышно, непонятно,
Речь как будто бы чужая,
Не понять-не разобрать…
Так его и схоронили,
А наутро глядь – могила
Опустела, вместо гроба
Глина красная да камни…

Князю Стефану не спится,
Вот встаёт, затеплил свечку.
По дворцу он тихо ходит,
Отпирает гулко двери,
Бряцнув медными ключами.
В первом зале пусто, только
На стене висит железный
Панцирь, с бармицей байдана,
Шлем – тяжёлые доспехи.
Дверь другую отпирает –
На стене – оружья роскошь –
Щит и меч посеребрёны
И копьё с дубовым древком.

Входит в зал он третий – ярко
Свечка вспыхнула и гаснет.
Темь кромешная настала,
Только слышит Стефан – тихий
Короля родимый голос;
Говорит отец ему:
Сын мой милый, опасайся
Не лихого басурмана,
Не османов кровожадных,
Что живьём спускают кожу,
Опасайся своего
Будто – в прорванной кольчуге,
Чёрной кровью он замазан,
Говорит он очень тихо
На наречье непонятном.
Сам он холоден, а губы
Крови жарче и краснее.
И умолк родимый голос.

Поутру проснулся Стефан
Сон ли, явь – понять не может.
Слуг и стражников сзывает,
И велит им вурдалака
Отыскать хоть кровь из носу.
 
Ночь настала, снова в спальне
Князю Стефану не спится,
С ложа он встаёт и свечку
Потихоньку зажигает.
По дворцу он тихо ходит,
Отпирает гулко двери,
Бряцнув медными ключами.
В первом зале пусто, только
На стене висит железный
Панцирь, с бармицей байдана,
Шлем – тяжёлые доспехи.
Дверь другую отпирает –
На стене – оружья роскошь –
Щит и меч посеребрёны
И копьё с дубовым древком.

Входит в зал он третий – ярко
Свечка вспыхнула и гаснет.
Темь кромешная настала,
Только слышит Стефан – тихий
Короля родимый голос;
Говорит отец ему:
Сын мой милый! Поспеши ты:
Враг твой тихий, гость кровавый,
Исполняет, что задумал…
И умолк родимый голос.

Поутру проснулся Стефан
Сон ли, явь – понять не может.
Смотрит – спит его Елица,
Спит, как будто и не дышит;
Холодна сама, а губы
Крови жарче и краснее…




Часы с кукушкой

Поворачивай ключик фигурный
Или гирю наверх подымай.
Со стены, золотой и лазурной,
Дразнит время кукушка: «поймай!»

И кукует века за веками,
И часов подгоняет завод…
Но полно моё сердце стихами, –
Кто такую кукушку поймёт?


Мёртвая царевна

Царевна в хрустальной кроватке
Уснула по малости лет.
То снится куличик ей сладкий,
То нищий, то принц, то поэт.

То яблоко наливное –
Бело, пузыристо на срез.
Над нею – стекло голубое
Прочней и прозрачней небес.

Волшебница злая, колдуя,
Её заточила сюда.
И трудно, и праздно, и всуе
Проходят века и года.

Гробница качается ровно,
По кругу, назад и вперёд...
Но витязь спешит; он любовно
Её поцелуем спасёт...

Очнётся царевна – и глазки
Протрёт и потянется вдруг...
Нет в мире волшебнее сказки,
Чем эта, приятель и друг!

Немало историй и баек
На свете; поверь хоть одной,
Покуда душа оживает
В гробнице своей ледяной.


Портной

Портной кроит ратин и твид,
И дух морозный он кроит,
И шьёт пальто самим метелям,
И разлетайки шьёт ветрам,
А крышам – с горем пополам –
Чехлы, чтоб крыши не сырели.

И он выходит из окна,
На твердь ступая полотна,
И тучи алые латает;
Иглу втыкает в облачка,
И треск домашнего сверчка
За дрёмный «Зингер» принимает.

Навстречу палевым дворам
И голубятням, и церквам,
Навстречу булочным горбатым
Спешит, ссутулившись, портной.
Трамвай звонит ему: «постой!»,
Электровоз гудит: «куда ты?..»



Буколики

        1.

      До Девкиных бань

Лето теплится шмелями,
Утро липами прохладно.
Алигьери вышел с нами
И Вергилий – ну и ладно!

На трамвай садимся красный,
Едем медленно до бани...
За окошками прекрасны
Силуэты дам и зданий...

Эти дамы, эти зданья!
Просто замки, просто чудо!
А воздушные созданья?
А счастливые минуты?..

          2.

       Мелибей

Волен, Титир, ты и счастлив
Там, где вьюн под черепицей
Вам окно от света застит,
Там, где горлица гнездится...

Где трамвай на повороте
Словно жёрновом скрежещет...
Разлита во всей природе,
На тебя Ольховка плещет –

Речка, загнанная в трубы...
Но Амариллида рада:
Кожуру целуют губы
Голубого винограда.

           3.

      Состязание

Собрались Меналк с Даметом,
На базаре ли, у моста?
Заиграли дудки где-то
Крепко спаянные воском.

А дамедова свирелька
Заиграла о козлятах,
А меналкова свирелька
Заиграла о ребятах:

«Что вы, малые ребятки,
Не хотите маму слушать?..»
«Ой, вы, глупые козлятки,
Серый волк пришёл вас скушать!»

Так поэты состязались:
Кто народнее и шире?
Белы косточки остались...
И с тех пор всё тихо в мире.

            4.

      Чёрный ход

Чёрный ход. Бегут ступени,
Как изъедены веками.
Слышны жалобы и пени;
Словно пламя под ногами.

Ты веди меня, вожатый,
По кругам, стенаний мимо,
Как ты вёл меня когда-то
Мимо пламени и дыма.

Уводи меня на крышу
В голубиные угодья!
Там я ангелов услышу
Воркование Господне...

Здесь же двери в дерматине.
Что за ними – я не знаю...
И прекрасной половине
Буколики посвящаю!

          5.

       Винодел

Не кори меня, Вергилий!
Не брани меня, Овидий!
Винограда я не в силе
По неделям не давити.

Гроздья поздние срезаю,
На лозу гляжу печально:
Что ты, дикая такая,
Тяжела необычайно,

Словно стельная корова?..
Ты даёшь мне винограда
Кровь кипучую – но крова
Над венком моим прохлада...

           6.

   Прекрасная Галатея

Как прелестна Галатея!
Нет, не та, что изваяли.
Та, которой нет нежнее
И прекраснее в печали.

Та, что кудри завивает,
Бигуди по ним рассыпав,
Та, которая зевает
Над Шекспиром без просыпа.

А когда идёт к вечерне,
На ходу поправив юбки,
Много всякой римской черни
Увивается за хрупкой.

А когда идёт к обедне,
На груди скрестив ладони,
Даже рыжий пёс соседний
Ни за что её не тронет.

А вернётся Галатея –
Молча сядет у окошка...
У неё такая шея,
У неё такая ножка!

          7.

        Титир

На дворе пасутся гуси,
На траве пасутся козы.
В камышах трепещут в грусти
Ожиревшие стрекозы.

Дунет Титир в дудку важно,
Обойдёт кругом сторожку.
Перед ним стакан бумажный
И кунжутная лепёшка.

Молча выпьет он стаканчик,
Матом козочек покроет,
Слишком скрытен и обманчив
Для античного героя.

            8.

 Мелисса и полководцы

На базарной балюстраде
Собиралися стратеги
Не торговли алчной ради –
Славы каменной навеки.

Изваял их сам Канова,
Изваяет – Церетели.
Как белы они, как новы!
Как нацелены на цели!

Этот в шлеме от Ареса,
Тот с кудрями Диониса...
Проявляет интересы
К ним прекрасная Мелисса...

Глазки стрельчатые щурит
На Помпея и на Красса.
Ничего она не курит
Кроме «Явы» и «Пегаса»...

              9.

        Тестиллида

        (полуода)

Режет чабер Тестиллида,
И чеснок жнецам усталым.
Солнцем улица залита,
Слава бубнам и кимвалам!

Слава дудкам из цикуты,
Лирам, флейтам и свирелям!
Тестиллиде и кунжуту,
Острым пряностям и цвели!

Всё жнецы пожнут, что надо,
Сядут кругом – и за вилки.
Тестиллида сядет рядом
И пригубит из бутылки.

Слава, слава жизни резвой!
Слава труженикам сытым!..
И размеренности трезвой,
И прекрасным тестиллидам!

         Клепсидре

             10.

У метро, на Красносельской
Я тебя, Клепсидра, встречу.
Или лучше на Подбельской
Я тебе назначу встречу.

Там мои пасутся козы,
Травку жирную съедая.
Там тебе я срежу розу,
Фея солнечного мая.

Подарю козу тебе я,
Мая солнечного фея!
От неё сыры, как губка,
А от них – как ландыш зубки...

              11.

          Нарцисс

Не серпом срезают жницы
Золотистые колосья,
А крылом срезают птицы
Для своих свирелек трости.

И поют они: «Мелисса!
Фьють – фьюить» – играют нежно.
Желтизною у нарцисса
Тронут венчик белоснежный...

Полюбил нарцисс Мелиссу,
И, как юноша, вздыхает.
А прекрасная Мелисса
Ничего не замечает.

             12.

          Актриска

И в Останкино неблизком,
И по Шаболовке дальней
Ходит древняя актриска,
Ног не чуя и сандалий.

Так взяла бы и взлетела,
Воздух веером колебля!
Но Юпитер то и дело
Посыпает кудри пеплом.

Сединою серебрятся
Кудри пепельной актрисы...
И не стыдно называться
Ей прекрасною Мелиссой...

Хорошо тростинкой ломкой
Петь, когда в тебя подули!
Как прекрасна киносъемка!
Как велики Марк и Тулий!


Микеланджело Буонарроти. Монологи

"Южное сияние" №2(22)2017

              Поэма.

1.

Я помню: мальчиком, гравюру взяв
У Гирландайо – Мартина Голландца –
Неделю я копировал с неё.
Там бесы, взяв увесистые палки,
Антония святого искушали
Ударами. На шумный рыбный рынок
Ходил я каждый день тогда, дивился
Зубастым рыбам; красным плавникам,
Раздутым жабрам и глазам навыкат.
Учитель мой пытливости моей
Слегка завидовал, а было мне лет десять.
Тогда намного больше, чем теперь,
Я знал, искусство сердцем понимая.
Прилежен не был я в ученье, всё
Бродил по улицам предместий флорентийских;
Там – Арно, лиловатая в закате,
На зеркале удерживала лодки;
Там – Понте Веккьо с арками, там – церкви
Небесный шарик, башенка, там вилла
Средь гор, заросших кедрами и плющем
С вкраплениями синей жакаранды.

Однажды утром, мой дружок Граначчи
Привёл меня в сады Сан-Марко, там
Античные фигуры расставляли
Рабочие. Какой восторг тогда
Я испытал, бессмертные творенья
Воочию увидев в первый раз!
Античность светлая мне мрачно улыбнулась,
Заставив взять резец железный в руку
И столбик мрамора поставить пред собой:
Задумал я скопировать тогда
Сатира, фавна голову – смеялся
Божок античный, но недоставало
Всей части нижней странному лицу…

Рабочие резец мне одолжили
И дали мрамора кусок приличный,
Такой тяжёлый, что и сдвинуть с места
Не мог я – и в аллее тут же
Работать начал… А дня три спустя,
Почувствовал я взгляд. Я обернулся:
На фавна моего смотрел прохожий,
Он улыбнулся и сказал: «Все зубы
Ты сохранил сатиру-старику,
Но в этом возрасте у фавнов нет зубов».

Как хорошо теперь я это знаю!..

С тех пор я жил у герцога. Дворец
Стал домом мне, король мне стал отец,
Флоренцией прекрасной – мастерская.

2.

Любезный Медичи! В былые времена
Не так всё было; медленнее реки
Текли, по их отлогим берегам
Росли леса, холмы скрывали виллу.
Увеселений шум и ток вина
Не заглушал божественного слова,
Рассудка не мутил напиток светлый
Искусств – а тёк себе легко по жилам,
И в сердце радость, юный блеск в глаза
Он доставлял, повсюду проникая.

А что теперь? – Разлит. А ты – в гробнице
При Сан-Лоренцо, рядом с Джулиано.
Уже старик я, а совсем недавно –
Как будто день прошёл или неделя –
Был принят я тобой, одет, накормлен.
Ты подарил мне плащ тогда лиловый,
Его повсюду я возил с собой,
И надевая или так любуясь,
Я вспоминал закатные часы –
И Арно фиолетовые воды…
Когда в изгнанье в зеркало каналов
Венеции гляделся я, когда
В Болонье я исстукивал фигуры
Для усыпальницы – передо мной текла
Река моя, придерживая лодки…

И, как монах перебирает чётки,
Перебирали звон колокола.

3.

Не долго воздухом чужбины
Дышать в те дни мне довелось.
И во Флоренцию с повинной
Мне возвращаться не пришлось.

Какая власть потушит пламя
В груди? – Какие времена
Затопчут душу сапогами? –
Лишь кисть художнику нужна.

Нужны ваятелю до смерти
Резец и мрамора кусок,
Что б из зернистой этой тверди
Он душу высвободить мог.

И, результатом не доволен,
Кошель положит он тугой
Себе в карман. И снова болен,
И снова бредит он пьетой.

Скучлив от Вакха – до Давида,
От Купидона – до святых.
Нет, не республикой открыта
Земля во странствиях моих.
 
4.

Шесть лет мне минуло, когда ушла
В мир лучший мать моя, её почти не помню.
Черты её мне видятся, размыты,
Но ярки, словно день, как будто мрамор
В каменоломнях солнечной Каррары.
И, дело странное, когда Пьету свою
Выстукивал я – образ материнский,
Её лицо в сознанье проступало.
Так проступает грунт сквозь краски слой,
Или рельефы тел сквозь твёрдый камень.
Потом меня корили, что юна
Мадонна, а Христос в своих годах.
Но разве мыслей чистота – и святость
Не дарят краски свежие чертам,
А телу – гибкость, грацию, упругость? –
Не придают движениям неспешность
И плавность даже в скорби материнской,
Немыслимой?.. Иисус же испытал
Все горести и страхи человека,
И только грех, навязчивый и тёмный
Ему неведом был – и годы
Его коснулись, как и всё земное
Небес касается... Мне кажется теперь,
Что все мои мадонны материнский
Имеют облик. Старое чудит
Порою сердце, ум как брага бродит.
То лаврами себя вознаградит,
То юный пыл в тех давних днях находит.

5.

Отец мой бил меня за то, что я
Учиться не любил, забросил
Грамматику и начал рисовать.
Я помню, разминал я глину,
Играл резцом каменотёса – мужа,
Кормилицы моей. В их светлом доме
Провёл я детство раннее – и прежде,
Чем перьями писать – резцом
Я камень научился резать.
А камень был везде – куда ни глянь:
Жена каменотёса – дочь
Каменотёса же, – я с молоком
Кормилицы впитал любовь
И нежность к ремеслу каменотёсов.

Вот, твёрдость камня учит нас терпенью,
Даёт возможность много передумать,
Переосмыслить, перевоплотить
В своём сознании, пока слои
Сбиваешь с мрамора. Свободней
Себя ты чувствуешь, на досках стоя,
Как бы паря над пропастью без крыльев –
Одним воображеньем... Но во всём
Художник должен быть монументален –
И в радостях летучих, и в скорбях.
И если образ вздумает он древний
Извлечь из тьмы твердеющей времён,
То пусть в уме не сразу, постепенно,
Рождается и возрастает он.
От тесноты сознаньем отсекаем,
На Божий свет являясь по частям,
Он, наконец, предстанет, узнаваем,
Как старый друг приветливым очам.

6.

Спи спокойно, Донателло:
Мрамор брошенный не пуст.
Слышны звуки то и дело
Из его сомкнутых уст.

Спит Давид в громадном склепе,
Не исстукан и не зрим,
Как зерно живое в хлебе,
Мёртвым скульптором храним.

Но живой живому нужен. –
Молоток берёт, резец
Новый скульптор – и разбужен
Бранный отрок, наконец.

За плечом праща из кожи;
Перед боем мой Давид
Напряжённо тих, похоже,
Хоть и буря в нём кипит.

Будет худо великану,
И молва из рода в род...
Может быть, и я восстану –
Скульптор-Бог меня спасёт.

7.

Я во Флоренцию вернулся из Болоньи.
В то время власть была в руках монаха,
Будь то часовня или монастырь –
Везде он обличал и бичевал,
Покуда сам, как лёгкий прах, не взвился
К лазурным флорентийским небесам.
А до того туда летели книги,
Картины мастеров непревзойдённых,
Мандолы, флейты, редкие вещицы.
И с ними знатных горожан досуг
Кружился пеплом, устилая пьяццу.

Не знаю я, что лучше – зло ли,
Которое приносит облегченье?
Добро ли, за которым по пятам
Ступает дьявол? Сколько лет прошло,
А всё я вижу бледное лицо
Монаха у столба. И пламя
Крадётся, льнёт к полам - и отступает
На миг. И страшный крик. И ужас
Оцепененья... Бедный Джироламо!

8.

Вчера хвалил Челлини мой картон
Давнишний, с битвой славной при Кашине.
Что ж, им доволен был я – жалко мне,
Что он исчез. Солдаты в жаркий день
Купались в водах Арно. Вдруг,
«К оружию!» – раздался крик, кричал
Один из флорентийских генералов,
Заметив неприятеля. Тогда
Испуг купающихся мирно охватил,
Солдаты встрепенулись; брызги
Летели в стороны; друг друга на ходу
Толкали воины, к одежде устремившись.
Ещё бы миг – и бранная отвага
Заставила б их лица просветлеть.
Но миг сей не настал ещё – мы видим
Поспешность – не стремительность фигур.

Нередко в мастерской, врасплох захвачен
Желанием схватить резец скорей,
Или перо, – бываю озадачен
Или напуган битвою моей –
С самим собой. Бегу, одежды целы
На берегу, на голове смешон
Венок от солнца; и нагое тело
Как бы во сне. И враг – со всех сторон.

9.

Вчера Асканио купил свечей.
Работать по ночам такая мука!
И жарко от свечи, и по лицу
Стекает пот; и не идёт работа...
Удушлив день, удушлив так же вечер;
Слабеет солнце, за холмы заходит.
Река, как пар, и лодки, словно тени,
Недвижны. Вдруг повеет ветерок –
Всё встрепенётся вмиг – и снова тихо.
И ночь близка. Вот выглянули звёзды,
Блестя, как дёсны без зубов – и мимо
Проходит Старость со свечой в руке,
Как финик, сморщенной. Проходят
Торговки ранние. Скрипит телега;
Везёт товар на рыбный рынок – души
Умерших. Та – хватает воздух ртом,
Та бьёт хвостом; вон та топорщит жабры;
Надутый шар краснеет плавниками
И глазки пялит на меня из груды
Стеклянных рыб... Подобны слизи
Под утро сны... Сверкают их чешуйки, –
Вот весь улов, вот дней моих итог...

10.

Однажды, высмеял я своего
Учителя; он краски клал прилежно
На полотно – так густо, как маляр,
Малюющий направо и налево.
Стучал, как дятел. Я ему сказал,
Что от него мои завяли уши.
Он размахнулся и сломал мне нос
Ударом кулака; сухим печеньем
Мой хрустнул хрящ – и с этих самых пор
Мне говорят, что стало напряжённей
Моё лицо – и более рельефно,
Как камень от работы долота.
Спасибо, мой дружок! Твоя забота
Имеет нрав кулачного бойца.
Ты удружил мне, Пьетро Торриджано!
Мой нос усёк не хуже ты Творца:
Нет совершенства там, где нет изъяна.

11.

На камни море выбросило ската.
Идёт волна в снегу прибрежных пен.
Суставы ломит – поздняя расплата
За красок яд, за сырость папских стен.

Как скорбный скат, в песке полузарытый,
Один лежу, не глядя в небеса,
И вижу мрамор мощного Давида,
И слышу птиц опасных голоса.

В какой простор зовут меня сирены?
Не я ль к кресту, как к мачте пригвождён?
Удар резца, ещё удар – и пены
Всё унесут в морскую даль времён.

12.

Бывают дни уныния; тяжёл
День душный, не идёт работа.
Пустынно в доме, ни детей, ни друга.
Пустынно в мастерской; повсюду
Сметённый мусор, мраморная пыль
На всём; в углу, как из скалы – фигура
Из мрамора печально выступает...
Всё падает из рук; ничто
Не радует, ничто не удивляет...
Но вот – кольнуло, лёгкий холодок
Бежит по позвоночнику; знакомо
Мне это чувство – словно всё в тебе
Преобразилось, ожило, застыло.
Рельефы мира и его черты;
Высоты, пропасти; движенье крови
По венам, мысли светлые его
И думы мрачные – всё, всё тебе подвластно.
Бери резец и лишнее сбивай...
А сам ты далеко, как та планета –
То с Данте в лодке среди скал, то с Тассо
То с Фидием... То с герцогом живым...
Придёт – и, улыбнувшись, скажет:
«Опять ты зубы фавну сохранил?»



Человечики

Клим-сапожник

Клим сидит на табурете,
Клим заносит молоток.
У него большие дети,
А жена как ноготок.

Тёща вредная у Клима,
Рыжевата и суха.
Всюду прыгает, незрима
И прозрачна как блоха.

Надоела до икоты.
Но тачает Клим сапог.
И спасёт его работа
И волшебный молоток.

«Не по шляпке бы я двинул,
А по тёщиному лбу!»
Клим стучит, наполовину
Перестуканный в молву...

Чеканщик Федя

Золотится медь и бронза.
Бьёт чечётку молотком.
И коричневая роза
Вырастает вечерком.

А за нею, а за нею
Появляется она,
Словно нильская лилея
Розовата и нежна.

Это только свойство меди
Красить в странные цвета.
За лилеей скульптор Федий
Вырастает из листа –

Звонкой меди ли, латуни, –
Это, впрочем, всё равно...
Молоточек бьёт в июне,
Стрекоза летит в окно...

Стекольщик дядя Коля

Жив стекольщик дядя Коля,
И гуляет он на воле,
И вставляет на заре
Стёкла в алом серебре.

Молча он во двор заходит,
Ничего там не находит, –
Только стены без окон,
Да от стен – церковный звон...

Он стоит минуток пару –
И плюёт он наугад,
Дядя Коля очень старый, –
И идёт себе назад,

За спиною плоский ящик, –
В день неведомый и год,
Где телегу лошадь тащит,
И тоска меня грызёт.

Часовщик Абрам

Что вы знаете? Напротив,
В будке, в маленьком окне,
Старичок сидел, в работе,
И давал конфеты мне.

Обрамляла его рама,
Он же с линзою в глазу
Что-то долго и упрямо
Ковырял в любом часу.

Напрягалися пружины,
Тихо тикали сердца,
И проезжие машины
Голосили без конца.

Пели часики, стучали;
Проходили день за днём.
Вот и будку разобрали...
Как мы время разберём?

Дядя Слава-гитарист

Позабыв про бремя славы,
Встав в двенадцатом часу,
Щиплет струны дядя Слава,
Ни в одном ещё глазу.

Вот скамеечку под ногу
Пододвинул – и как раз
Заиграл про ту дорогу
И про страсти чёрных глаз.

А потом про хризантемы,
Облетевшие в садах,
А потом – вне всякой темы,
На неведомых ладах...

На столе бутылка с краю;
Что из горлышка течёт?
Почему он не играет?
Почему он не поёт?

Дед Пахом

Что ни день: «Старьё берём!» –
На телеге, на ледащей,
Заезжает дед Пахом
Во дворы, как будто в ящик.

Лошадь рыжая тиха,
Фыркнет, мордой закивает.
Далеко ли до греха:
Жизня сложная такая!

Кто выносит из двери,
Кто бросает из окошка...
Вот старьё твоё, бери,
Да и выпей на дорожку.

За тряпьё, за двор и дом,
За мерлушку, за жестянку!
Едет шагом дед Пахом,
И бормочет спозаранку...

Продавщица Равзия

Продавщица Равзия
Не мухлюет ничего.
У неё рулон бумаги
И серёжки у него.

Сыр клубами, колбаса,
Зачехлённая, в батонах.
Равзия глядит в глаза,
Как давинчева мадонна.

Равзия в глаза глядит,
И от этого гипноза
У поэта аппетит,
А у плотника – заноза.

Пришлец

Горячую пшёнку на сале
Пришелец дворовый глотал,
И рюмку ему наливали,
Он чмокал и долго болтал.

И было ему хорошо
От сытости, от сковородки.
И он сигарету поджог,
Погибель вороньей слободки.

Горит сигарета, вконец
Истлела за годы и веки.
И хвалит хозяев пришлец,
Прикрыв воспалённые веки.

Горбун дядя Миша

В квартире на уровне веток
С большим тополиным листом
Горбун, не хитёр и не едок,
Жил в доме, который на слом.

Жил тихо, а вровень гудели
И пели, искрясь, провода.
Тот дом не снесли, в самом деле,
Но заперли дверь навсегда.

Сидит дядя Миша горбатый;
Качнётся в качалке своей –
И тополь опушится ватой,
И станет на свете светлей.

Ордынский дворик

Встаёт дворник на заре
И гуляет на дворе.
А соседская соседка
Не ругает его редко,
Хною крашена, полна,
Офицерова жена.

Вот Фазиль идёт на смену,
У него глаза узки,
И мусолит он фонему,
Декламируя стихи.

Ай да дворник, сукин сын,
А и дожил до седин!

Двор метёт метлой он, косо
На прохожего глядит.
От болгарина Бедроса
Уж с утра его тошнит.

Из окна кричит пластинка,
Хор в истерике цыган...
Просыпается Ордынка
И хрипит, как Виторган.
 


Танцовщица и солдат

       (сказка)

Солдат стоял на страже,
Перед собою глядя;
Она же танцевала
Вокруг шеста, порой –
Порой она смеялась,
Порой она молчала,
И всё равно: играла –
Довольная игрой.

Солдат однажды ночью
Стоял по стойке смирно,
Когда в его мундире
Свинец пробил дыру.
Она же танцевала,
И зубками сверкала,
И на весёлом пире
Состарилась к утру.

Глубокие морщины
Легли у глаз весёлых,
Глубокие морщины
Легли вдоль розы рта.
Печальные картины,
Мгновенный жизни всполох, –
И плавится сердечко,
И падает звезда.



Сочинитель сказок

Не мигает плошка –
Ровненько коптит.
Сказочник немножко –
Он же и пиит.

Мёртвую царевну
Смог он оживить,
И сидит, и дремлет.
И дымок – как нить…

Лампочка желтеет,
Плошка горяча.
Медно бьёт над нею
Скорбный «час сыча».

Телевизионный
Не горит экран.
Сказочник укромный –
Сказок чемодан.

Раскрывать ли – нет ли?.. –
В комнатке светло.
Что-то сердце медлит,
Бьётся тяжело.



На катание с ледяных гор

Голые вётлы за зиму в ответе.
Катятся с горок весёлые дети –

Тот на фанерке, а тот – на пластмасске.
Пялят берёзы чернявые глазки –

Как из бумаги их белая плоть...
Скоро в овчарне родится Господь.



На стене висели

На одной стене висели
маски волка и газели,
маски трагика, шута,
ус китовый, рог скота,

африканские личины,
долговязы и черны;
фотография Мазины,
фотография жены,

фотография Маньяни,
фотография Бардо,
куцый профиль Мастроянни,
жан Габен и Жан Кокто,

разноглазый Модильяни,
пышнотелый Ренуар,
порыжелый тульский пряник
и блестящий самовар.

И сказала мне Мазина:
«Нехорошая стена!
Вместе с скотской образиной
я весь век висеть должна!»

И сказала мне Маньяни,
поглядев на Модильяни:
«Я с Кокто неходовым
не общалась и с живым!»

И тогда сказал Марчелло:
«До других мне нету дела,
сам себе личина я!
А теперь аривидерчи,
и buon giorno, и т.д."

А Габен ссутулил плечи,
стал похож он на медведя,
И по пояс обнажилась
чёрно-белая Бриджит.

Хватит! Голос мой дрожит.


Театр Сатира

1.

Мушмула

В гипюровой шляпке коза-дереза
Стоит на углу – закатила глаза.
И розан меж пальцев – подарок козла,
В руке туесок, ну а в нём мушмула.

Не зря Мушмулою прозвали козу:
Сей фрукт она любит покушать порой,
И родинка есть у неё на носу,
И верный доход, и супруг дорогой.

Но любит она на углу постоять
И часик-другой созерцать этот мир,
И улочку нежно собой обаять,
И духом "Коко" переполнить эфир.

2.

Бедный сатир

Не Сартр Жан-Поль, не сортир –
Не будем с яичницей путать, –
Простой козлоногий сатир
Попался в охотничьи путы.

И бился сатир молодой
Вопил, разрывая тенета...
Тут нимфе случилось одной
Пройти и увидеть всё это.

Растрогалась девушка та,
Но нечего делать – и мимо
Её проплыла нагота
Пышна для сатира – и зрима.


3.

Козлы и фонарь

В чёрной шляпе козёл молодой –
и не очень –
танцевали гавот на окраине ночи.

А потом пили водочку под фонарём.
А потом... Я не помню, что было потом.

Танцевали козлы и трясли бородами.
И всходила звезда над благими козлами.

И мутнела звезда, и бледнела луна,
а фонарь танцевал – без обеда и сна.

Уже утро давно, а фонарь не уймётся...
Вот – на небо взлетел...
И когда он вернётся?

4.

Трудолюбивый чеканщик

Чеканщик чеканил из меди чеканку,
С женою чердак обживал.
В скворечнике были: два стула, лежанка –
Матрац полосатый лежал.

На полке в углу фолианты пылились
С гравюрами давней поры.
Чеканил чеканщик, соседи не злились,
И гомон стоял детворы.

Чеканщик чеканил, но можно ли было
Чеканкой семью прокормить?
Но публика всё же чеканку любила,
И лишь не хотела платить...

Чеканил чеканщик – и утром и ночью,
И в полдень, и даже вечор.
И стены трещали фанерные очень,
И бил молоточек, востёр.

5.

В витрине салона для новобрачных

«Театр мимики и жеста».
Вечер. Пары проплывают.
За стеклом лежит невеста,
как живая, как живая.

И фата на ней и бантик,
и жених ей чёрно-белый
говорит: «принцесса, встаньте!» –
и целует то и дело.

Гроб качается витринный,
и встаёт она из гроба
уронить цветок невинный
и шиньон поправить чтобы.

6.

Несчастный трубочист

Была пастушка горяча,
был весел трубочист.
И кот мяукал и урчал,
на крышу падал лист.

Чумазый малый говорил:
«Любимая!» – и проч.
И трубы чистил и лудил,
весь чёрный, словно ночь.

Она ж с фарфоровым кнутом
и в платье дорогом –
в тот час молчала о другом,
мечтала о другом.

Чтоб был крахмальный, словно снег,
на запонку – манжет;
чтоб был он важный человек,
с иголочки одет.

7.

Три артиста

На улочке, старой и мглистой,
Желтеет фонарная тьма.
Пируют три важных артиста,
И первый похож на сома.

И клык над губой у второго –
Ну прямо, Минос или Змей.
А третья – Сова – от Гюгова
С наклейкой во взоре: «налей!»

Пируют они – и фонарик
Укутал троих в желтизну.
И сом что-то в воздухе шарит,
И Совушку клонит ко сну.

И Змей загрустил синегубый,
И песню орёт на весь свет...
И вечер ласкает их грубый,
И вторит им, вторит поэт.


8.

Сатир и наяда

В аллеях прохлада немая
И липы, и блещет родник.
Сатир, на волынке играя,
Из мрамора выйдя, возник.

И щурясь на небо лукаво,
Ладонями лип ослеплён,
Совсем не шотландского нрава,
За нимфой волочится он.

Да только такая волынка:
Сатира младая бежит.
И ломкая, словно тростинка,
По пояс в болотце, дрожит.

Скривились шотландские лорды:
«За шкуру мерзавца – полста!»
Их взгляды и дики, и твёрды,
Мошна из оленя пуста.

Стюарт оживилась Мария:
«Была хороша я собой,
И козлища вились кривые,
Под царственной блея пятой!

Цвета королевства пятнали,
Щепали фрейлин за бока...
И щёки свои раздували,
Не лопнули рожи пока.

А лопнули – милая взгляду
Открылась Шотландии тьма...

А козлище ей: «Без наряда
Гуляет наяда! – Наяда
Во всём виновата сама!»



Под оранжевым абажуром

1

Под абажуром тряпичным,
словно, календула в чае –
я вечера преотлично
с куклой прекрасной встречаю.

Чайник под паром зелёный,
чашки китайские, блюдца.
– Умный, а в куклу влюблённый, –
лампа и свечки смеются...

Старый осёл, а туда же! –
вторит комод им сосновый.
Чёрный чертёнок, как сажа,
в стопке хихикает снова...

– Помнишь печальную сказку?
Помнишь весёлую сказку?
Вспыхнули уголья в печке,
всё превратилось в золу...

Лишь оловянное сердце
да закопчённая брошка
радуют глаз и поныне,
внешний и внутренний глаз.

Пойте же странные песни,
рюмки сдвигайте, ликуя,
празднуйте, дети, победу,
в сладкий трубите рожок!

2

Был абажур, как медуза,
то есть печальная лампа,
как постаревшее сердце,
грела его изнутри.

И изнутри освещала...
Было тепло и уютно
в комнатке оторопелой
жизнь, попивая, листать.

Жизнь же цвела на страницах,
и на страницах коснела,
и со страниц улыбалась
девушкой с взором льняным.

Было ей сладко и горько
было ей томно и мило,
и унеслась она в сказку,
как улетает душа.

Сказочник вымолвил всё же:
«Будь же ты трижды счастлива,
Будь же ты счастлива трижды,
Крылышки, свет, береги!"

3

В венце из волос цветочном,
в венце из шипов полночных
сидишь ты на венском стуле,
и шея твоя грустна.

И грустные очи долу
ты всё опускаешь, бархат
ресничек твоих смеётся,
хотя не до смеха им.

Как эти кусочки хлеба,
как эти пластины сыра,
как дольки лимона эти,
ты память мою нарежь.

Что б было ей так же грустно,
что б было ей так же мило,
и пели б, целуя, губы
её в золотой висок.

4

Как чутко зима крадётся!
А мой абажур вечерний
огонь возжигает рано;
и вот, веселясь под ним,

смеются мои печали,
грустит моя радость, плачет,
и детка грызёт баранки –
душа – и косички две.

Смеются два сердолика,
и венчик с пробором светлым;
она – два вершка от стула,
и дюйм от стола она.

За наших меньших собратьев
за наших сестрёнок меньших!
Пускай им – полней и лучше,
и проч., и т.д., и проч.

5.

Вот такая вот сказка
и такая-то притча.
Две иконы пшеничкой,
золотясь, проросли.

И со стенки глядели:
Иисус, весь изранен
лоб, в шипах, в каплях красных, –
и святых целый сонм.

Вот тогда-то сказала
мне прабабушка веско:
чёрным словом ругаться –
внучек резвый, нельзя.

Можно только в оклады,
как в окошко, глядеться,
где пушистые вербы,
и лампадка-весна.

Можно только из школы,
не взрослея, тащиться,
с ранцем полным заспинным,
словно палевый жук.

Можно плакать, смеяться,
не старея, и даже –
вечно жить, и с сироткой
прыгать в «классики».
Вот...

6.

Три драматурга

Эсхил сидел, наморщив лоб,
Софокл отдыхал,
А Еврипид жевал укроп –
Или венок вязал.

И пили певчие мужи –
И был Софокл бур;
И светом солнечным служил
Им старый абажур.

Он на Ольховке провисел
Полвека, и потом
Был удалён от важных дел,
И опустел весь дом.

Темно на лестницах его,
В светёлках – темнота,
Впотьмах не видно ничего,
Как в брюхе у кита.

...И плыл ковчег сей по волнам,
Покуда не пристал
К Эллады светлым валунам –
И абажур достал...

Сидят великие мужи,
И каждый тороват;
И свет чарующий дрожит,
Похожий на закат...

И спорят, больше кто разлил,
И кто трезвей из них –
Софокл, Еврипид, Эсхил,
В давнишних снах моих.

7.

Свет в очах: слепой колодец,
Двор, не знающий впотьмах
Ворожей, разлучниц, сводниц,
Чёрных галок на крестах.

И антенн, и крыш пиковых,
И трефовых голубей,
И с нуля невест червовых,
И загубленных бубей.

Дам, старух в чепцах, служанок,
Жён кремлёвских, и простых,
Душных липовых стоянок
И погостов гробовых.

Дядей Жор и взрослых тётей,
Алкоголиков в дому,
Алкоголиков в работе,
Алкоголиков в дыму...

Кучи ящиков у двери,
Арку с лампой на ветру –
Света дантовых мистерий,
Ада дантовую тьму...

Словно германовы масти
Гладью глянцевой легли –
На сукно судьбы и страсти
Чихом неба и земли.

8.

Так сидят эпикурейцы
За зелёненьким сукном.
Сядь и ты, дружок, погрейся –
Что ты всё в себе самом?

Под старинным абажуром,
Под весёлой бахромой,
Стань картёжным эпикуром,
Стихотворец важный мой!

Ни к чему тебе заботы,
Хватит маяться впотьмах!
Видишь, целые народы
На суконных на столах?

Видишь, дамы и валеты,
И тузы, и короли
В глянец радостно одеты –
На материях земли.

Слышишь, тени под землею
Голосят на голоса?..
Не спеши, присядь со мною,
Смертью высуши глаза.

9.

За столиком круглым,
за столиком важным
галдят мудрецы
на наречье бумажном

Галдят мудрецы –
этот в шапочке круглой,
а этот – так толст,
ну а этот так хрупок.

Толстяк – наподобье
трубы ирихонской,
а эта – верблюдица
с гривою конской,

а этот – скелет
в холостяцком шкафу,
а та на весь свет
презирает судьбу...

Все – рыцари, дамы,
за столиком круглым:
вот этот так толст,
ну а этот так хрупок.

10.

Абажур, точно бабочка
и ночной мотылёк.
Старый дедушка бабушке
подарил перстенёк.

Было бабушке весело,
не рыдала она...
Зеркала занавесила
золотая весна.

Перстень Радость-Страдание
у неё на руке.
Дед зевнул на прощание
и исчез вдалеке.

Абажур тускло светится,
апельсиновый свет.
Что-то бабушка сердится.
Что-то дедушки нет.


11.

Imagine!

Представьте себе вы, что в комнате нашей
расселись слепцы над оранжевой чашей,
и что абажур с бахромой
не видят они над собой.

И белого света, бедняги, не видят,
а так же, друг друга,
но вот
слепой на слепого в незрячей обиде
столовой войною идёт.

Таращатся бельмы,
и взоры белеют,
бездумны, раскосы, мутны.
И Брейгель приходит с палитрой –
за нею – олифой покрытые сны.

И холст загрунтован,
и цвета заката
движенье – мазок и пятно.
И под абажуром зарделись ребята,
что притчею стали давно.

12.

Домино

Скрывает в себе уголёк абажур;
фанерные стены, а скатерть – ажур.
Приходит Сервантес,
приходит Рабле,
и Данте,
что дремлет в Равеннской земле.

Приходит Хафиз
и приходит Басё.
И ногти, как жемчуг, точИт «Наше Всё»,
и в клетку бордовую шарф у него,
и светлого
взоры светлее его.

Стоит Олоферн с Караваджо в углу.
Давид с Голиафом садятся к столу.
Приходит Платон
и за ним – Демокрит,
а древний слепец у окошка сидит.

Гайдай долговязый глядит сквозь очки,
как в комнату входят его дурачки:
Бывалый, как бочка – и Трус и Балбес.
И сполз по канату Феллини с небес.

Мой дядя приходит, мой дед и отец.
И нежно в бубенчик звеня,
Приходит растрёпка-козёл, наконец,
И молит: «забейте меня!»






Благоволение

Ко мне судьба благоволит:
Мне дан огонь речей несносных.
В закатном небе он кипит
И бьётся в топках паровозных.

У кочегарова огня
И у зарниц такое свойство –
Они ложатся на меня
Холодным блеском беспокойства.

Они сияют и горят,
Дрожат и шевелят губами;
Они и мучат, и дарят
Непревзойдёнными дарами.


Христос в распахнутой пурге...

        * * *

Христос в распахнутой пурге;
Пути железные дугою.
Локомотивы налегке
Стоят и движутся в покое.

Под их густою сединой
Лежат таинственные думы;
И тепловозик заводной
С утра урчит в пурге бесшумной.

Во славу вьюжного Христа
Бронями жаркими трясутся –
И в снег несутся поезда,
И в свет неведомый несутся.

За день, за миг, за трудный век,
Счастливо вписанный в просторы,
Где всё бело, покуда снег
Уносит нас, как поезд скорый.


Волхвы и Волы. Музыкальная притча

          1

Скоро музыка поспела,
Словно дрожжи в темноте, –
Поднимает то и дело
Очи ясные к звезде.

Та звезда над кровлей хлева
Встала, в город привела
Трёх царей с буханкой хлеба,
С сердцем тонкого стекла.

Три разбитых, три сосуда
Уместили горний свет...
Дремлет медленное чудо
За песком и глиной лет.

Словно скрипочка в печали
И свирель из бересты, –
Замычали, замолчали
Благодарные скоты.

          2

Дремлет музыка – и диво! –
Все растрачены слова.
Дремлет музыка красиво –
В поздних розах голова.

И шипы в чело вонзились,
Словно певчая игла;
Овцы блеять утомились,
И лошадка расцвела.

Вол завыл, заплакал филин,
И в вертепе, темноват,
Свет немыслимых коптилен –
Умножается стократ.

В этой мгле рога и шкуры
Веселее и светлей.
Над младенцем мать – и бурый
Дремлет вол, склоняясь к ней.



С панно Марка Шагала для Метрополитен опера

Это Ева, это Хава
иль русалка на ветвях?
Это детская забава
или вечность на сносях?

Будут куры и яичко,
золотое – и кармин
сада райского – и птичка
и местечек, и низин...

Будут стены синагоги,
будут маковки церквей;
будут райские чертоги
дивной музыки моей.

И Шагала кистью робкой
вновь напишется с конца
Витебск с горнею похлёбкой,
дева-голубь в небесах.

Вновь проклюнется с картины
и рожок – и лик младой,
и от юности невинной
расцветёт старик седой.



Невидимый собор

Звон над стужею осенней

Повисает в вышине,
Словно жалобы и пени
Отзываются во мне.

Это колокол ударил
(Замирают лес и дол);
Плоть пожухлую состарил
Навсегда увядших сёл.

В этих брошенных селеньях
Ни души и ни огня.
Лишь чугунное гуденье
Наплывает на меня...

Голосит собор незримый,
Колоколенка плывёт,
Словно жизнь проходит мимо
И по-девичьи зовёт.

Словно имя произносит –
И плывёт оно в веках...
И гудит воронья осень
На невидимых крестах.



Может быть, в шахматной кепке...

  * * *

Может быть, в шахматной кепке,
может быть, в котелке
клоун по лесенке крепкой
в небо спешит налегке.

Снизу софиты и сбоку,
выше – одни облака.
Выше – зелёное око
вечного светляка.

Звёздочка, в небе качайся,
клоуна светом мани!
Лесенка, не кончайся,
нити-ступени тяни!

Рыжего или блондина
в кладезь арены не сбрось!
Там круговая скотина
молча бредёт на авось.

Вьётся наездница-искра,
весело щёлкает кнут...
Малому звёзды-мониста,
благословенно сверкнут.

К доброму или невеже
равно благоволит
синяя бездна манежа,
зрячее сердце – софит.



Парк осенний; Мазина Джульетта...

  * * *

Парк осенний; Мазина Джульетта
И за нею – Феллини немой...
Липы в жёлтых цветках – это лето
Свой снимает наряд кружевной.

В траву бросила лёгкую блузу,
Смыла с глаз стреловидную тушь...
Мир – брезентом обтянутый кузов
С долгим звуком неведомых груш.

Дуй в трубу! Небеса и прохлада
В руки детские плечи возьмут;
И не надо ни склада, ни лада –
Лишь рябинок ребячливый зуд...

Лишь пути кольцевые да сосен
Цирк осенний; и жив режиссёр;
И ковёрный задира несносен,
И дороги расцвечен ковёр.



О портрете четы Арнольфини Яна Ван Эйка

Лица бледны у роскошной четы,
Брови белёсы, как колос.
Как же тебя в ожиданье звезды
Мучает внутренний голос!

Голос под складками платья... Но твой
Перевернулся во чреве,
Словно плотица, младенец живой,
В комнате светлой, как в хлеве...

Тих Вифлеем – и наместо звезды
Медный светильник... Болонка
Вьётся у ног... Не вздыхают скоты
Над колыбелью ребёнка...

Юноша-муж положил на ладонь
Руку твою молодую.
В зеркале сзади, как некую сонь,
Вижу чету я иную.

Две одиноких фигурки малы,
Как статуэтки из спальни...
Словно бы мир выступает из мглы –
Преображённый и дальний.



Поиграй в железные пути...

            * * *

Поиграй в железные пути,
Посвисти зелёным тепловозом,
Тополями небо подмети,
И локомотивом плосконосым
Потянись, зевни – и пролети.

С угольными перлами вагон,
С кругляком корявым вагонетка,
С нефтью черномазою бидон,
И платформа, рыжая соседка –

Все в пути-дороге на закат,
Все из плена песен и фантазий
Убежать, уехать норовят –
И гудеть, как здесь мои гудят
Золотые музы в лёгкой фразе.


Короткий диалог

Торчит солома из обивки:
Диван на свалку унесён.
Но чиркнет спичкой карлик хлипкий
В проёмах лестничных – времён.

И тьма осветится кривая,
И город вспыхнет на стене.
Желаньем давешним сгорая,
Отец приблизится ко мне.

«Отец, мне холодно в подвалах, –
Скажу, – наш дом тяжёл, как склеп...
И пить вино душа устала,
И есть ржаной и чёрствый хлеб.

В пустынном городе, без крова,
Она скитается одна;
Её не радует обнова –
Небес лохмотья и сукна...

И лип не радует цветенье,
Ни голос птиц, ни пенье пчёл...
Подай надежду исцеленья!
«Не в силах я... Мой шаг тяжёл...

Мои глаза едва раскрыты,
Почти не видят ничего,
А клады времени зарыты
В подвалах сердца моего...» –

Так скажет он и улыбнётся;
И озарится чёрный ход...
Но карлик глухо засмеётся –
И спичку чёрную зажжёт.



Дачники, пляшущие под дудку Йорика

…Под твою мы дудку пляшем,
под неё поём.
В этом счастье, горе наше;
дача, сосны, дом…

Ты же мёртв и околпачен
колпаком двойным.
Сосны красные на даче,
облака, как дым.

Пляшем, шут,
и дудке внемлем,
словно пенью птиц.
Все мы, все мы ляжем в землю,
упадая ниц.

Все мы, все мы в землю ляжем,
дачники и нет;
Налегке, и под поклажей –
циник
и поэт.

Гаер,
принц амбициозный,
королева ль мать, –
всем нам рано или поздно
с летних дач съезжать.



В Раю Алигьери прохлада...

            * * *
                              памяти Вали Назарова

В Раю Алигьери прохлада,
И плещется море в раю.
Но музыку райского сада
И здесь я порой узнаю.

Играет на дудке Тимоха,
С «железки» обходчик простой,
И Валя владеет неплохо
Баяном с органной душой.

Стучит просиявшею медью
Никита, с войны инвалид…
И молча проходят столетья,
И кладбище, внемля, молчит.

Пылит оно цветом, шмелями,
От липок свежо и светло…
Войны отшумевшей путями
Оркестрик идёт тяжело.

Ступает Тимоха по глине,
Увечный скользит по траве,
А Валя играет – в низине –
О райской какой-то судьбе.



Гоголь сидит во дворе...

        * * *

Гоголь сидит во дворе,
Странно задумчив и весел.

Голубь повис на крыле
Падая из поднебесья.

Красные лапки, крыла;
Крошки, пшено под ногами…

Тяжкая воля взяла
И посадила – на камень.

Дремлет на камне поэт.

Нищ и невидим для мира,
Льётся таинственный свет
С неба – и бряцает лира.

Смотрит поэт свысока:
Голуби, крошки и крупы…

И улыбаются губы,
И зеленеет рука.



Трофей

1


Старый «Опель» дармовой,
За мензурку крови взятый.
А хозяин молодой
У спалённой дремлет хаты, –

Пеший, не спешит домой;
Ливень холм сравнял с землёй.

Дремлет «Опель» во дворе,
На брезенте листья – в луже…
Немец в раннем серебре
Спит у хаты и не тужит, –

Пеший, не спешит домой,
Мёртвой не рулит рукой.


2

Двор сигналом оглушён,
Тарахтеньем дом разбужен.
Старый "Опель" из ножон
Извлечён – и снова нужен.

Всадник прыгает в седло,
Стукнув дверцею, садится…
Дремлет немец тяжело,
Ничего ему не снится.

В самом деле: ничего,
Кроме «Опеля» его.


Ив прудовых серебро...

      * * *

Ив прудовых серебро,
Колоколенки чело –
Ярко золото лучится;
В бирюзе смеётся птица.
Жизнь без следствий и причин…

Проходи, мой господин!

Проезжай ленивым скоком
На лядащем скакуне!
Дремлет пруд назло осокам,
Улыбается во сне.

Дремлют голуби, грудасты,
Спят тяжёлые шмели…
Утки медленные ласты
Спрятать в скользкий ил смогли…

Проскочи на бледной кляче, –
Шлем побитый и копьё.
Здесь в осоках, не иначе,
Сердце рыцаря твоё.

Здесь слуги застрял в болоте
Ишачок вечеровой;
Здесь – дракон, нестрашный вроде,
И нетяжкий жёрнов твой…

Проезжай! А впрочем, рыцарь,
Оглянись, остановись! –
В пруд небесный – вроде птицы –
Вместе с клячей окунись!..



Кое-что из черновиков

        * * *

Гитару держит музыкант.
Не зря гитара задрожала,
И танцовщица алый бант
Не зря рукою придержала.

Как молний угол и укол
Взметнулись руки над толпою.
Не зря Сеговия тяжёл
Своей испанской головою.

И пальцы толстые не зря
Ломают гриф нерукотворный.
И кружев чёрная заря –
И брошь блестит, как в туче чёрной.

май 2016

            * * *

«Когда весна придёт – не знаю...» -
Лучи небесные в окне.
И грезит улица родная
О незапамятной весне.

О чьих-то днях невозвратимых –
Ни томной музой, ни молвой;
И ты, любовь, проходишь мимо –
Красна красивой головой.

Идёшь – и твой льняной гиматий
Дворовой горлицы синей...
А в липах пыльных – Богоматерь,
И золотой венец – над ней.

27 июля – 2 авг. 2016

              * * *

Пока мы с мельницами в споре,
И дует ветер в уши нам, –
В счастливом насекомых хоре
Встаёт на горке белый храм.

Вдали за дымкою – и рядом:
Где башенка – не угадать...
Ложась под удивлённым взглядом,
Крылатая стрекочет рать...

И рать, и тварь – жужжит прилежно,
Курганы летние разрыв...
И всё твердит мне голос нежно
Небесный и земной мотив.

27 июля

             * * *

Вот Он в облаке пашен и пчёл;
Нимб лазурный и синий гиматий...
И кузнечик в полёте тяжёл,
И пустыни простор неохватен...

Всем один непреложный закон –
Человеку, осе и травинке.
Вот, над миром возносится Он;
Там схватились ветра в поединке...

Им, ветрам нипочём вороньё,
Что звенящие главы обсело...
Плачь и радуйся, счастье моё,
Утирая слезу то и дело...

27 июля

Инжир

Инжир превратился в кашу,
Рассеян и красноват...
Пусть дудка о нём расскажет,
Пусть волны о нём гудят!

Обсядут златые пчёлы,
Размажут по камню дня!
Мучнистый инжир весёлый,
Зачем ты забыл меня? –

Как рот, покраснел раскрытый,
И спёкся, как маков цвет?
И горем лежишь убитый,
Как будто ты сам – поэт...

1 августа 16


Герострат

Герострат

/Трагедия в одном действии/

Действующие лица

Герострат
Феопомп
Храм Артемиды

           Герострат

Сегодня, как назло, в Эфесе дождь,
Как из амфОры льёт... не отсырел бы
Мой коробок... Теперь иль никогда!
Что дождь! – пусть бурный Понт прольётся с неба:
Гореть сегодня храму Артемиды;
Тому залог – огонь в моей груди!

 (чиркает спичкой, поджигает храм)

Пылай, о, храм! Твои угли заставят
Людишек долго помнить Герострата –
Пока Земля лежит на трёх ослах,
Пока, как вши, плодятся в небе звёзды!..

            Феопомп

(Появляясь)

Сюда спешил я, чтоб запечатлеть
Событие великое; и доски
Вот прихватил, и стило: будет имя
Твоё в истории анналы внесено.
Возрадуется Клио, скажет: «мальчик,
А поступил, как муж...» Ну, будет, к делу:
Вон там поправь огонь, вон – у колонны,
И портик гаснет с дивным барельефом...
Проклятый ливень... Бочку с керосином
Я прикатил из самого Египта...

            Герострат

Пылай, о, храм! Твои угли заставят
Людишек долго помнить Герострата –
Пока Земля лежит на трёх ослах,
Пока, как вши, плодятся в небе звёзды!..

            Храм Артемиды

Ну всё! Конец своей я жизни вижу;
Я весь горю, съедаем языками
Огня... О, всемогущая богиня,
Я сам взошёл сегодня на алтарь,
Как будто лань твоя или собака...

(Обрушивается. Феопомп водит стилом по навощённой доске, что-то старательно записывая)

              Герострат

Готово! Всё... Не грех теперь заснуть,
Набраться сил и сбросить напряженье...
Что, Феопомп, ты всё ли записал?
Поспи и ты; вот мягкая солома.

(Засыпает. Уголёк, пригнанный ветром, поджигает солому, ложе вспыхивает)

              Феопомп

Сгорел герой, нет больше Герострата
И храма нет, который он поджёг.
Но написал я стильный некролог, –
Довольна Клио, Мельпомена рада...

                 Занавес.



Будет счастлив тот стократ,..

      * * *

Будет счастлив тот стократ,
Кто – не Цезарь, не Сократ,
Не колонна храма,
Не на площади – Давид,
Не плывущий в море Крит, –
Ветер с Валаама.

Будет счастлив тот стократ,
Кто солёной корке рад,
С ключевой водою,
Кто поёт себе под нос, –
До того дойдёт Христос
Светлою тропою.

4 февр. 15


В венах лазурных лазурная кровь стучит...

           * * *

В венах лазурных лазурная кровь стучит.
Может быть, это птица в Раю кричит?
Может, среди камней созревает злак;
Плачет седой Авраам: и спасён Исаак…

Больше Сион – не в огне, не в заре – во снах…
Смотрит в рябую гладь молодой Инах;
Сетью язычества поймана ересь снов,
Сам ты дрожишь, как лист, в глубине веков…

Кто разберёт, кто измерит озноб и пыл
Крови лазурной в киликах планет, светил?
Палочкой выведет кто на сухом песке
Вечности знаки – с часами в другой руке?..


2012 


Кукушка

Прогорланила слёту кукушка,
И на свалке дремать улеглась.
Рядом с ней дотлевает избушка,
И ржавеет пружинная вязь...

Жили-были часы, но устали
Тикать, петь на фанерной стене.
И хозяева бродят в печали,
Здесь, как дети, смеются во сне...

Сунет ключик старуха, покрутит –
И забьётся сердечко опять;
Среди ночи кукушка разбудит:
Может, хватит, друг мой, куковать?..


Лампы грибок жестяной...

          * * *

Лампы грибок жестяной,
Гаснет, но воздух со мной...
Темень – не надо жестянки,
Килек в томате и пьянки...

Валькиной смертной тальянки. –

Книг в удивлённом шкафу,
Влажной клеёнки не надо,
Трепетных снов наяву,
Яблок – из райского сада,

Шляпок грибных на плаву...

Всё ещё будет – придёт,
Встанет у запертой двери...
Неба булыжного гнёт,
Детские слёзы капели,

Остекленевший полёт...



Письмо

Свеча потухла, воск оплыл –
Посланье к звёздам улетело,
И голос в нём – из тьмы могил –
Звучал и плакал то и дело.

Звучала музыка, едва
Конверт касался тел небесных,
И строчки в девичьи слова
Преображались в нём чудесно.

«Наутро яблоня цвела,
Но цвет опал, её срубили...
Я плакать больше не могла,
Мне ветры душу иссушили...

И сердце, словно яблок стук
О землю – и лечу в просторе,
И строк моих оживший звук
Не умирает, как на горе...»


Другу-антифашисту

Ах, Плейшнер, профессор Вы мой дорогой!
В Берлин допотопный я к Вам ни ногой,
Я в Берн не ездок невоенный.

Там – птичек небесных царит магазин,
Окно и цветок, и разведчик один,
Один, словно перст, во вселенной...

Нет, больше, профессор, я к Вам не ходок –
Не вьюн, не летун, не ездец, не ездок,
Не голубь, не филин, не ворон.

Мне Штирлиц свой «опель» штабной завещал
И ту осторожность – начало начал,
И сердце, чей ритм не разорван.

Ах, милый профессор, укромный чудак,
Слепой мотылёк и работник за так,
Спешите, летите на пламя!

Там радость беды притаилась и ждёт,
Там яд под скулой, ядовитый, как мёд,
И кровь на камнях – под крылами.


Гармонист адыгеец седой...

             * * *

Гармонист адыгеец седой,
Что ты тянешь меха на закате?
Лиловеет закат золотой
На морской уплывающей глади.

Это шлюпка вдали хороша,
Словно облако-парус на небе.
Песню вечную тянет душа
Про забой и донецкие степи...

Про какие-то давние дни
С южным жаром и пылом полыни...
По зигзагу гармошку тяни,
Исчезая в густеющей сини...

О шахтёре, о девушках пой –
О пригожих, о тёмных курганах.
Лиловеет закат золотой,
Словно кровь запекается в ранах.


© Copyright: Владимир Мялин, 2016


На картину Яна Вермеера Молочница. (2009г.)

Уж очень прощаний не хочется
Со скарбом людским, не людским ...
В причудливой раме молочница
На стенке с кувшином своим.

И утро, залившее комнату,
Синеет густым молоком;
Торговку с дарами запомню я –
В чепце, словно ландыш, благом ...

И этих, что нищими кровами
И скудостью чаш бытовых,
Надеждой и верой безбровою
Всех песен надёжней моих –

Корзиною, глиняной трубкою,
Бутылкой без пробки, смычком ...
И жизнью огрубленно-хрупкою,
Как крынка с парным молоком.

2009 г.

Из книги "Из ближнего рая".



"Невидимка"

В головке юной и кудрявой
Она почти что не видна;
Невзрачной быть имеют право
Моя дурнушка и она.

Моя красавица и диво
Её рассеянных кудрей –
По ветру пущенных красиво,
Но на боку скреплённых ей.

Такая летняя заколка,
Из чёрной стали без прикрас,
Не портит девичьего шёлка
И не слепит влюблённых глаз.

* "Невидимка" - простая заколка для волос (60-е)..


Кресало

В земле пролежало кресало немало,
Его археолог добыл.
И миру явилось кресало, кресало –
Луч света его осветил.

Стальное кресало в луче заиграло
И ржавчиной, и серебром.
Потом улыбнулось и тихо сказало:
«Ну вот мой отеческий дом.

Свет Божий – моя коммуналка-квартира,
И двор, и Ольховка–река...
Жаль, Павел Иваныч из лучшего мира
Уже не поддаст огонька.

Меня не ударит о камень, о кремень:
Пропал-запропал кременёк.
Как видно, из почвы в несчастное время
Меня археолог извлёк..."

Лежало кресало и так рассуждало,
И слёзы текли на паркет.
И так заржавело, и так пострадало –
За всех извлечённых на свет.


Хендрикье

(Навеяно картиной Рембрандта «Каменный мост»)


Каменный мост, словно арка в реке.
Хендрикье, Хендрикье налегке
Или с корзиной, где фрукты и мёд, –
Вниз головою идёт.

Вот и другая – плывёт по мосту,
Ту же скрывая от всех красоту...
На берегах разрослись дерева,
Неба касаясь едва.

Лодки скользят – изобилие шляп;
Лица пловцов, как ошибка и ляп:
Хендрикье! Может ли место и век
Выбрать себе человек?!

Сколько набилось сюда чудаков:
Пухлых, сухих, молодых, стариков! –
Все получили от жизни права –
Держит их лодка едва...

Ты же скользи по мосту, и в руке
Чудо-корзину неси налегке,
Фрукты любимому, масло и мёд! –
Хендрикье, счастье не ждёт!



Навеяно картиной Рембрандта "Мельница"

Мельница на каменном уступе –
Плоские древесные лучи.
Хорошо молоть пшеницу в ступе;
Треснувшее семя, не кричи!

Из него уже не выйдет колос,
Не блеснёт щетиной золотой.
Хорошо молоть и плакать в голос
И скрипеть смертельной шестернёй!

Та мука, белее снега, станет
Золотистым хлебом пуховым.
И накормит душу, и поранит
Нерождённым колосом моим.


Сон Годунова

Видит сон Годунов под утро:
Объезжает Патриарх Византийский
Иеремия кругом Кремлёвские стены
На осляти; за ним, тоже в чёрном,
Архиереи и архимандриты...
А Иов, патриарх Московский,
Со свечою в руке и святынею Мономаховой
Выходит из храма Успения,
Объятый облаком белёсым.

Из облака выходит сын Иоанов
Девяти лет, с мамкой и кормилицей.
Тогда выбегает из толпы человек
С печатью зверства на лице
И бросается с ножом на царевича.
Свет Божий меркнет – и гаснет совсем,
А когда тьма рассеивается,
Видит Борис лужицу крови малую,
А сверху, там, где главы собора золотятся, –
Словно ангелы поют –
И меж голосами тоненький такой,
Будто детский, слышится.

На земле же, в пыли, под папертью
Лежит мёртвый дьяк Михаил Битяговский,
Лицом в пыльную землю уткнулся,
А рядом – нож его кровавый
На ярком солнце блестит.



Хан

Родимый брат пошёл на брата –
На князя князь; целован крест.
И кровь, лиловее заката,
Поля окрасила окрест.

Влилась в церковные пределы,

Где кипятил смолу монгол.
И небо в прорезях редело –
И кровью брызгало на пол.


Смотрели, в золоте, святые,
Смотрели ангелы с высот;
И брал оклады золотые
В полон немыслимый народ.

И хан спросил: «Не жалко брата?
Людей не жалко и коней?
«Да полно, хан, земля не хата,
Всем братьям места хватит в ней...


Добудем лёгкую победу,
И власть разделим пополам...»
Но князь остался без ответа:
Отворотился молча хан.


Феллини

Феллини не филин, хотя и похож.
Трубачка – его Джельсомина;
И Энтони Куин в цирк бытийственный вхож,
И вхожа Джульетта Мазина.

Хотя и халтурит она на трубе,
Хотя и смеётся, как дети,
Но стало завидно дурашной судьбе
Всем умникам страшным на свете.

А Энтони Куин, тот, что цепи порвал,
И чачу хлестал вне арены,
Водить свой шатёр-мотоцикл устал
Из груш выжимая сирену.

Дороги, дороги его подвели,
И сердце раздулось до шара.
И враг его клоун во чреве земли
С часами играет недаром.

Ах, часики встали – конец торжеству! –
Начни представление снова...
Феллини, Феллини, твой сон наяву –
Комедия света и слова.



Деревенский оркестрик

Деревья – людей прототипы,
Сосна и берёза, и клён...
Возьму водовоза Антипа,
Он в мрачную тубу влюблён.

Возьму гармониста Ивана,
Что тянет до треска меха;
Возьму недалёкого спьяну
В тарелки стучать мужика.

Сашка из соседней деревни:
Пастушьей дудою своей
Отпел он Анфису Сергевну
Назад тому несколько дней...

Оркестрик и медный, и пыльный,
Пойдёт среди тёмных стволов;
Сыграет – и сядет умильный,
И выпьет за всех – будь здоров!


"Молочница" Вермеера

Служанка молоко
По плошкам разливает.
Как просто и легко!
И проще не бывает.

И нечего искать
Здесь сложности и тайны.
Вся тайна – благодать,
А сложности случайны.

Есть в мире красота,
Божественного быта.
И крынка не пуста,
И радость не излита.



На Азове волны - кипяток...

    * * *

На Азове волны –кипяток,
На лимане – лодки дровяные.
Детство, неуживчивый рачок
Покидает домики витые.

Оставляет берег золотой,
На блесну трезубую наколот,
А потом становится звездой,
Проницая синеву и холод.

Пронизая чаянья и дни,
Чтобы быть в моих селеньях первым.
И цепляют детские клешни –
Океаном брошенные перлы.


Акробатка

Ухватись за лучик света,
Забираясь на него,
Акробатка и комета –
Блёстки – больше ничего.

Мы тебя не можем видеть
Под далёким куполком,
Точка, девочка в обиде
На прожекторы кругом.

На коснеющих животных,
На теснящихся господ,
Акробатка в высях плотных,
Без острастки и забот.

Улетай, на нитке стоя,
От зверей и от людей
В голубое, в золотое –
В детской юбочке своей...



Музыканты

Музыканты

Один похож на Пансу Санчо,
С улиткою-трубой;
Другой, как рыцарь из Ламанчи,
Со скрипочкой кривой.

Пространство пыжится, кривится,
Дома вокруг кривы...
Из окон показались лица,
Торча из синевы.

Из окон в пляске очумелой –
Глаза и рты, плеча...
О, бедный рыцарь неумелый,
Веди смычком, бурча.

Ах, Панса толстый и безбровый,
В трубу дуди!
Предстань пятнистою коровой
С цветком в груди!

Тот цвет – и пламенный, и яркий;
Но окон ряд косой,
Но с высоты летят подарки:
Копейка, окорок со слезой.

Мычат, дудят, скрипят и спорят
В моём дворе сквозном
Два чудо-музыканта-горе,
Два – в башмаке одном...

            * * *

Въезжает во двор Насреддин,
Вздыхает осёл его пыльный. –
В бутылке – услужливый джин,
И холод под липой могильной.

И окна пусты и пестры,
Как дыры в карманах халата.
Въезжай во врата Бухары,
Во двор моего халифата.

В высокие окна въезжай,
Во сны, чердаки и подвалы...
На сонном тамбуре играй,
Печально гляди за дувалы...

За летнюю стужу гляди
И трогай смычковые струны,
Покуда с поклажей в пути
Осёл твой упрямый и юный...

          * * *

Музыка складок хитонных,
Авлос и бубен взрывной.
И не летала ворона,
Здесь над Элладой-страной.

Чёрные тучи не плыли,
Лишь обезумевший Зевс
Молнии с треском кривые
Мечет, на храме присев.

Что, музыканты, печальны?
Дуйте мотив плясовой!
Глотками, словно пращами
Камень бросайте живой!

Треск выбивайте из кожи
Бубна – ударами строк!
Был бы я чуть помоложе –
Вам бы я в этом помог.

Сократ и козлы

Учеников собрал Сократ,
Замкнув в блестящий круг:
Вот козьи дудочки дудят,
И бубен – как батут.

И сыр, и хлеб – и виноград
Струится голубой.
Учи, затейливый Сократ,
И сам дуди в гобой!

Двойную дудку наведи
На бородатых чад.
И пусть твои ученики
Играют – и молчат!

Долой, козлы, и страх, и стыд –
И годы, и часы!
В гортани музыка кипит –
Из неба и лозы.

           * * *

Играет арфа: "всё пройдёт,
Всё суета под небесами..."
Вот царь библейский предстаёт
Перед сомкнутыми глазами.

Твоя фантазия жива,
Ночник межрёберный, мерцает;
И Соломоновы слова,
Как воздух, струны выдувают...

О, всё пройдёт... навек, навек,
И никого судьба не минет...
Се человек, се – человек,
Глас вопиющего в пустыне.

О, лабух

О, лабух стройный, ты – Орфей
Нерукотворный, ресторанный.
Ты в поздней песенке моей
И нежеланный – и желанный.

На возвышении, один,
С кларнетом памятного Карла
Ты – в обрамлении седин,
Под гнётом воли и азарта.

Во власти музыки твоей –
Ты сам и царствие Аида...
И в пляске пепельной теней
Немало музыки убито.

Сердец немало сожжено
Но не тобой – иною дудкой...
И я стою давно, давно
Меж общей пошлостью и шуткой.

Тапёр

Тапёр играет чёрно-белый,
Как фильм отеческих времён.
Его клавир осатанелый
В иные дали унесён.

В миры иные... По дороге
Он задевает за края
Слепого облака – и боги
Глядят, как «вертится земля»...

А лабуху тепло и сыро.
Домой идти? – Не виден дом...
Сидит тапёр – на грани мира
На табурете винтовом.



И карлик за мной не спешит...

            * * *

И карлик за мной не спешит,
И липы, цветенью в угоду,
Тихонько поют для души,
Глядят в близорукую воду.

Иду я в мои письмена
Тропинкой в акациях спелых,
И молча вздыхает струна
Стручков полнотелых и целых...

А карлику как-то смешно,
Что выбрал я волю слепую,
Что в сердце зарёкся давно
Я петь про красу молодую.

Зарёкся я плакать о ней,
И жечь благовонные смолы,
В печальное царство теней
Спускаясь тропинкой весёлой.



По развалинам сердца

Бродить по развалинам сердца
с недавних пор –
моё любимое занятие.

Там я встречаю разных людей,
которых, впрочем,
давно нет в живых,
но они ходят, разговаривают
и даже как-то сочувственно
порой на меня поглядывают.

Липы цветут,
трамваи шумят,
дома кренятся
кирпичными побитыми боками.
Крыши их давно прохудились,
и с земли видны их сквозящие
золотом и лазурью
скворечни.

Износить железные сапоги,
поломать семь посохов,
съесть пуд соли
или два мешка сахара, –
всё это я прошёл,
бродя по развалинам сердца...

Светофор покачивался на перекрёстке.
Отец шёл с работы,
в руке у него был рыжий портфель.
Рядом с ним семенил
Марчелло Мастроянни.
Он что-то напевал,
но разобрать было невозможно...

«Римская волчица», поджав хвост,
сверкала в ночь серыми глазами.
Наставало время
хлопотной и некрасивой
уличной женской работы,
которая так восхищала
самого маэстро Пьера Паоло Пазолини.

И всё это – с недавних пор...
И всё это – следствие
моего любимого занятия.



Износить железные сапоги...

              * * *

Износить железные сапоги,
Съесть мешок и ещё половину – соли,
Девять посохов поломать из ольхи –
И заплакать в конце от весёлой боли...

Вот он дом на отшибе – и стар, и мал;
Потускнели годы – его глазницы...
Ты всё видишь, Боже... Я не упал,
Почему же рожь сквозь меня колосится?..


Одуванчик

                            «Баба-баба, завей кудри!»

                                          детская приговорка
                                                                           
Пыль златая покрыла дорогу,
На листву вдоль дороги легла.
Одуванчик не тронь – недотрогу:
У него голова зацвела.

Опушилась – и шапочкой стала;
Стебель зелен, молочен, упруг.
И пушинки подобьем кристалла
С ветерком поредели не вдруг.

Так и наши года поредели,
Позолота голов отцвела;
«Баба, кудри завей!» – мы пропели;
Коротка наша песня была.


Бывают дни, бывают сны...

       * * *        

Бывают дни, бывают сны –
Финифть, мусия – да и только!
На небе трещины видны,
И держит шарик колокольня.

Подвижный, маленький, златой...
Как в короб, в облако упрятан,
Парит раёк небесный мой,
И сердце курится, как ладан...


Сердце Алигьери

Писать о том,
что происходило
семьсот лет назад
гораздо легче и приятнее,
чем выводить из небытия
день вчерашний
или позавчерашний.

Данте Алигьери
бродил по окрестностям Равенны,
в дикой роще, где от тёплого,
как вечернее молоко, сирокко
шумели и раскачивались пинии.

Данте Алигьери
сочинял заключительную часть
«Комедии» – «Рай».

Он вскрикивал,
морщился,
улыбался,
словно от прикосновений
невидимых крыл.

Ему было хорошо.

Как-то раз
он заболел малярией –
и умер.

Его похоронили
в церкви Сан Франческо
(см. «Википедия»).

Потом ангелы решили:
«Сравняем же сердце его
с небесами его родной Флоренции.
И сравняли.
(не см. «Википедия»).



Монтеррей почти не виден

Кактус пустил стрелу
с алым бутоном на конце.

Сомбреро покачнулось

над усами Диего,
над самим Диего,
над рыжим его конём.

Где-то далеко,
на том краю
каменистой пустыни
сыграла гитара.

Монтеррея не было видно.

«Монтеррей почти не виден» –
подумал Диего.
«Долго ещё не увижу я
этот прекрасный
мексиканский город!»

Он пришпорил коня
и влетел прямиком
в сочную мякоть кактуса.

Коварное растение
сомкнулсь, как двери лифта,
и вновь ощетинилось иглами
длиной с Диегов безымянный палец.

«Долго ещё не увижу я Монтеррей» –
подумал Диего.
«Поспешишь – людей насмешишь» –
обречённо вздохнул
в сочную темноту конь.



Весна

Уж таянье снегов, на небе зыбка...
А ты молчишь, грустна твоя улыбка.
Ты детям леденцов не раздаёшь
И петушком на палке не поёшь.

Не собираешь косы на затылке
Опрятным девушкам; под лампой пылкой
Моим не удивляешься стихам,
И всё грустишь, грустишь по пустякам...

Чтоб ни зажгло твоё воображенье –
Слепцов к канаве тяжкое движенье,
Фламандской девушки с гитарой – лик
Или коньков на льду стальной язык, –

Всё через дымку видит глаз печальный,
И слух парит, как снег первоначальный;
И пальцев тмин, как первые цветы...
И тает снег – и так печальна ты...



Долгая дорога в Берн

Дорога в Берн пролегала
через необъятное
снежное поле.
Штирлиц включил радио
и салон старенького «Опеля»
наполнило пение великой
Эдит Пиаф.

«Срамота» – подумал пастор Шлаг.
«Эта певица переживёт нас с вами, –
мысленно ответил ему
штандантерфюрер СС.

«Не сомневаюсь» – сказал Шлаг
и выдернул проводок
из панели радиоприёмника.
Воцарилась тишина.

«Приехали» – Штирлиц,
Недовольно открыл глаза.

«Опель», словно сом в ил,
зарылся мордой в сугроб.

«Вставайте на лыжи, пастор
и бегите прямо до Берна!
И не дай вам бог
свернуть вправо или влево:
помните: ваша семья
осталась в Берлине...

«Не знаю, кто из нас больше рискует» –
покачал головой Шлаг.
«А вы как думаете?..»

«Думаю, что вы» – расстроился пастор
и стал напяливать лыжи,
которые не доставали ему до пупа.

«Придёте в Берн,
отправите телеграмму
на имя...»
«Всё помню:
на имя Эдит Пиаф.
Содержание таково:
«Плейшнер в городе...»

«В огороде» –
поправил его фон Штирлиц, –
«Настают великие времена,
когда одно слово
может решить исход
всей войны.
Да что войны –
повернуть ход
истории человечества...»

Вдруг, штандартенфюрер осёкся.
Он понял,
что религиозный деятель
никогда в жизни
не влезал в лыжи,
и уж точно никогда
на них не наступал...



И в шутку и всерьёз

Так раздуть мелочь, безделицу,
жалкую страстишку
вроде любопытства к чтению
чужих писем или охоты на зайцев,
умеет только Гоголь.

Эта страстишка
приобретает форму и объём
настоящей отелло-гамлетовской
страсти или "мучительств"
нашего Достоевского.

Есть у Гоголя и своя Офелия.
У него она очень проста,
просто до безумия проста.
Что, впрочем, не лишает её
практического рассудка...

Несомненно,
от дочери Полония
ей досталось не так уж много,
но досталось всё ж таки!

Так что, Николай Васильевич Гоголь,
малоросс;
замкнутый, рефлексирующий,
доведший себя
чуть не до сумасшествия человек, –

вдруг совершенно исправился
и стал великим поэтом
всех времён, народов
и даже малых народностей –
как то – финны, калмыки
или тунгусы.



Старым локомотивам

Давно я вас оставил в забытьи
Полудремать в метелях тупиковых.
Простите, звери нежные мои, –
Запасный путь за дымкою снеговой.

Такой покой смятеньем ледяным
Давно, давно дырявит ваши души.
И свищет, свищет ветром продувным
Труба зимы в проржавленные уши.

Так чутко спать не может человек –
Двуногий, плоский и прямоходящий...
И всё летит вам в очи свет и снег,
И всё поёт вам ветер леденящий.


Пластинка скользила по кругу...

            * * *

Пластинка скользила по кругу;
И розан, и голос мерцал.
За окнами плакала вьюга,
За вьюгой смеялся вокзал.

Гудки раздавались и пели,
Перрон спотыкался о снег.
«Ромалэ» ромэновцы пели,
Весь день или год, или век.

Скользила пластинка и выла,
Мерцанье и шорох храня;
И злобу под сердцем носила –
Украсть и замучить меня.


Памятливый паук

Подагрик-паук, на верёвке летая,
На нити слепой и неверной судьбы,
Заметил нарочно, как муха златая
Летит и жужжит в густоте синевы.

О, дивное время, о, утро желаний! –
Был молод когда-то и резв крестовик.
Он плёл паутину любовных желаний,
Он в кокон оправил мушиный язык!

Жужжали вокруг поэтессы, вздыхали;
Иные – немели в опасной сети...
А юный паук, как Гермес без сандалий,
Парил – и шептал ему ветер: лети!


Фрау фон Кнооп

Клавесин стучал, как плотник
стучит молотком по гвоздю,
только гораздо звонче
и музыкальней.

Фрау фон Кнооп прислушалась.
Лицо её побледнело.
В комнату входил муж –
Барон фон Кнооп.

Он побледнел, прислушался
и, получив в ухо удар,
точно били молотком,
упал без чувств.

Фрау фон Кнооп,
побледнела ещё больше,
отчего лицо её исчезло
на фоне белой стены;
остались лишь
два стальных глаза
и карликовая розочка рта.

Часы ударили двенадцать.

Барон не поднимался
И не подавал никаких
признаков жизни.

В комнату вошёл великий Бах.
Он не побледнел
и не сконфузился,
но как-то в сторону,
в обход Фрау,
отрывисто бросил:

«Клавир.
Хорошо темперированный клавир.
И только он...
Только он!»



Чудеса пантомимы

Открывшаяся взгляду картина
застала Марселя Марсо
с занесённым над головой
топором из воздуха обухом вперёд;
мим представлял Раскольникова.

Вчера он представлял
де Голля, только над головой его
вместо топора
красовался знаменитый
генеральский картуз,
но не умозрительный,
а почти что настоящий.

Артист передвигал ногами,
оставаясь на месте;
рисовал круги и шлёпал
растопыренными ладонями,
словно наткнувшись на стекло,
которое символизировало
невидимого, но опасного
для Франции, врага...

Но речь не об этом.
Великий мим Марсель Марсо,
как и все простые смертные,
уходил на пенсию.
Он сидел в гримёрной
за рюмкой зелёного Шартрёза
и обдумывал свою
последнюю роль.
Это была роль профессора Плейшнера
из гётевского "Фауста".
Марсель шёл к ней
всё свою сознательную
и половину бессознательной жизни.

Главное было натурально
сыграть эпизод
самоубийства профессора,
когда тот прыгает
из стрельчатого окна
своей химической лаборатории.
Мим обдумывал, как с помощью
мимики и жеста
показать падение
с головокружительной высоты
средневековой башни.

В гримёрную вошёл Штирлиц
и сразу, без обиняков,
попросил датского снотворного.

Они разговорились.

Штандартенфюрер Штирлиц,
изображавший в знаменитом сериале
Татьяны Лиозновой
Вячеслава Тихонова,
за время съёмок заметно поседел
и незаметно постарел...

Волею судеб
он лично знал Плейшнера
и мог дать несколько
дельных советов,
как надо играть
этого замечательного
во всех отношениях человека.

Мог дать, но не захотел...
Получив желаемое,
он поспешно растворился
в густом прокуренном
воздухе гримёрки.

«Это провал», – подумал Марсо,
машинально прижимая к груди
орден Почётного легиона.

«Сегодня я провалюсь.
Провалюсь в сладкое небытие сна
на целых пять часов», –
подумал Штирлиц.
Спустя мгновение
он выходил из большого подъезда
маленького театра Сары Бернхарт,
что на Цветочной улице –
слева от парижского магазинчика
бернских певчих птиц.



Всё неплохо

Мгер Мушегович
или Фрунзик Мкртчян
Был любимым актёром
Мимино или Бубы,
или Вахтанга Константиновича
Кикабидзе.

Причём
Вахтанг Константинович
Кикабидзе или Буба,
или Мимино,
тоже был любимым актёром
Мгера Мушеговича.

Сплотило их кино.

Удивительное дело,
как два друга,
попавшие в столицу
нашей Родины,
впоследствии не раздружились.
Не подрались в ресторане;
не разошлись врагами
с самыми неприятными
впечатлениями
друг о друге
и с таким осадком в душе,
как будто каждый из них
полчаса
сосал медную ручку.

Потом Вахтанг Константинович
улетел на родину в Грузию,
построил дом,
разбил виноградник
и стал жить жизнью
достаточно пожилого
уважаемого человека.

В свою очередь
Мгер Мушегович
уехал на пахнущем
свежей краской КрАЗе
на родину в Дилижан,
причём колесо этого КрАЗа
было выше самого Мгера Мушеговича
почти на голову.

Потом они переписывались
по почте,
перезванивались
через Тель-Авив,
Берлин и Цюрих.

Фрунзе Мкртчян
так и не привёз своему племяннику
зелёного крокодила,
он привёз красного.
А в остальном, если не считать
роковой болезни
жены и сына,
и кончины его самого, –
в остальном – всё хорошо,
всё неплохо.



Дитя Афродиты

Он стоял на скале,
похожий на громадную статую,
парящую над Рио да Жанейро –
гордость этого города, –
только гораздо меньше
толще и в цвету.

Из облака к нему
протягивала гибкие руки
муза или его жена,
что было одно и то же.

В голубизне небес
парил беломраморный орёл;
по откосам скал
ютились соты
бедняцких греческих хижин.
Кричал осёл,
но его вдруг не стало слышно,
поскольку певец запел.

Дрожанье флейты,
утренний возглас ветерка
и блеяние дикой козы –
всё слилось и задышало
В его прекрасном,
бесконечно высоком,
беспамятно-древнем голосе.

Демис Руссос пел о любви,
рождённой когда-то из пен;
о радости творчества,
которою радуются
все более или менее значительные
греческие композиторы и певцы,
как то Гомер, Илья Пападопулос,
Мария Каллас и
Микис Теодоракис.

Когда-то в конце восьмидесятых,
в Москве, в Лужниках,
мы со студенткой из моей группы
сидели на его концерте.
Это был совсем другой Руссос –
уже постаревший, лысоватый,
с хвостиком волос на затылке.

Любимое дитя Афродиты,
он пел о рождённой из пены любви,
о высокой радости жить,
о полёте орла,
о шуме моря,
о небольшом сувенире,
подаренном любимой.

Прохаживаясь по сцене
в свободной одежде,
весь переливаясь
золотом и белизной,
он не мог брать высокие ноты
как на знаменитых чёрных
дорогих дисках, –
и поэтому хотелось ему подпеть.

Хотелось
протянуть руку –
и вместе с ним
галантно тащить из волн
за обе влажные кисти
любострастную Афродиту.

Где теперь слушают
его высокий голос,
похожий на утренний бриз?


Молода и влажноока...

          * * *

Молода и влажноока,
Лунолика и светла,
Чародейного Востока
Дочь – женою мне была.

Годы минули часами;
Лёгкий стан отяжелел,
Под седыми волосами
Лоб жемчужный потускнел.

От своей Шахерезады
Не сгораю я в огне, –
Нежной мудрости прохлада
Струны трогает во мне...


Считалка

«На златом крыльце сидели:
Царь, царевич,
Король, королевич,
Сапожник, портной…
Кто ты будешь такой?
Говори поскорей,
Не задерживай
Добрых и честных людей!»
                 
                 считалочка

На крыльце из золота,
слева направо
сидели по росту –
царь в короне,
сын его царевич,
простоволосый
и худой, как швабра, малый;
сапожник
в пластиковых «мыльницах»
и портной с батареечной
швейной машинкой под мышкой,
которую рекламируют
по телевизору
каждый день.

Все они были дети
одной, по-своему
даже прекрасной, эпохи.

Судите сами:
разве в плохие времена
делают крыльцо
Из чистого золота?
Нет, не делают.

Разве во времена
рациональные и цинические
портной или сапожник
мог бы приблизиться к королю
или хоть бы к его лоботрясу
на расстояние пистолетного выстрела?
Нет, не мог бы.

А тут – все вместе,
да ещё и крыльцо под ними
из чистого золота...

А сапожник! Что скажете? –
Вместо  сапог
на его босых загорелых ногах
демократично красуются
лёгкие и удобные «мыльницы»
С «Черкизона».

А портной, портной!
Что за чудо такое
в его руках! –
Одной батарейки хватает,
чтобы обшить
почти одну восьмую
его (можно сказать
без преувеличения)
многодетной семьи.

Все равны,
все восседают на золоте,
все улыбаются солнцу
и пожимают друг другу
горячие руки.
Ну, просто рай на земле,
Эдем какой-то!

А я слышал, что где-то далеко,
не у нас, конечно, –
некоторые граждане
с неуважением отзываются о
свободе,
равенстве,
братстве...

Не хорошо это всё, друзья,
Ох, как нехорошо!..

Некрасиво.


Спутники в ночи

Клара посмотрела на часы
и ахнула:
«завтракать пора, Карл» –
сказала Клара.

Карл посмотрел на неё
кислым взглядом,
в котором читалось
«опять устрицы с лимоном,
ренвейн,
маринованный морской паук
и мясистые клешни
камчатского краба!»

«Ох уж эти радиоактивные
морепродукты!» –
сказал Карл вслух
и весь засветился
неопределённым,
скарлатиновым светом.

«Пора завтракать, Карл» –
твёрдо сказала Клара
и грохнула об стол тарелкой,
на которой красовался
красный большеголовый
с присосками осьминог.

Карл молча ел.
В ушах его шумело
далёкое Японское море,
полное радиации.

На волнах покачивалась,
светящаяся даже днём,
рыболовецкая шхуна.

На палубе суетились
гортанные японские матросы,
и возлежали,
образуя горы,
редкостные дары
Японского моря,
озарённого
мягким нездешним сиянием.

«Клара!» –
вскричал Карл.

Генрих Гейне
поморщился с портрета,
изобразив что-то похожее
на сильное отвращение –
то ли к Карлу,
то ли к самим
японским морепродуктам.

Клара повела чёрными
роскошными глазами
и удивлённо приподняла брови.

 «Клара, сядь…!»

Клара села.

«Клара, выпей воды…»

Клара выпила воды.

«Клара, я нашёл коралл».

Клара побледнела.

«Я нашёл его в брюхе
маринованного паука!»

Клара покраснела.

Потом она пришла в себя
и сказала:

«Дай его сюда!
И больше никогда,
слышишь? никогда
не лазай в мой ридикюль!»

Гейне отвернулся,
чтобы не прыснуть
прямо в глаза супругам,
а когда повернулся,
в руках у него был
блестящий новенький кларнет.

Глядя с портрета,
он затянул «спутники в ночи» –
и поражённая,
но счастливая чета
вся засветилась вдруг…

Внутренним светом.


Верлибры

Золотой век


Пушкин вошёл быстро,
снял цилиндр и сел на стул нога на ногу.

– Пётр, – сказал он, – причалил лошадей к берегу.
Теперь я могу немного поговорить о моём
Золотом веке.
– Скажите, Александр, давно ли вы пишете?
– То есть?..
– Давно ли сочиняете мысли?
– Мысли?.. Давно; довольно давно:
третий век уже как.
Точнее, я их выдумываю, молодой человек.
– Интересно...
– Замысел – мой Золотой век.
Я вхожу в него свободно и открыто,
как корабль – в шлюз... Однако,
Пётр хоть и причалил лошадей,
но время моё ограничено.
Никогда я ещё не был так близок
к самоубийству, – но нет, это не моё, не моё...
– Александр... Александр Сергеевич,
расскажите немного о Вашей пристяжной...
– То есть?..
О Вашей любимой пегой кобыле.
– А! Знаете, лошадь эта
вчера понесла – и кучер мой,
спящий на козлах пьяненький кучер мой,
едва удержал её...
Впрочем, сам свалился в канаву.
Тут поэт закрыл глаза,
на секунду задумался и сказал:
– Моя кобыла – мой Золотой век;
Женщина тут играет роль, хоть и завидную,
но второстепенную... ingenue.

Тут он встал, надел цилиндр
и быстро вышел.
Больше я его не видел никогда.

Летний вечер


Выбрасывая округлые ноги
носками врозь, и, как будто что-то давя,
Мимо проковыляла вьетнамка.

«Вьетнамка...» – сказал Моцарт и задумался.

Вьетнамка не знала
гениального композитора,
поэтому не обратила на него
никакого внимания,
а так и прошла мимо.

В воздухе пахло нугой.
По небу тянулись
жемчужные облачка.

Вьетнамка спешила по делам;
за спиной у неё была сумка,
тощая, как мой бумажник.
На скуластом лице её
застыло выражение
блаженной вьетнамской заботы.

«Вьетнамка...» – на сей раз Моцарт зевнул.

Был летний палевый вечер.
Всё располагало ко сну
или размышлениям.

О текучести жизни,
о конечности пути,
о растраченном счастье,
о пыльной золотой дороге,
которой проковыляла она –
умозрительная,
непреходящая;
воздушная,
как «Волшебная флейта».

Бухара


«Бухара!» – зажмурился Насреддин
и ткнул своего ишака
в рёбра босыми пятками.

«Бухара...»

Далеко впереди замаячили
жёлтые башни и стена.

Ему представилось
блюдо с горкой плова,
душистые с корочкой лепёшки,
добродушные морды верблюдов,
кальян
и загорелые животы
тюбетеечных танцовщиц...

«Хаджа!»

Насреддин вздрогнул;
перед ним стояла пери.

«Хаджа, ты можешь загадать желанье
твой билет оказался счастливым»

«Хочу в Бухару» –
машинально сказал Насреддин.
И тут же оказался в пёстрой рыночной толпе.

«Бу-ха-ра» – смакуя каждый слог,
протянул он.

Между тем,
никто его не замечал:
каждый занимался своим делом.

Горшечник продавал горшки,
верблюд жевал,
танцовщицы танцевали,
нищий просил.

«Не хочу в Бухару, не хочу!» –
Почти пропел Хаджа.

Но было поздно.

Солнце стояло высоко,
На небе ни облачка.
Рынок шумел,
плов урчал;
на высокой стене
появлялась стража.

Галилео


Пиза.
Галилей бросает с башни
пушечное ядро.

«Бух» – падает ядро.

«Бах-пух» – пушка на стене замка
даёт залп.

Золотистое с алым солнце
сваливается на город.

Пизанцы
возвращаются домой с работы.
Пизанки в окнах
поливают цветы.

«Бух» – падает второе ядро.

«Проклятый Галилео!» –
цедит сквозь зубы местная одалиска, –
«Опять он бросает с башни
свои чугунные гениталии!»

Улицы пустеют. Сумрак
начинает дрожать, как стекло.

Мелочи жизни


«Санчо! Почём теперь мука?
Нужно купить две-три щепоти в дорогу».
«Полпесо за баррель».
«Однако!» –

Рыцарь снял с головы
щербатую тарелку шлема. –

«В Испании нынче плохо с мукой...»
«А кто виноват?» –
пробурчал толстяк,
обращаясь к своему ослу. –
«Кто переломал все ветряные
мельницы Ламанчи?
Кто вытоптал конём
все её хлебные поля?»

Так беседовали они,
мирно бредя по пыльной
испанской дороге.

Хозяин и слуга,
слуга и хозяин.

По бокам Серого,
как сдувшиеся груди
очень пожилой каталонки,
висели мехи с вином.

«Дульсинея» –
пропел Дон Кихот дискантом.
«Дульсинея» –
передразнил его тихим басом
бывший губернатор.

Дорогу перебежала свинья.

«Зря я не намылил рыло
этому цирюльнику!» –
промолвил храбрый рыцарь, –
«Всё-таки он был колдун».

Всё шло своим ходом.

Солнце садилось,
дорога пылила;
кактусы выпускали стрелы
с красными цветками на концах.
Дело шло к осени.

Где-то сыграл клаксон...

Ветка сирени


Белинский писал
быстро и размашисто.
Над головой его
поминутно являлось нечто,
подобное облаку, в котором
являлся печатный текст
"Письма Н.В. Гоголю".

Ветка сирени
дохнула в окно.

Белинский поёжился,
зевнул, но тут же
пришёл в себя
и весь задрожал
от справедливого негодования.

Гоголь стоял за конторкой,
Гоголь лежал на диване,
Гоголь прохаживался по бульвару.

Но где бы ни находился
творец "Мёртвых душ",
глаз великого русского критика
Следил и подмигивал,
светлоостриженная голова его
энергически кивала,
рот производил
нечленораздельные звуки,
перо неумолимо скользило по бумаге,
не оставляя никакого следа...

Был летний московский вечер.
Поэт пришёл домой,
повесил на гвоздь цилиндр,
лёг и умер.

Белинский встал,
срезал ветку сирени,
влетевшую с ветром в окно,
и поставил её в дорогую вазу
тончайшего китайского фарфора.

Спасение Франции


Иоанна пасла овец.
Справа – церквушка,
слева древний страшный дуб.
Что-то засветилось под ним,
приподняло полу широкой одежды –
и поманило Иоанну.

«Нет» – подумала дева.
«Да и овец на кого я оставлю?»

И она пошла прочь,
гоня стадо домой.

Дома её ждал отец,
две сестры с женихами
и сосед со шлемом.

Иоанна загнала отару,
взяла шлем,
надела его на голову –
и стала Орлеанской девой,
превосходящей славою
самого короля.

Нет, недаром отцу
снилась она на троне;
недаром из скипетра её
росли три белые лилии;
неслучайно Карл и Изабелла
стояли перед её троном на коленях...

«Вперёд» – сказала Иоанна.
«Вперёд» – сказал сосед.

Так была спасена Франция.
Однако, пастушка Иоанна умерла.
Она погибла, стоя над кучей хвороста.
Вся в дыму и пламени.
Вся в дыму и пламени...

Кто теперь пасёт
твоих овец, Жанетта?..

Открытие Америки


Море покрывалось пеной,
Пена раскачивалась морем.
Ледяной локатор вращал
Часть северного,
Источающего снег, неба.

Авианосец,
как весёлый стеклодув,
надувал и отрезал
шумовой
вздымающийся студень.

«Полный вперёд!»
«Полный назад!»
«Полный ... !»

Капитан поднялся на мостик
или мостик подлез под капитана.

«Земля!» – закричал вперёдсмотрящий.

«Аляска» – заметил капитан.
И, помолчав, добавил:

«Америка...»

Сценарий


Он сидел у раскрытого окна
и сбрасывал со стола
исписанные листы рукописи на пол.

Над загорелой лысиной его,
обрамлённой сахарной сединой,
Витала лирная муза.

Это была большая удача.

Шумякин заканчивал сценарий.
Ещё дня два – и было бы поздно...
Но он успевал.

Благосклонный худсовет
в полном составе
восседал рядом на диване.
Сердитая цензура, улыбаясь,
заглядывала ему в лицо –
и обмахивала жасминовой веткой.

Благодарный зритель,
будущий благодарный зритель
Засыпал его аплодисментами,
а главный оператор,
отвратив дуло своей мортиры,
тяжело похлопывал
по хрупкому сценаристскому плечу.

Всё выходило
Как нельзя лучше.

Вдруг...  

(тут – просьба читателя не напрягаться,
ибо ничего в действительности не происходит вдруг,
а всё имеет свои давние законные причины
и довольно предсказуемые следствия).

Так и случилось с нашим героем.
Ничего не произошло.

Ровным счётом – ничего.

Свадьба


По мокрой мостовой шла Весна.
В корзине у неё было много всякой чепухи –
как то сахарные красные петушки на палочке,
жестянки с гремучим монпансье,
сбитые дятлом кусочки сосновой коры,
голубое воронье перо
и собачьи уши.

Шла Весна, шла – и на терем нашла.
А в тереме том свадьба.

Жених с невестой целуются,
гости пьют, едят и «горько» кричат.

Напились гости, стали драться.
А весна смотрит да посмеивается:
будут вам подарки свадебные!

Дрались, дрались гости, пока не надоело.
А как надоело – расступились;
глядь, посреди избы
мёртвое тело жениха стоит.
Чёрный костюм на нём, белая рубаха,
а вместо розы на груди
Рана алеет.

Ахнули гости, попятились,
да задние и наткнулись на стену...
Оглянулись – глазам не верят:
стоит невеста вся из камня,
одни глаза живым огнём горят,
да ресницы чёрные моргают...

Бросились гости к дверям –
узки двери; подавили друг друга,
переломали косточки.

Лежат на полу, стонут,
а весна подходит к каждому:
одному – петушка на палочке протянет,
перед другой – жестянку с монпансье откроет,
третьему – на ушиб кору сосновую положит;
и приговаривает что-то, и пришёптывает...

Только жениху с невестой
ничего не досталось.

Не подарит же она, в самом деле,
мёртвецу – собачьи уши,
а каменной девушке –
голубое воронье перо...


Лютнистка

Лютня.
Занавесь.
Бабочка-платье;
рюши, складки – нога в башмачке.

На стене, как на небе – Распятье,
и Христос на кресте, как в пурге…

Между прочим,
лютнистка моложе
всех красоток Брабанта – милей.
И бежит её счастье под кожей
виноградом Христовых кровей.

Но пурга во Фламандии ныне
на упругие мельницы жмёт.
Ах, лютнистка! В оснеженной сини –
и играет она,
и поёт.


Странствующий ветер

1.

Деревцо на пригорке
Облеплено воробьями.

Вспорхнуло – полетело вдруг...

2.

Ахиллес, что ни говори –
Смертно твоё сухожилие.

3.

Арфу согни в локтях,
Странствующий ветер!

4.

Коза заблеяла.
К непогоде, к ветру.

17 дек. 15



Не ходите во храм Афродиты...

         * * *

Не ходите во храм Афродиты.
Обойдите сторонкой его.
Эта женщина с носом отбитым
Не умеет – без рук – ничего.

И ничем поделиться не может:
Ни полслова, ни слова она...
Старец лиру на камни положит –
И вокруг задрожит тишина.

Зазвенит, как касатка, заплачет,
Подстригая макушки олив.
И любовь улыбнётся иначе,
Целоваться ветрам запретив.



Амалфея

Амалфея с отломанным рогом;
Эта – притча моя и судьба.
Поплыву я в созвездье высоком,
Переменчив и виден едва.

И коза молодая заблеет,
Детку-Зевса в пещере тая...
До свиданья, – скажу, – Амалфея.
Сливоокая нимфа моя!

И увижу: из рога, как дети,
Проливает она молоко, –
И дорога молочная светит, –
И становится песней легко.
 


Коза обратилась звездой...

  * * *

Коза обратилась звездой.
По небу плывёт Амалфея.
А маленький Зевс под козой –
Сосёт молоко и взрослеет.

И вот уж – всесильный опять –
Он молнию держит в деснице.
И греку сначала ваять,
И мне, как и прежде – напиться.

Не козьим густым молоком –
Лозы бесшабашным напитком;
Шатаясь, идти за стихом,
Как нимфа – упругим и прытким.



Сказка

Уж неделю лежит на печи дурачок.
Он наелся блинов и на брагу налёг.
Назевался Иван, наглазелся в окно.
«Хоть лежи, хоть броди – помирать всё равно...»

Но однажды позвали его во дворец
Оградить от татарина царский венец.
«Нет», – зевнул дурачина, – «не слезу с печи,
Хоть зови, хоть проси, хоть ты криком кричи».

И тогда отодвинулась печь от стены,
Задымила трубой и – без щучьей вины –
Поплыла среди белых полей во дворец
Ограждать от татарина царский венец.

С этих пор появился на свет паровоз.
Он далёко от печки Ивана занёс.
И лежит средь созвездий на полке Иван,
И глазеет в окно на ночной океан.



Разлей свою вязкую ворвань...

              * * *

Разлей свою вязкую ворвань,
Студёный стакан фонаря.
Я сказку по-своему вспомнил,
Листку передав её (зря?).

Лежит он под снежной крупицей
С безделкой моей в голове,
И, палому, яблоня снится
И серая птичка в листве.

Поёт она тонко и скачет
На луч с золотого луча –
Неправильно понята, значит,
Душой фонаря усача …

Роняет он слёзы густые,
Как вечер, как ворвань и снег –
И луны стоят золотые
Вокруг затуманенных век …


2009


Кисти и цепи

(По мотивам полотен Рембрандта ван Рейна)

Вот кисти спелые и аромат олифы;
Палитра памяти; мольберт неторопливый,
Рука художника в пространном рукаве,
И золотые мысли в голове,
И мысли алые, способные ютиться
В пространстве медленном… Сусанна золотится
Тяжёлый стыд ей веки приоткрыл:
Из кущ ветвистых веяньем могил
Старик колючий смотрит на девицу…
А вот чета: как умершая птица, –
Глава семьи, богат и знатен он,
И светел – даже после похорон.
Платок зажат в руке его супруги, –
Как будто жизнь удерживают руки
С узлами вен, а взгляд уже погас
(Так гаснут лампы в полуночный час).
Всё это – кисти… Что же нам про цепи
Сказать теперь среди великолепий
Палитры сочной, словно бы хурма,
Где украшений золото и тьма, -
Колец, цепей таинственные блики,
И шум огней, и жар многоязыкий…
Вирсавия – смятенье и покой…
Но пойман миг – натурщице нагой
Вдруг стало холодно – она прикрылась тканью,
И так, застыв, она сидит в сиянье…
Но что же цепь?.. Холодная змея…
Уносит жизнь Лукреция моя,
На бёдрах – цепь, в руке блеснуло жало…
Моя любовь, и тут ты опоздала!..

Но жив Гомер – и бюст его велик,
Как сам слепой сказитель и старик.
На нём – рука: философ вдохновенный
Коснулся тайн аттической вселенной;
И цепь на нём, на звеньях – медальон,
Где в шлеме Александр изображён.
Связала цепь философа, поэта –
И полководца, словно злата Лета…
Один – счастливый раб своих идей,
Другой в плену поэзии своей,
А третий – плен и рабство нёс народам,
И лишь себе – пленённую свободу.
И тем в веках, наверное, велик…

А краски что?.. Потресканный язык…



Стела

Стела стоит в междулесье;
Стела с багровой звездой.
Ласточек струйные песни
Реют над стелой порой.

Листья и шумная хвоя;
Дыры в отвесном песке...
Пешее время лихое
Ходит сюда налегке.

Ходят неяркие вдовы
Пёстрый потрогать венок,
Там, где из пепла суровый
Воин подняться не мог.

Молча глядят они в дали.
Ласточки вьются, черны.
Каменный ангел печали
Спит на краю тишины.



Вселенная тем хороша...

        * * *

Вселенная тем хороша,
Что может в зрачке уместиться.
Так в небе витает душа,
А в ней помещается птица.

Кричит она в гулкой душе –
И плачем звучит издалёка.
И клетка раскрыта уже
Десницей всезрящего Бога.

Но трепетной птице тепло,
Она не спешит на свободу.
Душа расправляет крыло
Пернатой подруге в угоду.

Ах, как же она хороша
В свободном полёте отвесном! –
Вмести же, мой трепет, душа,
В зрачок проясневший и тесный!



На улице Алымова

1. Кладбище

На улочке так просто
Качнуться и запеть...
Повалена погоста
Некрашеная клеть.

За ней – стволы и кроны
Не убраны, темны;
И свечки, и иконы
Как будто зажжены...

Мерцает хор церковный,
Кадильница кадит.
И ангел безусловный
Над облаком парит.

2. Пивная

Они разрушили пивную,
Народ лишили янтаря.
И утро влагу кружевную
По кружкам разливает зря.

Мужик с похмелья кочегаром
Глядит – таращатся белки.
И нацедить он хочет в тару,
Но неба высохли соски.

Ему гримасничают крыши,
Танцуют стены трепака;
Но поднимает ангел выше
Погост, пивную, мужика...

И веселится солод бойкий,
И муравой ячмень пророс.
И небеса подпёрты стойкой
Сухих, как уголья, берёз.

3. Подъёмный кран

На улице Алымова
И радость, и тоска...
Не проходите мимо вы
Тяжёлого крюка.

Стальной, он с неба свесился,
Он хочет вас поймать,
За тучи, вместо месяца,
Подлещиком поднять.

Века идёт строительство.
Рабочий – в вышине.
Про чудное мучительство
Кричит оттуда мне.



Навеяно картиной Брейгеля Две обезьяны

Обезьяны мои на цепи.
Что им город? – ореха скорлупка.
Что им мачты и шпили твои? –
Несмешная и глупая шутка.

Хорошо в полукружье окна,
Где далёкие утки мелькают.
Испугалась чего-то одна,
И о чём-то тоскует вторая.

И единым кольцом скреплены
Обезьяньи косматые души, –
Тяжелы для такой вышины,
Где и жалобы – тише и глуше.


Голоса

– Приходи ко мне домой,
Мой любимый, дорогой!
Я накрою стол дубовый
Белой скатертью-обновой,
И лампаду, и свечу
Под иконой засвечу.
Будут праздничные яства,
Будет пламень спиртовой.
Будет нам куда податься
После ужина с тобой.
К ночи выберем дорогу
(Точит месяц лезвиё),
Полегоньку-понемногу
Горе выветрим своё.

– Не могу я встать, родная:
Навалилась на меня
И плита, и плоть земная,
И умершая родня.
Нет мне дома, нет дороги;
Глина высохла в глазах;
Повалился крест убогий;
Темень в низких небесах.
Спиртом, снедью не разжиться,
Точит червь меня, как плод.
В вурдалака обратится
Тот, кто в ночь ко мне придёт.



Сапфо

         1.

Пчелиный воск теснится –
И вьётся колея;
И на доску ложится,
Сапфо, душа твоя, –

Жужжащая, как овод;
И как стило – она.
В кудрях тяжёлый обод,
Ну а в очах – луна...

Какого винограда
Чернёные струи –
Поэзия, отрада,
Все горести твои?..

Все собранные звуки
На восковой доске? –
Задумчивые руки,
И стебелёк в руке...

И амфоры теснее
С вином горчащим грудь.
И ласка – и за нею
Любви и жизни жуть.

           2.

Я бросилась в море с утёса –
И приняли волны меня.
И стала я пеной белёсой,
И стала рубином огня.

Не слышу я вёсел Фаона,
Левкадии шумных олив.
Прильнула ко мне Персефона,
На ложе во сны погрузив.

Лежу без движенья, больная,
Над бездной, в перинах, на дне...
Когда-нибудь смертный, я знаю,
На воле споёт обо мне.

И встану я с дрёмного ложа,
Как Лесбоса солнце, смугла.
И сладкая лира поможет
Мне вспомнить, что я умерла.

           3.

      Голос Сапфо

– О, смуглорукая лира,
Пой обо мне и звени –
Через сиянье эфира,
Моря волненья и дни.

Звуком наполни чудесным
Слух белокурый и грудь.
Вылей из амфоры тесной
Сердца рубинную жуть.

Вспыхни углями под кожей,
Струны пусти по ветрам.
Вечную песню, как ложе,
Будем делить пополам.



Как пудрой сахарной пекарня...

            * * *

Как пудрой сахарной пекарня,
Зима позёмкою пылит.
По низкой улице нетварной
Тележный едет инвалид.

Он на войне забыл дороги,
Шинель, ушанку, две ноги.
Пургой оторванные ноги
Ему натёрли сапоги.

Саднят бескровные мозоли,
Ожог в гортани спиртовой.
И чертыхается от боли
Обрубок времени живой.

А ты – совсем другое дело:
Не так горчит твоё вино.
И сердце – весело и цело,
Хоть с корнем вырвано оно.

© Все права защищены


Ещё журчали провода...

              * * *

Ещё журчали провода,
И брёл троллейбус в парк унылый,
Чтобы застыть там навсегда, –
Как Беатриче образ милый

Возник в желтеющем окне.
Подул сирокко от Равенны, –
Шумели пинии во мне,
И шишки тлели во вселенной.

И жар шипел, и свод мерцал;
И пчёлы немоты жужжали.
И напряжённые глаза
Слова с пергамента читали.

Терцины лампочки златой
То выключались, то горели.
И кущи не было такой,
Где б не встречался Алигьери.



Дядя Жора. Театр Золотая Тыква

Жор напал на дядю Жору,
Дядя Жора стал – обжора!
А ведь был он тощ и сух –
В чём ещё держался дух!

Ест он днём и ест он ночью;
Ест он дома и в гостях, –
Ест, когда уже не хочет
И когда не может –ах!

Стал печален дядя Жора;
Стал он сохнуть и хиреть:
От такого, братцы, жора
И не долго умереть.

Дядя кушает таблетки:
Понижает аппетит.
У него от хины едкой
Пузо тощее болит.

Пристрастился дядя к горькой –
Пьёт он ночью, пьёт он днём.
Алексей Максимыч Горький
Написал «На дне» о нём.

Заходил к нему Вергилий,
Приводил Эдгара По.
Сорок дней они не пили
И не ели ничего.

А на сорок первый – эти
Растворились, аки дым.
И явился тих и светел
За обжорою моим.


Спящий грумёр

Уснул грумёр. И сном младенца
За ним – уснуло полотенце, –
И два конца, и два кольца,
И мопс с размерами тельца.

Уснул грумёр. А мопсу снится
Мучитель давешний его:
Грумёру надо бы побриться,
Но мопс не может ничего…

Не ест, не пьёт – скулит болезный.
– Мы в пёсьих лапах бесполезны, –
Щебечут ножницы, – беда:
Растёт грумёра борода.

В волненьи кёльнская водица:
– Ах, ах! Я выдохнусь совсем!..
Но спит грумёр. Грумёру снится
Всё, что обычно снится всем.


Ничего не суметь, не успеть...

* * *

Ничего не суметь, не успеть;
Никого не оставить счастливым.
Но оливки желты на оливах,
И успел виноград почернеть.

Будут соки и масло, и мёд;
Будут вовремя стрижены овны.
Не напрасно мой пристальный год
Седина обрамляет любовно…

Этот свет, этот шелест льняной,
Этот снег – никогда не растает.
Лишь лоза зашумит надо мной,
И пчела протрубит золотая.


Во дни депрессии и скуки мировой...

* * *

Во дни депрессии и скуки мировой,
И в дождь, и в снег – один спешу домой.
И там не нахожу себе покоя;
Очаг, семья и сплин – и всё такое.

Такое всё – как из кромешных снов,
Что ночь питают молоком ветров,
Шурша портьерой, рамою стуча,
И сострадая сердцем палача.

Глядит палач, а прорези пусты...
Когда же, дождь, себя измучишь ты?
Когда ты, снег, избудешь свой полёт? –
И сквозь меня покой – и мир пройдёт?..


* * *

Наконец, и осень, и усталость,
Этот воздух хладный и сырой.
Улыбнуться – только и осталось;
С тишиной молчать наперебой.

Где мои расцвеченные книги, –
Всё, что ветер закружил – и сжёг?
Голосок свечи одноязыкий
Ничего переменить не смог.

Вот во мне его огонь глубоко –
Ладану сердечному под стать...
Я успел, мой ангел, слава Богу,
До Трубы родиться – и устать.


Не носим мы англицкий твид...

* * *

Не носим мы англицкий твид, –
Как ад, нас синтетика парит.
Но Тауэр в нас говорит:
Шекспирова чествуем Гарри.

Под древом сухим королей
Мы золото делим с ворами.
И дряхлая дама виней
Вершит правосудье над нами...

И Моцарт за древним фоно
Играет свой Requiem чудно, –
И яд, что зовётся вино,
По венам течёт поминутно.

И снова Полоний убит,
Научной и праведной шпагой.
И на перепутье пиит
Стоит – меж хандрою и брагой.


На мотив картины Вермеера Девушка с жемчужной серёжкой

В ушке – жемчуг розоватый,
Губы алы, бледен лик.
Снег идёт, подобье ваты,
И в снегу портрет возник.

Он парит и вьётся, стоя
Детским змеем на ветрах. –
Одеянье золотое;
Слово замерло в устах.

Ничему не возвратиться:
Вечность снежная прошла.
Лишь повязка шевелится,
Как лазурь, вокруг чела,

Златом падая на спину.
Помни, юная моя,
Золотую середину
Снега, жемчуга, житья.

Взгляд жемчужный, взгляд чудесный
Ни за что не отводи!
Хоть и сердцу в раме тесно, –
Снег и вечность впереди.


Лейли кружится в листопаде...

* * *

Лейли кружится в листопаде
И ловит ветер влажным ртом.
Летают пальцы, руки, пряди
И плещут в звуке золотом.

Меджнун забывчив и не весел.
Его осенний пыл томит.
И дух его не слышит песен
Умершей в осени Лейлит. –

Повисли руки, словно плети,
Глаза прикрытые глядят:
Кружит Лейли в осеннем свете –
И листья, падая, летят...


Моя душа – исчезнувшее море

* * *

Моя душа – исчезнувшее море
И материк.
На берег выполз дряхлый, как на горе,
Старик. Старик

Тупым, печальным, красноватым взором
Упёрся в даль.
Там паруса, вкусившие простора...
Миндаль. Миндаль

Роняет цвет; цветёт и розовеет.
И шум морей.
И меж ветров один, как лунь, белеет –
Эгей. Эгей.


Песня обжоры. Для театра Тыква

Урчит голодное брюхо
С ночи и до утра.
Какая была севрюга
И чёрная икра!

А розовые колбасы
С белым, как снег, жирком!
А мясо тушили - мясо
С луком и чесноком!

Какую срезали плесень
С вощёных сыров как мёд!

Печальнейшую из песен
Гаргантюа поёт.


Мерит

У гробницы, расписанной ярко,
Груды скарба и плакальщиц хор.
Мерит спит, Мерит снятся подарки –
Ожерелье и перстень Хатхор.

Сладкий «дум» и тяжёлые хлебы;
Снятся специи Мерит моей.
Снится ей бирюзовое небо,
Звон зубил над Долиной Царей.

Снится муж – безутешный, согбенный –
В тишину провожает ковчег;
Опустился на оба колена
И его хлебопашеский век.

В душном небе не строят, не сеют,
Жарким сердцем взлетев на весах.
До свиданья, заснувшая Мерит,
С запрокинутым небом в глазах.


Лютик

Цветок куриной слепоты
Мне ближе роз, родней лилеи.
Из дней пустых киваешь ты,
Головкой глянцевой желтея.

У розы шёлковой – шипы,
Дурманит лилия рассудок.
Нужны им свадьбы и гробы;
А ты как скуден – так и чуток.

О, не замеченный молвой,
Необходимый лишь поэту, –
Подслеповатый, полевой,
С куриным венчиком – и светом.


Каштан

Каштан тяжело ронял
Коричневые орехи.
Старик его стукам внял,
Тащась в небывалом веке.

Он сердце своё достал –
Орех с глуховатым звуком;
И вдруг растворился, стал
Плодов жестковатых стуком.

И стал тишиной старик. –
Молва разнеслась по свету:
Каштанов сухой язык
Поведал о том поэту.

И выдохнул ветер вдруг,
Поэт – и запела дудка.
Но дедова сердца стук
Всё слышался в промежутках.


Пахнут дёгтем стальные пути...

* * *

Пахнут дёгтем стальные пути.
Фиолетовый свет впереди.
Ночь тяжёлая мазана сажей.

Не проси, мой огонь дорогой,
Больше я в этот свет ни ногой,
Мутноватый и угольный даже.

Ни при чём тут усталость моя.
Не хочу я в чужие края,
Не хочу в закрома золотые.

Лучше пропасть родимая – пусть,
Где смыкаются радость и грусть, –
Обрываются рельсы стальные.


Истукан

Мой истукан резцом дождей исстукан,
Ветрами, вьюгой убелён.
И в мастерской неслышно было стука –
И выступил из глыбы он.

Из облака, где сладкие сирены,
Маня, рыдали в вышине;
Ни Микеланджело, ни Эрзи, ни Родена
Не снилось ни ему, ни мне.

А снилось нам
По разным сторонам
От яви – на высоком постаменте:
Он – мне, повелевающий громам,
А я ему – кричащий в монументе.

2014


Недаром я пел о дворах...

* * *

Недаром я пел о дворах,
Об улицах с окнами в стужу:
Сухая крылатка в ветрах,
Я дереву больше не нужен.

С зерном перелётным в груди
Не нужен ни людям, ни птицам.
И сколько меня ни крути,
Мне в дерево не обратиться.

Вовек не шуметь мне в окно,
Не падать в метельные дали.
И сердце, сухое зерно,
Двуногие птицы склевали.


Сосна

Под небом шумела сосна,
И вот, золотую срубили.
И пела она, как струна,
Покуда ей избу топили.

Теплом наполнялась изба,
И жалобно выло полено.
В печи занимались дрова,
И хвоя рождалась из тлена.

Тянулись из углей стволы,
Бревенчатый свод подпирая,
И капли блестели смолы,
По жарким ланитам стекая...

И сосны вдыхали, как снег,
Метельную мутную брагу.
Секиру точил дровосек,
По жёлобу съехав оврага.

Свечу зажигала вдова –
И пушка гремела окладом,
И пули летели едва –
Едва уловимые взглядом...

Стонали, качались стволы,
Распёртая хата вздыхала...
И плавились смолы, светлы, –

И всё начиналось сначала.


У вежи колодец стоял...

* * *

У вежи колодец стоял.
Журавль, ведро опуская,
Скрипел и упорно молчал,
Как будто бы что-то скрывая.

И вот незаметно пришла
Трёхсотая осень златая.
Журавль раскрывает крыла,
В дождливое небо взлетая.

Его не увидишь с земли –
В такие глубокие выси
Ветра журавля занесли.
Колодец бревенчатый высох.

Плывёт по долине косяк,
Углом становясь – и рыдает.
Трубит деревянный вожак –
И долю свою забывает.

У вежи колодец молчит.
К нему не приходят напиться.
А угол осенний летит;
Трубит деревянная птица.


Колодец

У вежи колодец гнездился,
Три века ведёрко ронял,
И вдруг в журавля превратился
И голос свой в небо поднял.

И стелется голос за тучей,
Курлычет в родимой дали.
И редко журавль скрипучий
Ему отвечает с земли.


Сказ про то, как мужик в раю и аду побывал

Шёл мужик через лесок.
Шёл он полем, шёл низиной,
Прямо шёл, наискосок, –
И находит погреб винный.

Пил мужик из черпака,
Пил из бочки, из бочонка,
Пил из пригоршни, пока
Не увидел рай спросонку.

Пели ангелы вдали
И сиренами не выли,
А, подняв, поволокли –
И в геенну уронили.


Колесо

Колесо покатилось по свету,
От мертвецкой телеги отпав.
Вот оно прикатилось к поэту,
У порога три раза упав.

Снял рубанком он стружку златую,
Распилил этот круг фронтовой;
Смастерил себе лиру витую, –
И она зарыдала вдовой.

Так она безутешно рыдала
Сорок осеней, вёсен и зим.
И когда стихотворца не стало,
Наконец замолчала – над ним.


Брат Жан на винной бочке сидел...

* * *

Брат Жан на винной бочке сидел,
И был он изрядно пьян.
А выше, на ветке, удод дудел,
И ветер выл, как орган.

И куколь глаза его скрывал,
На щёки съезжая вмиг.
И к небесам монах поднимал
Вино и багровый лик...

Сидел брат Жан, хвалы вознося,
И пил он за всех святых.
И никого пропустить нельзя:
Обидеть не мог он их.

Пустела бочка, листок летел;
Тускнело стекло небес.
И вслед за удодом монах запел,
А вслед за монахом – лес.


Калинов мост

Калинов мост через Смородину.
Идёт солдат в шинели ветхой,–
Стучит костыль, кричит: «за родину!»
И добавляет: «за соседку!».

Идёт вдова с дурной улыбкою,
И за рукав девчушку тянет.
И над смородинною зыбкою
Дрожит Калинов мост в тумане.

По досточкам трёхтонка катится,–
Шофёр припал к стеклу и рулит...
И в облаке мелькает платьице.
И мост танцует на ходулях.

*Калинов мост — мост через реку Смородину в русских
сказках и былинах, соединяющий мир живых и мир мёртвых.


Самозванец

Царь Борис! В покоях неспокойно,
Неспокойно среди верных слуг.
Бродят тени ляхов, бродят войны –
И светильник аленький потух.

Помрачились в светлом хороводе
Лики-свечи, мутны образа.
Царь Борис! В груди порфирной бродит,
Засыхая, колкая слеза.

Будет час – она ударит в печень,
Ткань прожжёт, кирпич пройдёт шутя.
И обнимет царственные плечи
Малое убитое дитя...

– Кто там, что там?.. Тягостно и смутно;
Ангелы малы на потолке...
– Патриарха!.. Сына!.. Поминутно
Скачет схимник в польском клобуке.

Скачет войско – вот оно у входа,
Вот оно въезжает в купола...
И толпа, и зарево народа –
Самозванцу гордому хвала.


Овечка

Ночные отары проходят,
Каракуль лоснится ночной.
Ты в небе туманишься вроде
Кудрявой овечки больной.

Овечка отбилась от стада,
Хрипит колокольчик во тьме.
Ни хлеба, ни сыра не надо,
Овечка отставшая, мне.

Не надо руна золотого,
Воздушных, как пух, одеял, –
Ни дома, ни светлого крова,
Что я в тишине потерял.

Осталось мне крылья приделать –
И в омут, – и вслед за тобой,
Бессонниц нехитрое дело –
Полёты над сонной Москвой.


Поэт и Муза

Поэт сидел на табурете
И молча Музу призывал.
Он говорил, что всё б на свете
За радость творчества отдал.

Явившись, усмехнулась Муза:
«Дружок, зачем тебе мечты,
Свободы творческой обуза
И отстранённость красоты?

Зато – семейные раздоры,
Муть переулков, волчий взгляд?
И клевета, и наговоры:
Их рукописи не горят.

Родных и близких недоверье
Зачем, зачем тебе, поэт?
В своём отечестве, поверь мне,
Пророка не было и нет.

Слабеет творческая сила
И время ускоряет ход.
Измучит домыслов могила,
И «жар напрасный» допечёт.

Сиди себе на табурете,
И проживай единым днём –
Всё, что вокруг себя заметил,
Что в сердце выносил своём!»


Вертеп

Иосиф, Мария с младенцем –
И вьюга, и ангелы с ней.
Завёрнут пирог в полотенце;
В кошнице – подарки гостей.

Сусального золота слитки
И смирна, и ладан сухой.
По облаку тащит кибитку
Оснеженный ослик крутой.

Меняются время и место,
Способные снегом идти;
Фигурки из сдобного теста,
Из сахарной пудры – пути...

Вздыхает осёл крутобокий,
И маленький мальчик ревёт...
Волшебные куклы, дороги;
Снега и ослиный помёт.


В Эльсиноре

В Эльсиноре, как известно, мрак.
А в окрестностях могилу роет –
Держит череп шутовской – дурак:
Нет, чтоб откопать бедро героя!

И туда же Гамлет: "Йорик мой,
Бедный и несчастный!.." – время даром.
А его Офелия больной
Показалась мрачным санитарам...

Гнили яд в оливках развесных,
И вино, увы, не стало лучше.

Осторожно, мой просрочен стих –
И клинком становится колючим.


Чёрный танец

Танцуют безлицые братья
В сухой и кровавой траве.
Танцует невестино платье
И бьётся само по себе.

И тут же жених ослеплённый
Танцует, лиловый с лица. –
Таращится в очи влюблённой
Его голова без конца.

Не плач это – песни и речи:
То братья смыкают круги,
И кружатся – руки на плечи,
Как солнца блистают клинки.

На небо убитая пара,
Танцуя, восходит, как дым.
И струнное облако тара
Поёт и играет двоим.


Фарфор тоскливый на стене...

Фарфор тоскливый на стене,
Пластинки в стопке запылённой.
И патефон шумит во мне,
Нерукотворный и бессонный.

Скрипит пружинная душа
И тишину по кругу гонит.
Давид вздыхает не спеша
И трёт нецарские ладони...

Огнём библейским не зажжён,
Его светильник догорает.
И счёты убирает он,
Как будто арфу убирает...

И плачут струны горячо,
И ангелы над ними дышат.
И ночь глядит через плечо,
И свечи чётные колышет...


Резные края фотографий

* * *

Резные края фотографий,
Времён и мгновений осот;
Отец в желтоватой рубахе
И дедов неведомый год.

И дед в сапогах мой и кепке,
С картошкой, печёной в золе,
Хвативший весёлой и крепкой,
С бедой в чёрно-белом стекле...

Прабабка на снимке картонном
Скуласта, скучна, молода. –
И мужа, и брата бессонно
Качает забвенья вода...

И спят они в дымке, за рамой,
Два века в себе хороня.
И всё не стареют упрямо,
И в небо глядят сквозь меня.


© Все права защищены 


Когда бы память научить...

* * *

Когда бы память научить
Пускать горбатые трамваи,
Углями улицу мостить,
Закат над крышами взвивая…

И кистью, слипшейся давно,
Царапать звуки, свет, и запах
Часовни, бани и пивной,
Стоящей на куриных лапах…

Где канцелярский магазин
И дом немецкий – томик книжный…
Где влип в мой детский казеин,
Жучок, полвека неподвижный…

2012


Северный дуралей

1

Пусть сердце уголь лиловатый!
Пускай оранжевым огнём
И вьюгой перисто-крылатой
Ещё мы дышим и живём.

Не ждём, не спим, не топим торфом
Светил багровые котлы.
И со стены – кабанья морда,
И очи демонов белы.

Черно жилище и просторно.
Но нам ли жаловаться, брат,
Что не погашен свет в уборной –
Лилово-алый – как закат?

2

Небо не тянется между нами,
Вязкое, как нуга.
Верим, живём, наделив огнями
Местного дурака.

Тот запалил огонь бенгальский –
Дудка всего милей.
Ну, поумней же ты мало-мальски,
Северный дуралей.

Гонишь ты снег, раскрошив на даты
Наши дела и дни.
Ветер чуть-чуть кривой, горбатый,
Жги и туши огни!

3

Под навесом – фонарик желток,
Над навесом – небесный поток;
В синем сумраке месяц мутится,
Согревается перьями птица.

Согревается местный чудак,
Трёт ладони себе просто так.
Ничего никому не поведал,
Но из горлышка белой отведал.

И ушёл в баснословные дни.
Веселятся и плачут они.

Зима 2014


Авраам

Авраам заносит луч,
Словно лезвие, над сыном.
Ангел, лёгок и могуч,
Руку старца отодвинул.

Луч вонзился в тишину;
Утро веет сизым дымом…
Может быть, и я усну,
Став, как облако, незримым…

Может, встану на горе
И, вдыхая дым пастуший,
Замолчу о той поре, –
Тишина забьётся в уши…

Слух отнимет тишина,
Аврамов луч уколет, –
Станет лёгкою спина,
Словно облако на воле…


Осень, пространство, парник...

* * *

Осень, пространство, парник.
Это ли осень былая?..
Мой удручённый двойник;
Неба парча золотая…

Грезит, летя высоко
Над овдовевшей округой…
Как же темно и легко
Петь панихиду по другу!

Петь отходную – и знать,
Что не вернётся былое…
Осень из тучи, как мать,
Небо струит золотое.


Пчела

Я случайный цветок медонос.
Хорошо мне в сиреневом теле.
Я пчелу тебе, радость, принёс,
Замолчавшую скрипку Гварнери.

Тронь весёлую струнку смычком –
Заелозит жужжащая память;
Надо мной, медоносным цветком,
Ты очертишь пространство руками.

Словно обруч, как будто ветла;
И в просторе незыблемом этом
Станет лаковым скрипом пчела,
Полосатым и жалящим светом.


Отшельник

Абрикос созрел и пчёлы
Все расселись по цветам.
Мимо шёл мужик весёлый
Ко Святым своим Местам.

Плод сорвал – и в голос хвалит:
Сладок, сочен абрикос.
Купола на небе встали,
Храм в златое поле врос.

Сонно поле колосится.
И на диво мужику
Вдруг чернец-отшельник снится –
Борода его в снегу.

Брови густы и белёсы,
Чуть шевелятся уста:
– Век не ешь, но абрикосы
Принеси к стопам Христа.

Пред Спасителем кошницу
С сочным золотом поставь...» –
Молвил. Поле колосится,
Облака несутся вплавь.

Абрикос созрел и пчёлы
Все расселись по цветам...

Мимо шёл мужик весёлый
Ко Святым своим Местам.


Береста

Лампы, глаза; из ушей провода;
Галстук, сорочка – да только беда:

Жив он и мёртв, не горяч и не лёд;
Так себе сам по стремнине плывёт.

Не различает толпа мертвецов
Жён и детей, стариков и отцов.

И по течению хвойной реки –
Словно плывёт и не видит ни зги.

– Сын! Подожди, не плыви в пустоту!
Я – твоя мать, принесла бересту.

Трижды себя оберни берестой;
Не уплывай, мой сыночек, постой!

Мать, я забвенье нашёл среди туч.
Бродит здесь снег, веселящ и могуч.

Холодно сердцу в толпе мертвецов,
Жён и детей, стариков и отцов.

В печени уголья, в лёгких – вода;
Мать, не поможет твоя береста.

Сын мой, лицо бузиною омой;
Из темноты возвращайся домой.

Ждут за столом тебя дед и отец:
Пахарь без рук и ослепший певец.

Ждёт тебя хмельно вино за столом...
– Хвоя кольцом окружила мой дом...

Хвоя родные покрыла места;
Мать, не поможет твоя береста!


Пилигримы

Он – под смоквою тенистой,
Стар и чёрен, сед и худ.
Голубой пустыней мглистой
Три отшельника бредут.

– Ставь на стол вино и хлебы –
Торопись, моя жена!
Вместо лиц – песка и неба
Темнота и тишина.

За плечами – дуб широкий,
Скалы горние тверды...
И на ликах, волооки,
Обозначились черты.

– Я сожгу греховны грады.
Авраам Ему в ответ:
– Ради праведных не надо!
– В градах праведников нет.

И застлали небо дымы,
Огнь пуская до земли.
И поднялись Пилигримы,
И в пустыню отошли.


Филистимлянин

Над лесом флота, над стремниной
Скалы – несётся в вихре длинном
Непобеждённый Голиаф –
И голова в его руках.

И шлем слепит, и вихрь воет.
Никто его не успокоит –
Ни Иегова, ни Давид;
Над морем великан летит.

Короткий меч забыт, и ножны
Летят за ним, едва возможны,
И неизбежны, как во сне...
И блещут, словно на войне.

Летит силач, опережая
И мир, и камень пращевой.
И голова его седая
Сверкает медной головой.


Синий автобус ли, рыжий трамвай...

* * *

Синий автобус ли, рыжий трамвай;
Воздух похмельный, весенний и ржавый...
Ток, не беги и, бензин, не сгорай, –
Будешь посмертно воспет Окуджавой.

Будешь коснеть отставным кораблём
Полуспустив полустёртые шины.
Путь отклоняется в сердце моём
И упирается в запах машинный...

Там, где из фары торчат провода,
Где стекловидное треснуло око, –
Вкопаны в землю, застыли года,
И приуныли светло и глубоко.

Воинство праха, скажи, не молчи,
Руль поверни, и рожками, и звоном
К нищему царству меня приобщи,
Ржавым крылам, проводам и воронам.


По картине Герарда Доу Старый учитель

Старый учитель в окошке
Тощее чинит перо.
Он близорук – и немножко
Стар он – и любит добро.

Любит фламандию детку,
Школу – и арку окна;
Скворушку певчего, клетку,
Сонные капли для сна.

Любит крючки на бумаге,
Колбы часов, тишину.
Вечером воют дворняги
На золотую луну...

Шарик висит в поднебесье –
Вертится, светит давно...
Скоро старик занавесит
Клетку, скворца – и окно.


Навеяно картиной Франса Хальса Фигляр с лютней

Лютнист ли шут? – А может, сразу
Лютнист и шут в лице одном.
Но хорошо большому глазу
Весёлым полниться вином.

Звучит растрёпанное чудо;
На небеса ль ему пора? –
А может, шутка, ложь, минута:
И холст, и краски, и игра?

И струны лепетные правы,
Что нет на свете ничего,
Опричь лютниста и державы –
Потешной, шуточной – его?


78 оборотов

Пластинка носится по кругу.
Из темноты и пустоты
Ты мне протягиваешь руку,
И улыбаешься мне ты.

И на ладони проступают
Вдруг перекрёстки и пути.
Игла тяжёлая вздыхает,
Что дальше некуда идти...

Всё кругу отдано – и ночи,
Заключено и скрыто в них;
Всё бьётся, плачет и лопочет;
Всё песен требует моих.


Злой клоун

Нет песка и нет манежа;
На иной тропе – войны
Аккуратно клоун режет
Пифагоровы штаны.

Ровно падают лоскутья,
Все равны между собой, –
Возникают горы-груди
Вечный холод, жар степной,

Океана одноглазый
Разливается циклоп...
По земле идёт зараза,
Колотя за гробом гроб...

Где, ты ангел-утешитель,
Чудотворный, перьевой?
Реет клоун-потрошитель
Над пустыней мировой.

У него в руках от смеха
Содрогаются ножи.
– Клоун, клоун, вот потеха!
В раз последний насмеши!

Кольца, лезвия мелькают –
От штанов остался прах...
Пифагор один вздыхает
В веселящихся веках.


Арлекин и Пьеро

Арлекин в рубахе красной
С раззолоченной спиной,
В голубом Пьеро атласный –
Спят за стойкою в пивной.

Рядом – буйное кладбИще
Навалилось на забор.
И грызёт баранку нищий,
Потупляя острый взор...

Жизнью вертится пластинка, –
И певичка хороша...
С тополей летит пушинка,
Тополиная душа...

Спят за стойкою картинно
Арлекин с Пьеро; во сне
Летний солод Коломбина
Наливает в кружку мне...


Несметное множество нитей

* * *

Несметное множество нитей
Прозрачный эфир протянул.
Дрожит паутина наитий,
Бесшумный разносится гул...

Сердца застывают и гаснут,
Смеясь, расцветают глаза...
Счастливою лесой несчастной
Нас воздух единый связал...

И движемся мы на просторе,
Молчащие наперебой...
И острое счастье, и горе –
В воздушной разлуке такой.

2013


Я собираю малиновые яблоки...

* * *

Я собираю малиновые яблоки
В серебряной инистой стружке.
Они похожи на снегирей
И всё молчат в моём коротком сне.

В моём коротком сне –
Одноклассница, говорящая что-то (о любви?),
Не могу разобрать – что.
Постепенно
Сон становится чёрно-белым:
Чёрно-белые колени,
Лицо и школьный фартук.

В серебряной стружке – иней. –
Короткие любовные иглы,
Любовные игры...
Малиновых яблок
Между собой.

2014


В ветре проносится чёрный монах...

* * *

В ветре проносится чёрный монах,
Ряса недвижна и чётки в руках.
Плач и рыдания – следом за ним;
Падают тени дождём снеговым...

Кто-то лепечет, и кто-то зовёт;
Воздух хватает невидимый рот;
Падают, падают снежным дождём –
И возрастают в паденье своём...

Чётки мелькают и ряса черна...
В ветре неверная стонет жена;
Старый убийца гвоздя остриё
С хохотом в сердце вонзает своё...

Так пролетает и вертится ад, –
Падают тени – и снова летят...


За что я люблю поэтические конкурсы

На конкурсах отличная погода.
Там все – очкарик, критик из народа,
Седой болтун, доверчивый юнец
И сводный хор, и шут, и швец, и жнец.

Нет места, где бы яблоко упало.
На яркой площади наместо карнавала –
Открытый спор: чья лучше болтовня
И чья правей мышиная возня.

Но мы возьмём, друзья, немножко влево –
Из левой двери сцены королева
Поёт стихи, а посредине гость –
Высокий критик, острый, словно гвоздь.

Он любит дам, он дамам не перечит:
Вот – лучшая из звёзд, и что за речи!
У критика – отвисшая губа;
Виват! Виват! Виват – кричит толпа.

И гость седой, платком стирая слёзы,
Кладёт в карман бумажные вопросы.
Он с радостью ответил бы на них,
Когда бы в жизни раз сложил свой стих.

28 августа 2014


Тень Буонарроти

В каморку низкую трактира,
Она пришла в урочный час.
И вот, созданием эфира
Явился Моцарт среди нас.

Он с другом ужинал – Изоры
В его бокале дар сиял,
И он над клавишами взоры
Благоговейно опускал.

Сальери слушал, поражённый,
А тень застыла у стола,
И поменяла с лёгким звоном
Бокалы тонкого стекла...

Теперь слепой завистник – жертва.
(Тень скрылась в облаке огня).
– Ах, Моцарт, стой!.. Ты выпил первый...
– Что, друг?
– Ты выпил без меня?..

И тень незримая бродила
Меж гением и ремеслом –
И яда медленная сила
В бокале теплилась пустом.


Капризный ангел

Когда тоска или забота
Заглянет в бедный угол мой, –
Ко мне нисходит с неба Джотто
Капризный ангел золотой.

Пером касается, ребёнок,
Моих бледнеющих ланит,
И что-то шепчет мне спросонок,
И что-то быстро говорит...

И, очарованный виденьем,
Я засыпаю среди дня;
И детских крыл прикосновенье –
Как шум оливы для меня.


Спи, моя девочка, спи...

* * *

Спи, моя девочка, спи...
Это всё тролля проделки,
Что за часами сопит,
Трогая хрупкие стрелки...

Ночь перепутана с днём,
Точно и спать нам не надо;
В городе, в сердце моём
Трепет и дрожь снегопада...

В городе, время рябит,
Бродит фонарик по крыше...
Спи, моя девочка... Спит –
Сердце, бубенчика тише...

2013


Всё тот же пейзаж за окном...

* * *

Всё тот же пейзаж за окном –
Берёзовый и тополиный.
И день так проходит за днём
В жестокости детской, невинной.

И птички порхают, поют
Свои неказистые песни.
В листве – и покой и уют,
Кладбищ придорожных чудесней.

А ты запеваешь своё –
О том, что далёко – и рядом...
И мечется сердце твоё,
Предчувствуя брешь листопада.


На мотив Шагала

1

С Торой свёрнутой белый ребе;
Скрипка, голубь, корова с ним.
Голубь-ангел в лиловом небе,
А корова бела как дым.

То ли синь, то ли сень местечка.
Три фигуры да инструмент...
Скоро будет жаркое с гречкой,
Шейка с печенью – сей момент!

Плачет скрипка, мычит корова,
Голубь-ангел проспал слезу...
Ривка с неба, что так лилово,
Тащит наземь доить козу.

2

Каблучки взметнулись ввысь,
Приподнялась, полетела.
Сонный ребе, помолись
За Кларусь – такое дело...

Держит за руку меня
Мотя мой, с утра небритый,
И от этого огня
Я летаю Аэлитой.

Крепче за руку держи:
Улететь мне всё же страшно...
Невысоки этажи,
Высока «пожарки» башня!


И заскучал он, заскучал...

* * *

И заскучал он, заскучал,
Хоть в петлю полезай; повеса
Был легче лунного луча
В стихах тяжёлого замеса.

И равных не было ему
В искусстве выветрить словами
И Божий свет, и Божью тьму
Между домами и мирами.

И дверь распахнута всегда
Была – чтоб звать его на волю.
О нём гудели провода,
Смеясь от радости и боли.

Стучал тяжёлый товарняк,
Как будто ветром проносимый...
Репей шептал ему: приляг
Вот здесь, где жизнь проходит мимо...

Вот тут, где сажа тяжела,
И не поднять валун и шпалу,
А придорожная ветла
Глядит, как девушка, устало.


Ласточка

Чернокрыла, с грудкой белой,
Средь резвящихся Давлид,
Спой мне песню, Филомела,
Безъязыкую, как стыд...

Ты темна в небесном склепе,
В норах глиняных светла.
Ты одна в нездешнем небе
Так печально весела...

Спой мне, ласточка; светлее
Песне в страшной вышине. –
И ночной кошмар Терея
Пусть закончится на мне.


Тит Андроник

Полил кровью, истолок, -
В тесте головы запёк
Двух преступных сыновей:
Мести титовой пирог
Сатурниновых пышней.

Мать – царица и змея.
Ест – в желудке сыновья,
О злодействах вопиют,
И из матери своей
Печень чёрную сосут.

И поможет титов меч
Дочь от жизни уберечь –
Безъязыкую, без рук,
Онемевшую, как звук.

Эту драму запретят.
Злую драму не хотят
Ни подмостки, ни верхи,
Ни болваны, ни стихи.


Липы

1.

Пахнут липы могильным мёдом.
Тяжела ты, моя пчела!
И листва, словно в бубен кто-то
Ударяет на раз и два.

А цветения отсвет? усик
Золотого, как пыль, цветка?..
Облака горизонт отпустят
И зажмут в кулачке жука.

Ты лети, мой жужжащий слиток
Невозможных надежд, потерь!
Прозябанье тебе в убыток –
Лишь сердечному зуду верь!

Вечер липовый благоухает.
Мёд могильный тягуч, тяжёл.
Пчёлка душенька залезает
В лепестковый гудящий шёлк...

2.

Липовое лето легкоперстно,
Тяжелы гудящие шмели...
Заглянули в жизнь – и так неверно,
Так светло-испуганно вошли.

Показались странными друг другу
Среди душных липовых аллей.
Дай мне, Ева, на прощанье руку!
Своего Адама пожалей!

Он среди людей бродил уныло,
Вспоминая райское житьё:
Золотой налив – и сердце милой –
Хрусткое, прозрачное твоё...

Лип цветенье; удушенье – запах;
Золотое марево шмелей...
Мёд могильный на шмелиных лапах,
Драгоценных слитков тяжелей...


Белоглаз, чернолиц, с порыжелых страниц...

Люций: Так знай же, это воплощённый дьявол...

Уильям Шекспир «Тит Андроник»

Белоглаз, чернолиц,
С порыжелых страниц –
Рожа дьявола – мавра Арона.
А внутри тяжело,
Режет сердце стекло;
Ветра свист и напев похоронный.

Чернолиц, белоглаз,
В жиже, в гуще увяз –
Перепонки меж пальцев – и коготь;
Вот и уши растут
Мышь летучая тут –
И в крови её крылья по локоть.

Люций мстит за отца.
И по грудь подлеца
Закопать он велит своим слугам.
Не зернист чернозём,
Мышь качается в нём –
В чёрном воздухе, в ветре упругом...


Смерть прореживает чащу...

* * *

Смерть прореживает чащу
Снов, событий и друзей.
На часы смотрю я чаще
Ближе к родине своей.

Там берёз и сосен алых
И закат и снегопад;
Нет ни сильных, ни усталых –
Лиры ломкие молчат.

Там заоблачные кущи
Алым светом залиты;
Ангел, в облаке живущий,
Струйный ангел – это ты.

Струйный, тихий, распылённый,
В золотом своём столбе –
Не корящий, не влюблённый,
Всё вмещающий в себе.


Не пить нам вместе допоздна...

* * *

Не пить нам вместе допоздна
На том столе с клеёнкой старой,
Стихов не осушать до дна
Над непослушною гитарой.

Тяжёлой водки не искать
В ночи троллейбусного парка,
И в голове не зажигать
Похмельной лампочки огарка.

И не ворочать языком,
Теснясь в разрушенном квартале;
И песен не слагать о том,
Как жили мы и умирали.


Два граната

Среди листиков – сердце твоё,
Шишковатое тело граната.
И качаемся мы и живём –
Пламя зёрен и вязкая вата.

Поутру открываем глаза
И молчим, и киваем друг другу.
И дрожит на ресницах роса,
Ветерок пробегает по кругу...

Так и жить бы на ветке вдвоём,
Хоронясь в притаившейся кроне.
Может, сердце – твоё и моё
Никогда и никто не уронит...


Лютик

Ослепи меня, глянцевый лютик,
И, ромашка, кольни белизной.
Это только усталые люди
Говорят о высоком со мной.

В тесном чреве, в траве низкорослой,
Гомонящего неба светлей,
Я лежу на перине погоста,
Убаюкан жужжаньем шмелей.

Будет время – и встану с перины,
Как-нибудь, на осеннем ветру...
Разогну непослушную спину
И прозревшие очи протру.


Года, столетья и мгновенья...

* * *

Года, столетья и мгновенья.
Перины сор, паркета тлен;
Кукушки шорох и шипенье,
И фотографии со стен.

В просторе, в замкнутости круга –
Лоскутья лампы с бахромой.
А за окном – слепая вьюга, –
И тоже в пляске круговой.

Всё ожило, преобразилось,
И стало зеркалом живым:
И тлен, и разрушенья милость –
И воскрешение – за ним.


Представляю, как с носа галеры Орфей...

* * *

Представляю, как с носа галеры Орфей
Видел водорослей синеватые вены
В золочёной волне, что прибрежных олив зеленей
И прозрачней дневной,
не залитой свечами, вселенной.

Удивлялся мальчишка, курчавый и в ленте черныш;
В небе парус летал, и щетинились вёсла у пирса.
Заглядишься, пострел, так и лиру, пожалуй, проспишь,
Эвридику саму,
да и гибель от камня и тирса.

Не просплю! –
Вон целуются стайки мальков,
Вон – драчливые крабы на камень заросший уселись!

В небе парус летал и дымок доходил с берегов,
И скрипела галера, минуя родимые мели...


В пути

1. Каринэ Арутюновой

На развалинах дома три женщины в чёрном. Их три.
Провожают, стоящих, лучи покрасневшего солнца.
И плывут эти тени, прижаты лучами зари,
И осколок горит уцелевшего чудом оконца.

У дороги два призрака – женский и рядом мужской.
Остроглазые, лица черны – ни движенья, ни звука...
И старухи сидят на крыльце, золотясь тишиной,
Их морщинисты лица... И ждут они сына и внука.

Сын придёт, протрезвеет, растопит наутро камин.
Внук приснится ребёнком и встанет чуть рядом с камином...

Баба гонит козу... И три женщины, в пепле седин,
В черепки разливают закатные терпкие вина...

2.

Покажи свои дёсны,
Шишковатый гранат.
Брызни гранулой костной,
Словно кровью солдат.

В узловатой неволе
Ты рождался и зрел;
Раздувался от боли
И от боли алел.

А теперь ты свободен
В свете вскрывшихся ран –
И по струнам проводит
Чернорукий Йордан.

Из далёких испаний –
Шляпа... Кучка монет...
О чужом ли Йордане
Твой гранатовый свет?

Здесь булыжник и травы,
Старца кашель и вой –
Ты, невинно кровавый,
Над его головой.

3.

Лоза и перец

Лоза и перец...
В самом деле,
Здесь не рождался Алигьери,
И Беатриче не была
Среди подростков так мила.

Но желтолицые цыгане
Делили ужин на траве;
Цыганки с косами, в тряпье,
Дымы пускали из гортани,

И не просили погадать,
И не плясали, и не пели...
Лоза и перец...
Воровать
Коней мужья их не умели.

4.

– Кто купит арбузы? – Никто.
Кто тыквы возьмёт и томаты? –
Старуха в намокшем пальто?
Кургузый мужик смугловатый?

На ящиках – перцы и мёд;
Лоза, дурачок в шароварах...
Куда тебя жизнь заведёт –
В какие поля и амбары?..

И дом заколочен и пуст,
А рядом, и неба чуть выше,
Горит виноград, златоуст,
И стены обвил он – и крыши.

И стал он дождём навсегда,
И шорохом между листвою. –
И время бежит, как вода,
И млечной стоит синевою.

5.

Овцам

Что вы плачете, как дети? –
Безразличен ваш пастух.
Свет олив – и в этом свете
Ноздри сыра, неба пух,

Глина-хлеб и пепел-горы,
Да тяжёлые дымы.
Добр пастырь ваш, который
Не зарёкся от сумы.

Лишь – весёлая времянка
К небу лепится в горах,
Да отара, да стоянка
В спелых травах и ветрах.

6.

Там, где месяц однорогий,
Жеребята тонконоги –
Тени белые светлы.
Ось невидимой юлы –
Средоточие вселенной;
Гор, полей полёт мгновенный,
Фейерверк и брызги звёзд;
И крестьянин в полный рост,
Нацепив из тряпок крылья,
Без особого усилья
В синем воздухе стоит,
И меж звёзд стоймя парит…
– Муженёк, вернись! куда ты?
Без присмотра жеребяты,
С веток падает хурма –
Отдавать мне задарма…

7.

Дождь возник и в тумане молочном,
Воспеваема греком слепым,
Приближается дальняя точка –
И становится счастьем гнедым.

И становится храпом и скоком,
Медным звоном, беспамятным днём…
О, Эллада, пронзи меня оком,
Оперённым и быстрым огнём!

Пусть рассерженный конь, как голубка,
Прямо в сердце впорхнёт – и слепой
Запоёт на развалинах хрупких
Над свободой твоей и – судьбой.


Сальери, друг! Не предавай...

* * *

– Сальери, друг! Не предавай –
И мне бокал не наливай,
Чтоб больше не было соблазна
В него накапать острый яд...
Ах, друг, внутри огни горят...
Не предавай меня напрасно!

Мне сердце твой напиток сжёг...
Но я не умер – видит Бог.
И стал я флейтой золотою,
И стал я трепетным смычком...
Вот только в горле мёрзлый ком
С тех пор мне не даёт покоя.

Сальери

– Ах, Моцарт, Моцарт, этот мир
Как тот, земной – какой там лучший!
Когда-то музыки эфир
Подстерегал меня, как случай.

Как фавн с цевницей золотой,
Бродил я по свету; повесой
Я не был; под своей звездой
Ни ног не чувствуя, ни веса, –

Я счастлив был... Но – миг, обман –
Тот мир, пропитанный изменой;
И муз галдящий балаган
Пришёл спокойствию на смену.

Бессонны ночи, дни светлей
Слепого солнечного круга...
Любовь ушла, и вместе с ней –
Изора, верная подруга.

Но та жемчужина со мной.
Она полна, как прежде, ядом –
Не покаяньем, не виной:
Мне больше музыки не надо!

Смотри – сполна я заплатил:
Я труп свой собственный на спину
Себе безжалостно взвалил –
Ещё живой наполовину.


Данаида

Поэзия – бочка без дна,
Дощатая прорва... Но воду.
Струит Данаида, одна,
Из амфоры – годы и годы.

И льёт – и проходят века,
От бочки расходятся реки.
И льёт Данаида, пока
Стернёю становятся греки.

Становятся кашкой, слепнём,
И клевером, и скорпионом...
С кувшином и ночью и днём
Спешит она к бочке бездонной...

Чтоб вылить, вернуться к ручью,
И вновь зачерпнуть и обратно –
В нескладную сказку мою,
Где всё поправимо и складно.


Стихи-приложение к поэме "Часы"

1

Жил да был один чудак,
Наподобье скопидома.
Занимал чудак чердак
Чудо каменного дома.

Там, меж балок, на стенах
Книги ветхие пылились.
Рядом там на полках Вакх
С Оппенгеймером ютились.

Семиствольная Сафо
И Ивиковы печали
Гипсом, мрамором его,
Плосконосые, встречали.

И, как некий херувим,
И, как скряга невозможный,
Оставался он один
С лирой скупщика несложной.

Пела, плакала она...
А порой из кельи дивной
Голосила тишина
Данаидою наивной.

2

Коллекционеру

Скопидом импровизатор,
На стенах твоих донатор,
Змей, обвивший деревцо,
Евы смуглое лицо,
Очи белые Адама
Книжка «Мама мыла раму».

Ну и что бы там ещё?..
Неба скат через плечо,
Облака волос, как вата,
Шмель жужжащий и тростник,
Что вдоль Леты рос когда-то –
Но к губам твоим приник.

3

– Собиратель-скопидом,
Говорят, твой дом – на слом.
Экскаватор притащили,
И раскачивать решили
Неподъёмное ядро,
Чтобы вскрыть ему нутро,

Оголить перегородки –
Да и эти разнести;
Быт осыпать – окон глотки,
Стены – господи, прости!

Не боишься, собиратель,
Что в отсутствие твоё
Улыбнётся Богоматерь
На сметённое жильё –

С неба, с уцелевшей чудом
Полки красного угла?..
Где Шекспир, Гомер и путто,
Остов Ники в два крыла?

Где истёртые монеты,
Гроши с бритву толщиной,
В коже – ветхие заветы
И червонец золотой?

Бабы, лошади из глины,
Сундучки и сундуки,
И корзины, и картины,
И с тиснением листки?

Где химеры из Парижа,
Где личины из Афин,
Башен копии из Пизы?
Не останешься ль один?

– Нет, я рухну вместе с храмом,
Всё с собою заберу.
И живя священным хламом,
Весь я, братцы, не умру!


На мотивы книги К.Арутюновой "Пепел красной коровы".

* * *

Марко, Марко, свистульку отдай,
Говорящую птицу из глины!
А потом улетай, улетай,
Махаон, обжигающий спину.

Меж лопаток цыганки – лети!
Кроме счастья да звона в браслете,
Кроме чёрного сердца в груди
Ничего не видавший на свете...

Я сгорю и осыплюсь золой;
Я станцую за угли и леи.
И с мадьярами, мой золотой,
Убегу, ни о чём не жалея.

8 апреля 2015г.


На развалинах дома три женщины в чёрном. Их три...

* * * Каринэ Арутюновой

На развалинах дома три женщины в чёрном. Их три.
Провожают, стоящих, лучи покрасневшего солнца.
И плывут эти тени, прижаты лучами зари,
И осколок горит уцелевшего чудом оконца.

У дороги два призрака – женский и рядом мужской.
Остроглазые, лица черны – ни движенья, ни звука...
И старухи сидят на крыльце, золотясь тишиной,
Их морщинисты лица... И ждут они сына и внука.

Сын придёт, протрезвеет, растопит наутро камин.
Внук приснится ребёнком и встанет чуть рядом с камином...

Баба гонит козу... И три женщины, в пепле седин,
В черепки разливают закатные терпкие вина...


Сизиф толкает камень в гору...

Швея

Хотела на пальчик кольцо –
С напёрстком на пальце уснула.
Молчала машинка в лицо
И чёрную нитку тянула. –

Так плакала долго она...
Неловко хозяйка сидела,
На стол опершись, – и весна
Сквозь рыжие стёкла глядела.

И тополь набухший глядел,
И почку ворона клевала...
И день, как напёрсток, блестел,
Простой перстенёк из металла.

* * *

Жил да был один чудак,
Наподобье скопидома.
Занимал чудак чердак
Чудо каменного дома.

Там, меж балок, на стенах
Книги ветхие пылились.
Рядом там на полках Вакх
С Оппенгеймером ютились.

Семиствольная Сафо
И Ивиковы печали
Гипсом, мрамором его,
Плосконосые, встречали.

И, как некий херувим,
И, как скряга невозможный,
Оставался он один
С лирой скупщика несложной.

Пела, плакала она...
А порой из кельи дивной
Голосила тишина
Данаидою наивной.

Коллекционеру

Скопидом импровизатор,
На стенах твоих донатор,
Змей, обвивший деревцо,
Евы смуглое лицо,
Очи белые Адама
Книжка «Мама мыла раму».

Ну и что бы там ещё?..
Неба скат через плечо,
Облака волос, как вата,
Шмель жужжащий и тростник,
Что вдоль Леты рос когда-то –
Но к губам твоим приник.

* * *

Сизиф толкает камень в гору
И Данаиды воду льют.
И шелестит камыш – и взору
Три бледных тени предстают.

Они лопочут о спасенье,
Их воля манит впереди;
Но девы лёгкое виденье
Вдруг возникает на пути.

– Ступать я буду кошки тише, –
Меня возьмите вы с собой;
Который год я слышу, слышу:
Меня зовёт ребёнок мой.

Он ночью просит тёплой груди;
Он днём – без матери своей
Заснуть не может... Всюду люди –
Как тени в облике людей!..

– Но платья шум, но благовонных
Твоих волос опасный свет
Разбудят чуткого Харона...
Мы взять тебя не можем – нет!

– Но платье сброшу я, и злато
Волос тяжёлых состригу,
И сердце, звонкое когда-то,
Оставлю здесь на берегу.


Часы

/Поэма/

1

Собиратель разных штучек,
Старых редкостных вещиц –
Утюгов, латунных ручек,
Белых бюстов, медных птиц.

Донкихотов и из глины
Баб – и в яблоках коней,
Пыльных книжиц и старинных
Карт, фарфоровых свиней, –

И ещё чего, бог знает...
Жил да был – от сих до сих, –
Страстью медленно сгорая
Среди редкостей своих.

Был он беден, впрочем в меру,
Знал, как денег подкопить –
Собирательства химеру
До отвала накормить.

Как-то в зиму, полусытый,
Он со службы брёл домой,
От прохожих снегом скрытый,
Мимо лавки часовой.

Боже! Часики живые
Бег свершали круговой:
Для камина и стенные,
И с Венерою нагой.

Или – две кариатиды
Подпирали циферблат,
Или Вакх, плющом увитый,
Или рыцарь в злате лат.

Или конь, взметнувший стремя,
На дыбы встающий вдруг,
А в боку – кружок, где время
Совершает мерный круг...

Но среди чудес старинных
Всех загадочней была –
Дева – в бочку из кувшина
Влагу вечную лила.

И воды златому току
Повинуясь, время шло...
И задумался глубоко
Друг наш, глядя сквозь стекло.


2

Он во что бы то ни стало
Вещь решил приобрести,
Пусть зима оголодала,
Ни гроша пускай в горсти.

Но уже через полгода,
Бледен, чист, смиряя дрожь,
Ключ в отверстие завода
Он вонзает, словно нож...

Время вспорото и вскрыто;
Не имеет бочка дна.
И на камни Данаида
Вечно воду льёт одна.


Зелень петрушки нарву...

Свежую зелень петрушки
в душистый венок заплетая...

Анакреонт

* * *

Зелень петрушки нарву
в огороде сегодня,
зеленью кудри твои
я украшу – не розой:
розы неверны и нравятся
даже прохожим.
Нам же с тобой
века четвёртую часть
праздновать вместе...
Так будем серьёзны
в выборе вин
и украшений, Сания!


Свинья-копилка

Копите дни. В свинью-копилку
Пятак кладите за грошом;
Часы выпиливайте пилкой,
Строгайте прошлое ножом.
Ах, если б знали вы заране,
Куда приводит чёрный ход,
Как без гвоздя и бритвы ранят
Часы, бегущие вперёд…
Или назад, как вы хотели,
Чтоб сразу, вместе и до дна…
И грошик свой подносишь к щели,
Но свинка сытая полна.

2012


О Лютнисте Караваджо

В грифе согнутая лютня.
Скрипка, флейта и спинет.
Бархат, ночи непробудней,
Ничего не спасший свет.

Смуглый, юный, полнолицый
Музыкант берёт аккорд.
Словно нотные страницы,
Миг потрёпан и истёрт.

Время дышит вожделенно,
Лак стирая с бытия.
На узорах гобелена
Дремлет музыка моя.


Что за диво барашки Джотто...

* * *

Что за диво барашки Джотто
Меж оливами на камнях!
Словно в небе по пояс кто-то
О далёких печётся днях.

Он печётся светло и просто
И вдыхает пастуший дым:
Тлеет жертвенник огнехвостый,
Светоносным руном палим.

Пастухи приумолкли; чудо-
Овцы бродят среди камней.
Авраам! А ещё б минута...
Ничему б не бывать за ней.


Когда рука записывать велит...

* * *

Когда рука записывать велит
Ещё не ведомые строки,
И праздный ум, как старый инвалид,
И разум – как старик глубокий, –

Весёлый луч, гремучая струя,
Роясь, на вас, как дождь Зевесов, сходит,
И в тишине святого забытья
Душа бессмертной музыкой исходит.

Смотри, смотри – на крыльях перьевых,
На белых крыльях, над яслями
Звезда стоит; и смертный волхв притих,
Слегка склонившись над Дарами.

январь 2014


Ангел Джотто сокрушённый...

* * *

Ангел Джотто сокрушённый,
Сладкий, плачущий навзрыд,
И другой, заворожённый,
Тот, что с купола летит.

Третий оперся руками:
Вьётся облако под ним;
И четвёртый, над веками
Воспаривший, словно дым...

Эта ангельская, птичья,
Эта детская возня
Из тупого безразличья
Слёзно вывела меня.

Простодушьем наделила,
Крылья-пёрышки дала
И, незнаемая сила,
Словно в купол подняла.


Кипарис

Не оленя убил Кипарис –
Сердцем верного милого друга.
Лёгкий серп над ветвями повис,
Золотой и немой, как разлука.

Вот и дерево ты – и в листве,
Словно вороны, шепчутся души.
И свирель напевает тебе
О бессмертии – хочешь послушать?

У корней твоих Лета, легка,
Закипает, как чёрное пламя.
И увядшая радость стрелка
Шелестит под моими ногами.


Всё чаще сердце остриё...

* * *

Всё чаще сердце остриё
Щекочет... Римское копьё
Смертельной раны не наносит.

Обычный воин – не злодей,
Охранник права и людей,
Нас на Голгофу переносит.

Там крест опасной птицей встал,
И губка – с уксусом фиал,
Уста святые ожигает

Тупым и колющим огнём.
И всадник пляшет над конём –
И смерть саму копьём пронзает.


А водица в сосуде двора...

* * *

А водица в сосуде двора
Словно март, весела и светла –
Ручейком корабельным рябит
И трубой водосточной гудит…

Вдруг, просыплет сосуличный сор
Голубиный подкормленный двор;
То-то ластится кошка к нему,
К отзвеневшему дню моему…

То-то стелется радость моя –
И махрятся скатёрки края…
А за трапезой гости сидят
И без слов меж собой говорят.

2013


Трактаты – не мои дела...

* * *

Трактаты – не мои дела,
Я не философ в странном роде:
Смотрю, как почка тяжела,
Как из неё листок выходит...

Как сок струится по корням,
Ветвится по ветвям и кронам.
И греет душу всякий хлам,
Дворнягам милый и воронам...

Дворам, где ящики в грязи;
Разбитым окнам, подворотням...
Дворцов у Бога не проси,
Углом довольствуясь Господним.


Южные заметки и наблюдения

1

Ползёт вьюн неподвижный –
Ящерка с растопыренными листками.

2

Магнолии запах – удавки
Невидимая струна.

3

Ленивый шершень,
Не летай низко
Над белозубой волной!

4

Тебе, лагуна, дары принёс я –
Луну как блюдо, щетину бриза.

5

В бухте леса и леса из мачт; и досок
Скрипы стоят на ветру.

6

Выходи в море, душа.
Поиграй в мяч с ветром,
Передразни гортанную чайку!


7

Много золота у спящих скифов,
Но больше у волн закатных лиловых.

8

Увидела спину дельфина –
Ах, чёрный монах вдалеке!

9

В кафе были стулья, столы,
Кофе плохой, жареные пироги.
Но не было рыбы в кафе
За тридцать шагов от моря.

10

Зато солнце падало в воды,
Как падает в темноту
Красная лампа фотографа.

11

Красный инжир кусай,
Оса в лимонной тельняшке.

12

Пальма

(танец)

Косматая пери
Шевелит пальцами,
Над собой,
Вокруг себя.

24 февр.15


Заметки на полях

Смутьян

Не сидит ворон на ветке,
А сидит Пугачёв в клетке.
Народ лезет, суёт пальцы,
Как на медведя пялится.

Готовы палач и плаха.
Дымится в крови рубаха;
Обрубок на доски валится.

Царица Вольтеру хвалится.


Морозова

Едут сани, снег скрипит,
И юродивый бежит.

Яма смертная разрыта –
В ней боярыня забыта,
Двоеперстием славна...

Свечка смутная одна,
И дьячок замёрз, читает –

И душа над ним витает.


Отрепьев

Что, Григорий, приуныл?
Что с Мариной? Матка Боска!
Божий свет тебе не мил:
Уложила смерть на доски.

Положила на кровать;
Лужа алая дымится...
Хорошо ли воевать? –
Королевич, сладко ль спится?

Ляхи кажут языки,
Точат лезвия в дорогу.
Боже правый, помоги! –
До Москвы ещё немного...


Басманов

Дыба, кол, котлы и крюк...

Вурдалак или бирюк
Там за вьюгой стонет?..

Рыщет волк во тьме ночной,
А Басманов молодой
Стаю уток гонит.

Гонит стаю лебедей...
Дроби да картечи...

Иоан в ночи своей
Зажигает свечи.

Гаснут свечи. Снег в глаза.
Расступились небеса –
Кровушкою каплют.

Царю, больше не могу!
Помело моё в снегу

И в земельке грабли.


Царь Борис

Поздний постриг на одре.

По берёзовой коре
Сок ли, кровь струится? –

Красный Углич, серый дым;
Шрам на горле золотым
Мёдом золотится.

Ой ты, бранная пора!
Загрустила детвора;
Воины в доспехи

Облачились, как в пургу...
Странно, страшно, не могу:
Тяжелы огрехи!

Ой вы, смертные тела!
Шапка, шапка тяжела!


Светло – как встретится впотьмах...

* * *

Светло – как встретится впотьмах
Фонарик родственный недальний.
И стук колёсный на путях,
И сердца бой исповедальный.

Светло, когда вдали рассвет
Легко повис под проводами,
И дует в ус обходчик-дед,
Фонарь поставив между снами.


У райских ворот

– О, падший ангел, как тебя зовут? –
Спросил апостол, бряцая ключами.
– Блок Александр, год за годом тут
Брожу у входа днями и ночами.

– Что же войти не просишься?
– Сперва
Хочу водой живительной омыться
И подобрать неспешные слова,
И от мирских страстей освободиться.

И я бродил когда-то по земле.
Порой с высот мне улыбалось Слово;
Порой и мне мерещилась во мгле
Ладонь гвоздём пробитая Христова...

Но жизнь прошла, смятенье и кошмар,
И я увидел беса вместо Бога,
И опалил мне веки дантов жар,
И в грудь вошли безверье и тревога...

– Но ты страдал, как ни один поэт
Из падших ангелов, томясь о Боге.
Я отопру, а ты ступай на свет
В сады висячие, в неближние чертоги...


…И восковые веки, и косицы...

…И восковые веки, и косицы,
И ореол латынью золотится,
И лиловеет рана под ребром…
Мы в этот мир приходим, словно в дом,
Попеть, поспать и порыдать по-вдовьи,
И пожалеть с сыновнею любовью,
Которая с сомненьем пополам…
И накопить в душе и в доме хлам
И всякий вздор, что не возьмёшь с собою,
Когда детьми оплакан и вдовою
Или никем – забудешь этот свет…
А свет – тебя; дурного в этом нет.


Скука. Весёлый раёк

1

Не поможет кирпичная кладка –
Лихорадит мой дом лихорадка,
Лихорадит Эбола мой мозг;
На подсвечник не капает воск.

Ах ты, Господи, скука какая!
Немота, на колки завитая.
Ах ты, ногтем прибитая вша,
Веселись, скоморошья душа!

Бей баклуши, дуди в свои дудки!
Я в пивную зайду на минутку,
На секунду, на вечность, на час –
Заходите ко мне не стучась.

2

Ты, сиятельный, грубый, красный
Арлекин золотой атласный.
Колокольцем с овцою схож,
Ну, сострой мне одну из рож!

Стар, морщинист, задирист; впрочем,
Надавать бы тебе пощёчин,
Бубенцы бы с тебя сорвать,
По карманам бы рассовать.

А засим убирайся с Богом
По родимым бродить дорогам,
Улыбаться беззубым ртом,
С отрубями жевать батон.

3

Заварушка

Перегнись через ширму, Петрушка!
Вот какая была заварушка:
Проиграл верблюду тюрбан,
Получил от верблюда щелбан.
В буерак с головою скатился –
Из ручья отхлебнул и напился.
ЦЫган лошадь свою продавал,
За неё три копейки давал
Богатей и любитель коней –
А в колоде две дамы виней.
Коровёнку замучил пастух,
Испустила несчастная дух:
Сапоги, четвертинка и кнут
За злодеем повсюду идут.
Перегнись через ширму, Петрушка! –
Вот такая была заварушка.

4

Полишинель.

Я простой Полишинель,
У меня гармошка;
У меня в кармане хмель,
А во рту лепёшка.

Шоколадный croissant,
Эйфелева башня
И де Голль в картузе сам
Свежий и вчерашний.

На гармошке я играю,
И по Сене я плыву,
И живу и умираю
Перед всеми наяву.

5

Песенка Пульчинелла

Раз. Два. Три.
Коломбина, отопри!
Буду я тебя любить,
Булки сладкие носить.

У кондитера таскать
И от голода икать.

Приходи ко мне на угол,
Коломбина, под ольху.
Этой ночью филин ухал:
«Эх-хе-хе» и «ух-ху-ху!»

Бросил палкой я в него.
Мимо! Больше ничего.


Женщина с горя. Золотая Тыква

Генрик

Гедда, пришли корабли,
Англичанами полон фьорд.
А флагман стоит на мели:
Мой Улаф вывернул болт.

Гедда (падая в обморок)

На флагмане мой любимый! Ах!
Сердце моё у него в руках...

Генрик (склонившись над оглохшей Геддой)

Поделом ему, будет знать,
Как чужих невест воровать!

Входит Улаф

Улаф

Я вывернул болт для тебя, господин.
Возлюбленный Гедды на баке один,
Лежит бездыханный; в трюме возня:
Покусали крысы меня!

(Показывает забинтованный палец)

Генрик

Во имя свершений крепись, дружок!
Задача у нас одна:
Чтобы британец во фьорд не вошёл,
Не потревожил нас!

Улаф

Я вывернул болт для тебя, господин.
Возлюбленный Гедды на баке один,
Лежит бездыханный который уж час –
Не потревожит нас!

Танцуют, взявшись за руки

Гедда (чиркая спичкой)

Задёрните шторку, сейчас подожгу
Я этот вертеп; ах, терпеть не могу
Я Генрика с Улафом – этих мещан;
Гори же, пылай, балаган!

Балаган

О, что ты наделала, Гедда, горю!
Кровавую вижу в огне я зарю!
Ах, пасть от амуровых огненных стрел...
Всё, занавес! Люди! Сгорел...


Тебя здесь нет...

* * *

Тебя здесь нет.
Ещё трава примята...

Уже боярышник зацвёл.

Акация зелёно-желтовата,
и пруд – тяжёл и жёлт.

Ещё твой выдох на моей ладони –
пушинка в небе...
Но едва
ворона крикнет и уронит
перо –

досужие слова

заплачут в снах,
запросятся наружу –

к пушинке,
к жёлтому цветку,
к цветочку белому

среди взметённых кружев
листвы иной
на берегу.

2013


Все песни лучшие от скуки...

* * *

Все песни лучшие от скуки,
От праздности и от тоски.
От увяданья и разрухи
Мои рождаются стихи.

В моём дому, где только стены
Небес в обрубках тополей.
Веселью лёгкому на смену
Идёт дитя тоски моей.

Идёт дитя моей заботы
С вертушкой праздничной в руках.
Мой первый май, мой красный кто-то
Смеётся в рухнувших веках.

И радость ветреная длится
Длинней прижизненного сна.
И песня лучшая случится,
Когда закончится она.


То ли три чтеца, то ли три купца...

* * *

То ли три чтеца, то ли три купца
Кочевали из края в край.
Их верблюды шли
По пескам земли
Вспоминая забытый рай.

И купцы-чтецы золотых молитв
Кочевали из века в век.
И верблюды их
Все в горбах седых
Верблюжий жевали снег.

И пришли-дошли. И великий знак
Был песчаный один плевок.
И взошла звезда,
И пронзил года,
Крик младенца и бычий рог.


Лир

1

Пошутить и посмеяться;
Зрелость, молодость пропеть;
Видя старость, растеряться,
Подавая нищим «медь».

Подавая, что не жалко,
Что не мучило всерьёз.
Жизнь моя кричит, как галка,
Точно давится от слёз.

2

Струны лиры. Лира участь,
Словно ветер ледяной.
Дочь, счастливая, как случай,
Что не ласкова со мной?

Силу власти, бремя славы,
Угол – всё тебе отдал.
Устилают путь мой травы,
Подаёт герольд сигнал.

Жизни жалкие остатки –
Лишь кольчужный лязг глухой.
– Спи, король мой, сладко-сладко,
Скорбь сложив под головой.


Смерть сиренами поёт...

* * *

Смерть сиренами поёт.
Одиссей меж них плывёт;
Благо, к мачте он привязан,
Хоть уже мутится разум,
Мышцы-медь напряжены –
Но ремни туги, прочны.

Если в море мне случится
Между скал тех проплывать
И затейливые птицы
Станут песни распевать –
Кто меня привяжет к мачте,
Коль не нажил я друзей? –
Вы, враги мои, поплачьте
Над погибелью моей.


Два Брюса

1

Два Брюса

Сыплет пудра с парика –
Брюс смеётся свысока,
Небо подпирая.

Город старчески уснул
В башне Сухаревской гул,
Свечи догорают.

Плачет сгорбленный старик,
Что летуч его двойник,
Что он сам не чищен –

И заброшен, и не мыт...
Царь к тому благоволит,
Что меж тиглей рыщет.

Подворотнями бредёт
Тот ли Брюс или не тот –
Сам и знать не знает.

А другой его зовёт –
Уж который век и год
Вороном летает.

2

День и ночь, и ночь и день
В Сухаревской башне
Брюса старческая тень
Роет тлен бумажный.

В буквы смотрится – и прах
С тишины сдувает;
Пудрой пудрится в веках –
А не пребывает.

Тигли светлые шипят,
Голосят горелки.
Свой магический обряд
Завершают стрелки...

Брюс на доски стелет креп,
Вытянуться хочет...
Только нет и места, где б
Мог сомкнуть он очи.

Без желаний и тревог,
В Глинках на кладбище.
Но заходит за порог
Только ветер нищий.

Гонит ветер вороной
Над Москвой ночною
Тишину, парик седой –
Пудру с тишиною...


Когда смеркается впотьмах...

* * *

Когда смеркается впотьмах
Твоей души – необычайный
Фонарь со светом на руках
В пургу бредёт как будто тайно.

Спеша к тебе – он вдалеке
Всё остаётся и маячит.
И мутный огонёк в руке –
Нет-нет – да за спиною спрячет.

Спасённый рай, обманный свет
Порхает бабочкою снова.

Ещё в сомнении поэт –
А уж творение готово.


Становись за хлебом сухим Господним...

* * *

Становись за хлебом сухим Господним,
За святой светящеюся водой
Посреди берёз, что стоят в исподнем
И плывут Крещенской твоей Москвой.

Эти главы большие, как неба думы, –
Листовое золото в бирюзе.
Ничего не бойся, о смерти думай –
О вратах, которыми входят все.

О вратах, об узких – и о не очень,
О сверкнувшей проруби и воде,
Что вращает время и камень точит,
И течёт из труб ледяных везде.


Сегодня разбилась...

* * *

Сегодня разбилась
старая ёлочная игрушка с Ольховки.
Нитка, продетая через её петлю,
знала прабабушкину катушку;
сама она помнила мой детский восторг
и большие немузыкальные руки отца.
Сегодня она позабыла всё это,
но тончайшие золотые осколки
больно врезались в моё постаревшее
за один миг сердце.


Обрезают, смеясь, к воскресенью вербы...

* * *

Обрезают, смеясь, к воскресенью вербы –
Сероватые котики на ветвях.
Мутноватый, ясный, весенний, первый
День встаёт на семи золотых холмах.

Объезжает ручьи пустотелый ялик,
Ангел серной спичкой желтеет в нём.
Дом мой бедный разбитые окна пялит –
И Елоховской купол блестит огнём.

До свиданья бабуля! Неси просфору,
Раздвигая палочкой облака.
Скоро Праздник встретим, узнаем скоро,
Как дорога до дома скучна, легка...

Свежей вербы нарвём и в корзину сложим
Рядом с ситной булкой, ломтём ржаным.
Мы вполне ещё повстречаться сможем,
С Ним, въезжающим в Иерусалим.


© Все права защищены


Вавилон

Опять пустеет Вавилон
Под голубыми небесами;
Чернеет гнёздами окон,
Смешит соседей голосами.

Здесь, словно совы на полях,
Приподнимают веки годы.
И скарб забыли второпях,
Спеша в Селевкию, народы.

Ещё их тени – на стене,
Хозяевами позабыты.
И всё качаются во сне
Сады, сады Семирамиды...

В увеселительных местах –
Гиены медленные воют;
Аравитян седых в шатрах
Давно ничто не беспокоит.

Стада угнали пастухи,
За тучей кутаясь в овчину...

И умирать мне не с руки –
И жить нельзя наполовину.


Вот и снова, как перст, ты один...

* * *

Вот и снова, как перст, ты один.
Снег роится у запертой двери.
И какой-то седой господин
К винной лавке бредёт сквозь метели.

У него в голове чепуха.
На светящийся круг не взирая,
Важно сыплется с неба труха,
В белом сумраке перегорая.

Здесь похмельная ложь на углу
И трамвайная поступь обмана.
И бредёт господин наяву
В серебристые комья тумана.

Ну а ты остаёшься один,
Человека прохожего вроде,
В тишину незапамятных вин
Уходя, как в столетья уходят.


Моисей, Ковчег Завета

* * *

Моисей, Ковчег Завета;
Манна лёгкая с полей,
И с небес – обмылок света
Там, где трубы журавлей.

И не ангелов над нами
Лики пухлые, крыла.
Просто скиния с дарами
Нас как осень позвала.

Не люблю песков пустыни,
Верблюдов шаткий ход.
Тлеет листик на осине, –
Моисеев свет – ведёт.


Заговорщики

Скорей сюда, сюда скорее!
Пока не бледен лунный свет –
И Капитолий в нём белеет...
А нам, теням, исхода нет.

Как из Египта иудеи –
Так нам из Рима не брести, –
Лишь удлиняясь и бледнея,
Мы век обречены ползти.

Прощенье Цезаря над нами
Искрится факельным огнём,
И мы нелепыми тенями
По миру скорбному ползём.

И язвы колотые, буры,
На нас проклятием легли.
И тщетно сбрасываем шкуры
На перекрестиях земли.


Саския

О Саския! Тебе не встать с колена
Художника и мужа твоего.
Ни жизнь, ни смерть, и ни сама измена
На полотне не смажут ничего.

Тебе не встать, когда окликнут годы,
Когда болезнь окутает, как сон,
Как облако, – когда внесут под своды
Раскрытый гроб для пышных похорон.

Так и лети, вполоборота сидя,
Творенье кисти, ярче полотна, –
Сиди, лети, – пока никто не видит,
Что ты жива, бессмертна и хмельна!


Ты – снег, переходящий в дождь...

* * *

Ты – снег, переходящий в дождь,
Ты – время, ты пространства дрожь,
Зазимье мокрое, слепое...

Давай нажарим мы блинов,
Из кадки загустевших снов
Черпая тесто дрожжевое.

Уж нам с тобой не молодеть.
Ты будешь спать, я буду петь
Над ледяною колыбелью.

Смахну с припухших век твоих
Слезу горячую, как с них
Я ветер смахивал с метелью.


Сны

Странные сны, как всегда, наутро,
Полные красок, живут не мудро;
Светятся, говорят…
Вот африканок на стенах фото,
Вот и жена, а потом и кто-то,
Чьи письмена горят...

Вот и мой брат – не молчит о чём-то,
Мама живая, почти девчонка;
Хвалит его она…
И просыпаюсь от смутной боли;
Льётся тоска по земной юдоли,
Не веселей вина.

Мама уходит. Проходят годы
В утре моём, как часов заводы;
Сонно густеет явь.
Существованье смоле подобно
Вязну в которой, как шмель, беззлобно,
И не пускаясь вплавь.


Платаны белые, столбы...

* * *

Платаны белые, столбы.
Верона (поворот судьбы?) –
К стене балкончик прилепила.

Джульетта в новеньком кино
На зов Ромео – так давно –
Сюда во мраке выходила.

Софитов свет – лицо в луне.
Минувшее являлось мне
Дыханьем, шёпотом – и лютни

Затем порвавшейся струной...
Лепной балкончик надо мной
Висел и в праздники, и в будни.


Уж дураки не угнетают...

* * *

Уж дураки не угнетают –
Дороги больше досаждают;
Пора такая вот пришла.
Всё смотришь под ноги, не глядя
По сторонам, где к зданьям ладит
Огни декабрьская мгла.

А грязи нынче по колено.
И Гоголь, первый во Вселенной
Большой любитель дураков,
Дороги скифские ругает –
И птицу-тройку вспоминает
В жемчужных россыпях снегов.

Но город сер. Куда деваться?
Скорей до службы бы добраться
И обувь мокрую стянуть.
Напялить офисные туфли
И вспомнить в русской печке угли,
И всё уладить как-нибудь.


Навеяно стихотворением С.Пагына Жившей в пустынном и знойном краю

* * *

Тьма Гефсиманская вспыхнула вдруг.
Стража – и факелы рвутся из рук,
Словно несметные птицы.

Кроны тяжёлые озарены.
Люди вскочили и сбросили сны –
Красным окрашены лица.

Сонмы огней обступили Христа.
Вышел Иудушка – тянет уста...
Плещет олива листвою.

Ветра же не было, пламени нет –
Только округлый оливковый свет
Над изумлённой толпою.


Прощайте, крыши, чердаки...

* * *

Прощайте, крыши, чердаки,
Прощай, кубов нагроможденье,
И ты, приятель от сохи,
Далёких лет изобретенье.

Кого не приняли дворы
В свою утробу проходную?
Вот Пан, уставший от игры,
Мусолит дудочку сквозную,

Вот Ной, забросивший ковчег
И поселившийся под крышей,
А вот и брейгелевский снег
Колёса мельничные движет.

И расстилается судьба
Меж дней, как скатерть-самобранка.
И жизнь касается едва
Твоей ладони, как цыганка…

И спит извозчик не хмельной,
И видит сон: его каурый
Устало цокает к пивной,
И двор бредёт за ним понурый.


Пионерский лагерь

Всё на свете, всё на свете
Горн латунный протрубил.
Я над морем не заметил
Душных лагеря могил.

Это хижины в прорехах,
Это в оспинах полы.
Корпус – пущенной для смеха
И ржавеющей – юлы.

Это – чайка на просторе
Над руинами судЕб.
Это – море? Это – море
И ржаной солёный хлеб.

Крошки чёрные катают,
Комья пробуют земли:
Это лагерь отдыхает –
Горн латунный, не труби!


Твоей стреле неумолимой...

* * *

Твоей стреле неумолимой
Я не завидую, мой друг.
Я сердце трогаю любимой –
И лира – мой опасный лук.

Я звук и голос направляю
Туда, где царствую один.
И если сердце разбиваю,
Не так, как грубый паладин.


Три мудреца

Этот пухлый с лица и пузатый,
Этот чёрен, совсем как смола,
Третий худ и вертляв, как игла.

Перьевые подушки заката
Им под головы лягут, едва
Примостятся вокруг верблюды.

Бормотанья, волшба и слова
Сновидений исчезнут под спудом.
А к полудню – в жаровне густой

Мудрецы запылают углями
До темна – и пойдут за звездой,
Той, что встанет потом над яслями.


Желта, как ноздреватый блин...

* * *

Желта, как ноздреватый блин,
Была луна. И я один
Сидел во тьме – но Алигьери
Пришёл, не отпирая двери...
Ночник погас, одна свеча
Чадила, чахла, хохоча.
И я, напитан воском плавким,
Вносил в минувшее поправки.

– Зачем тебе забытый слог?
Он глух, безжизнен, словно Лета.
Я не писать стихов не мог,
Но тенью древнею поэта
Я встречен был – и знаешь ты,
Что было дальше; умолкаю,
И лавр, и дикие цветы
На холм поэзии слагаю.

Пусть веселятся в тишине.
И помня прежнее величье,
Вергилий вновь придёт ко мне,
И улыбнётся Беатриче.


Благое намерение

Он людям вкус хотел привить
(Людей он всех привык любить),
Но вкус не прививался.
И лил он слёзы горячо
За град, за мир, потом ещё...
Но лени вдруг поддался.

Потом совсем в себя ушёл.
Потом ушёл в халата шёлк
И стал жиреть и стынуть.
И, странной воли господин,
В самом себе сидел один –
Ни плюнуть и ни вынуть.

И отражался – так и сяк,
В себе, как в зеркале, чудак,
И строил рожи – что же?
В себе – он вышел на карниз,
И прыгнул с ним какой-то вниз –
И на него похожий.


Петля в уборной – смертный грех

Петля в уборной – смертный грех.
Но, Боже Сильный, что за мука
Смотреть на всё и видеть всех,
В себе не находя ни звука.

И в пустоте сторожевой
Перебирать грехи былого –
И ждать, когда придёт конвой
Из казематов муз и слова.


Снесённый дом

Как будто время истекло –
Дрожит бульдозера стекло;
Бульдозерист в весёлой кепке
Уже глотнувший белой крепкой.

– Давай разравнивать пустырь!
Мотор, читающий Псалтырь,
Вертись на месте погребенья,
Не прекращай молитв и пенья!

Здесь мощи ржавые легли,
А крылья... крылья потекли
В освободившейся пустыне.
Соседи привыкают к сини...

Свой скарб оставили они,
Вот здесь, где я считаю дни
Под рокотание мотора,
И слышу голос: «Скоро... Скоро».


Радио

Часы и года проходили.
И плакал в каморке пустой
Старик – в элегическом стиле –
Склонившись над кружкой пивной.

И так себе сам усмехался –
Как мыши пищат в темноте;
Весёлый старик поднабрался
И музыку слышал везде.

Далёкое радио пело;
На радужных крыльях его
Как будто певица летела,
Далёкая, как божество.

И лил он нетрезвые слёзы,
Тянулся за пивом своим.
И женщина в шапочке с розой –
И радио пело над ним.


Тоска. – И все опять про осень...

* * *

Тоска. – И все опять про осень. –
И рифма «просинь» или «спросим»
Легка, навязчива, глупа.
Зима давно во мне искрится
И к небу прирастает птица,
И примерзает синева.

И в жаркий кобальт фиолета
Давно душа моя одета,
Слепым расписана огнём;
Вихрятся редкие снежинки,
И мне милы зимы ужимки
Сверкающим морозным днём.

И длится мельничная дата
Крупы, измельченной когда-то
Между брабантских жерновов. –
И Рембрандт спит в своей постели,
И всё поют ему метели
О пыльном золоте миров.


Гектор и Андромаха

Прощайте, мои герои,
Осеннего ветра свист!
Пустая лошадка Трои.
И Гектор над ней повис.

Ни звука, ни крыльев взмаха,
Ни храпа его коня.
Колышется Андромаха,
Как лист золотой огня.

И тени в костёр бросает,
И ветер, и жемчуг свой.
И муж из огня качает
Печальною головой.


Дерево с лесенкой из арматуры...

* * *

Дерево с лесенкой из арматуры,
Призрак горбатый ветлы.
Два миннезингера, два трубадура
Смотрят из лиственной мглы.

Осень приходит – и крона редеет;
Прежняя только кора.
Я просыпаюсь, не ведая где я,
Так затянулась игра.

Где-то дудят сумасшедшие дудки,
Возгласы – рядом, вдали.
Дай заглянуть в твои сны на минутку,
Карее око земли.

Спишь ты и видишь ступени и кроны,
Призрак ветлы голубой.
Лесенку, двух трубадуров влюблённых
В шаткой листве – над собой.


Дядя Коля повесил отвес...

* * *

Дядя Коля повесил отвес.
Снег отвесный посыпал с небес.
На трамваи, на шапки, дома,
Словно вспорота в небе сума.

Дядя Коля провёл мастерком –
И простор убелился кругом;
В двух шагах ничего не видать –
Ни сутулость отцову, ни мать...

И ровняет он стену ровней.
Не скользнёт он на землю по ней,
Лёд с глазниц не смахнёт рукавом
На метельном диване своём.


Вязальщица

Женщина любит вязанье.
На протяжении лет
Вяжет она предсказанья,
Звуки, надежду и свет.

Тонкое кружево вяжет;
Радость, заботу, нужду;
Скатерти, пледы и даже
В виде салфетки – звезду.

Дальние, ближние страны
Видят мелькание спиц.
Вяжет она океаны,
Дивных животных и птиц...

Вяжет закаты, рассветы,
Сонное марево дней.

Словно несвязанный, где-то
Плачет ребёнок о ней.


Брызнуть сначала мёртвой, потом живой...

* * *

Брызнуть сначала мёртвой, потом живой –
Озера зыбку потрогать и взять в ладони.
И рассмеяться весело: на водопой
С неба, как листья кружась, слетают кони.

Этот Пегас в яблоках (вспомнишь рай,
Еву, Адама, обвившего древо змея);
Этот как смоль, а этот гнедой, как май;
Этот как снег и Росинанта дряхлее.

Рыцарь, проснись! Панцирь и шлем помят.
Воду лакают из озера чудо-свиньи.
Это песни мои чУдно их окрылят
ДАруют им овса, желудей, ботвиньи.

Рыцарь, вставай! Время твоё пришло:
Чёрный волшебник мельницей в небе кружит.
Долго смотрю сквозь муть я и тру стекло:
Яблоко падает в лужу, плывёт по луже.


Остаёшься один со своими тенями цветными...

* * *

Остаёшься один со своими тенями цветными
На глухом чердаке.
То разбойные шапки, то ясные нимбы над ними
И Распятье в руке.

То глядят из углов, то туманятся сверху и снизу.
И в холодном поту
Вылезаешь в окно и дрожишь, и идёшь по карнизу,
Задевая звезду...

И толпа – за тобою на цыпочках следует тихо.
И у кромки небес
Поглощает тебя – твоё горькое счастье и лихо
С потрохами и без.


Тутовник, весёлая слякоть...

* * *

Тутовник, весёлая слякоть,
Чернёны следы на песке.
Сироп убыванья и мякоть,
Бессмертная крона в тоске –

По ягодам, влажному телу,
Разбитому оземь, по нам,
Бродящим без важного дела
По терпким чужим временам, –

По нашим случайным заботам,
Снующим весёлой пчелой,
Как будто нечаянно кто-то
Напиток разлил голубой.

И в медленном братском паденье
И плюханьем оземь – едва
Нам горнее слышится пенье –
И мы различаем слова.


Иуда и мошна

Вертел Иуда так и сяк мошной,
Что та мартышка у Крылова в басне.
Не знал, что делать с этакой казной.
Мерещилось Иуде место казни,
Хоть не был там и не видал итог
Своей работы... Видел он поток
Горячих тел, стремящихся к Голгофе;
Христа хребет, прогнутый под крестом,
И сатану с отверстым алым ртом,
И самого себя в холодном гробе...
И ужас шевелился, словно нимб
Над головой предателя; Иуда
Вдруг слепнуть стал – и пропасть перед ним
Возникла вдруг неведомо откуда.
Он сделал шаг, взмахнул руками – миг –
Попятился – и к воздуху приник,
Прилип: ни небо, ни земля не взяли...
И плавилось на солнце серебро –
И дьяволы в иудино нутро
Светящуюся жидкость заливали...


Св. Пётр у Райских Врат

У входа в Рай ключами бряцал он.
В бедняцком рубище – не ангельский хитон
На нём являл Господнее веленье:
Всех праведных впускать без промедленья.

За что же рубище – не дорогой хитон?
За то, что трижды отказался он,
Когда спросили: знает ли Иисуса?
Или хитон – излишняя обуза
Тому, кто вечно охраняет вход? –
А ведь различный ходит здесь народ.
Бывает и разбойник, и злодей,
Обидчик вдов и маленьких детей,
Процентщица со льстивыми речами,
Скупой ли рыцарь, чёрный мизантроп,
Прелат, покинувший роскошный гроб –
И мало ль кто? Всем в кущи – до зарезу.
Все давятся, ругаются, визжат...
И Пётр, словно маленьких ребят,
Рукав до локтя – снимет их с оград,
А те отдышатся – и снова лезут...


Летят миры, идут волы...

* * *

Летят миры, идут волы;
Шипят блины и брага бродит...
И мы тревожно-веселы,
Что ничего не происходит.

Тускнеет утро, вечер слеп;
Плоды двоякие смеются.
Для них почти семейный склеп
Твоё фарфоровое блюдце.

И странно нам, что жизнь жива,
Как талый снег, как день вчерашний...
Твоя льняная голова
Всё клонится вперёд, как башня...

2013


Опереться на воздух упругий...

* * *

Опереться на воздух упругий –
Веселеть, кувыркаться и жить.
И сосуд свой скудельный и хрупкий
Наконец-то о землю разбить.

Больше бренный сосуд не скудеет,
Не уходит по капле вино.
И душа, ах – душа молодеет,
Ах! – душа молодеет давно.

Так давно, что себя позабыла
И печётся о горе чужом –
Весела, тяжела, белокрыла
В нескудеющем небе своём.


Вы – оптимист: у Вас есть вера...

Поэту, прилетевшему
из Парижа

* * *

Вы – оптимист: у Вас есть вера
В слова, а я лишь домосед:
Работа – дом – вот две химеры,
Для коих и собора нет.

Увы! Но надо поберечь их;
Хотя раскрыт их хищный клёв –
Ни звука Елисейской речи –
А всё же рубль и дом, и кров...

Когда б с Парижского Собора
Они глядели сверху вниз,
Я б тоже в слог поверил скоро,
Непримиримый оптимист.


От земли оторван...

* * *

От земли оторван,
Ветром седым
В солнечных кронах летаю;
Не сойти бы с ума, мама...
Не сойти бы с ума.


Скоморох

1

Везде – серёжки, гусеничный сор;
Зачёсан тополь ветром на пробор.
Свет золотой; добра и горяча
Красавица и верба, и свеча.

«Весна, весна, как та
Невзрачна и чиста;
Весна, весна пришла,
Свистулек принесла...»

Стареют гусли, старый скоморох.
Он матерится, мочит свой платок.
И не вино тому виной – весна,
Что так чиста, невзрачна и красна.

«Легко весной, весной
Жить с песенкой одной,
На лавочке сидеть,
На гусельках гудеть.»

Упала церковь с головою в пруд.
Блестит. И гроб по берегу несут;
И гроб плывёт в сияющей воде;
Спит скоморох, соломка в бороде...

«Весна, весна, вода;
Есть холм на дне пруда.
Там кладбище шумит,
Листвою шевелит».

2

Спит – солома в бороде.
Не бывать одной беде.
Голосит вдова, как выпь,
Заставляет деток выть.

Был – кузнец
И был шахтёр,
Беглый,
Угольщик
И – вор.
Стал – как облако в воде,
И солома в бороде.

Близко колокол поёт.
Гроб над озером плывёт –
Спит бедова голова.
Бьётся в озере вдова.


Сервантес собирал налоги...

* * *

Сервантес собирал налоги.
Потом и сам попал в тюрьму.
И донкихотовы дороги
Сбежались весело – к нему.

Он взял перо – и рыцарь тощий
И верный Панса на осле –
На камне проступали проще
В слепой острожной полумгле.

Затем его освободили.
Но стал он зреть ещё верней
Кихано в романтичном стиле
И дульсинеевых свиней.

Он населил Испанью слогом;
Он кисть в сраженье потерял.
И больше никаких налогов
Он никогда не собирал.


Художник

За ширмой времени художник молодой
Сидел, глядел на холст чудесный свой.
И сомневался, и бледнел слегка:
«Не может быть... Моя ли то рука,
Мои ли кисти, небо и вино
Смешав, перенесли на полотно
Крестителя слегка смущённый лик –
И шум ручья, где шепчется тростник?
И головой склонённого Христа?
Нет, я б не смог... И совесть не чиста,
И часто зло и боль топлю в вине...
За что Господь даёт такое мне?..»

А вот в пустыне с книгой мой святой
От головы до ног – старик простой;
Его черты грубы, скупы, черны
И вены на ногах оголены...
Не может быть... Моя ли то рука
В святого обратила мужика?..»

Так он сидел; в окошке – зеленя;
И всё шептал: «за что же Бог – меня?..»


Свободный до боли и слова

* * *

Свободный до боли и слова
В утробе твоей горловой,
Ты словно рождаешься снова –
И будто бы даже – живой.

И бедного счастья на грани
И там, где дыхания взвесь –
Ты сердце тревожишь зарене,
Как будто на свете ты есть.

Как будто ты – замысел Божий,
И чудною волей Творца
Ты свет этот чувствуешь кожей
И бледным звучаньем лица.

И всё, что в тебя перелито:
И небо, и голос живой –
Всего лишь до времени скрыто,
Как тайна рожденья – тобой.


Спасибо Куну

Что красен миф – спасибо Куну.
Его лазурный переплёт
К харите трепетной и юной
Воображение зовёт.

И как бы ни было тревожно
Душе, привыкшей к суете, –
Летит с кифарой непреложной
Орфей – к придуманной звезде.

Там слёзы прячет Эвридика,
И небо тянет руки к ним.
И тишина на грани крика
Весь век сопутствует – двоим.


Персефона

В безвоздушье, во тьме безголосой,
Где кидают в огонь антрацит, –
Словно жалобный крик паровоза,
Мой рожок Елисейский гудит.

И огонь, озаряющий темень,
Чтобы только посеять беду, –
Это тоже – пространство и время
В семафорном и вечном аду.

И проходит курьерский, и скорый,
И товарный роняет дрова...
Персефона моя, для которой
И немой – подбираю слова.

И аккорды, как шлак, подбираю,
И лицо моё бледно в огне.
Персефона, моя дорогая...
Поезда, подпевавшие мне...


Что натворил я – сам не знаю...

* * *

Что натворил я – сам не знаю.
Стою и плачу, и смеюсь.
Судьба весёлая такая
Моя – я звуком раздаюсь.

Меня несёт, качая, ветер,
Огонь проходит сквозь меня.
Как я живу на Божьем свете –
Спроси у ветра и огня.


Сад

Говорил Октай и просил Октай:
«Не рубите сад, персик розовый.
Это дед сажал, поливал в жару,
Собирал плоды, продавал плоды».

Не послушали – порубили сад.
«Надо яблони...» – не прижились те.
Захандрил старик – и на третий день
Испустил он дух, словно облачко.

Голосит вдова, сыновья молчат,
Не сурьмят сурьмой жёны век сухих.
Дети бегают босиком, черны:
Дед Октай лежит, простынёй укрыт.

И настала ночь – звёзды с яблоко
С высоты висят, чуть не падают.
Встал Октай, пошёл; сад обходит весь;
Говорит с отцом, с дедом шепчется.

Говорит: пора запрягать арбу,
На базар везти персик розовый;
Собирать пришло время выручку –
Строить дом пора без окон-дверей.


Мамай

На потресканный штакетник,
Ёлка, лей свою смолу –
В янтаре увязнет муха...
Не пройдёт лихой татарин
В избу нянюшки моей.

Не влетит беда на крыльях,
А влетит – под потолком
Ленты шёлковы красавиц,
Ленты, смазанные мёдом,
Тёмной патокой и клеем
Прекратят дотошный зуд.

Не пройти врагу. Держава,
С печкой газовой белёной
С близорукой бабой Ритой,
С тощей газовой плитой –
Даст такой отпор Мамаю,
Что отбросит на столетья
Степь ордынскую назад.

А в Черкизове – гулянья.
Красны девки коромысла
С плеч спустили – вёдра пляшут –
Плещут мёртвою водой,
И живой водою плещут, –
И пошли вприсядку избы
Вместе с небом и садами,
Вместе с ржавым «Москвичом»...

И на облако выходит
Сам Давид и смотрит грозно,
Арфу к тису прислонив.

И бежит Мамай поганый
Через поле, через лапник;
Чёрным бродом он проходит
Ясный пруд Архиерейский,
И становится он рябью,
И становится он зыбью
На которой отразился
Храм Пророка Илии...


В печи – зола, стервятник в сини...

* * *

В печи – зола, стервятник в сини.
На телеграфные столбы,
Крича, снижаются богини
Паденья, мести и судьбы.

Гомер ослеп, в окошко глядя
На жёлтые снопы полей,
И борода его и пряди
Ещё печальней и седей.

Он лиру отложил и плачет –
А сквозь похмельное стекло
Ахейцы в колесницах скачут
И кони дышат тяжело.


Шумякин

1

Нижнюю вселенную приравняй к верхней,
а верхнюю – к серединной.
Не всё так просто, господа,
Не всё так просто...

2

Шумякин проснулся лысым,
А с вечера лёг кудрявым шатеном
Без бороды...
Ночью ему являлся дух.
На нём были длинные одежды
И тёмный куколь.

3

Когда в окне забрезжил рассвет,
Фигурки людей
Стали казаться мягкими и приплюснутыми,
Как лопнувший инжир.

4

Иосиф, осёл упрям, но сегодня
Он сделает всё, что ты ему прикажешь:
Только ничего не говори.

5

Коронованный лучше ожидающего короны.
Тот – выдумщик до фантазёра
И мечтатель до прямого разбойника.

6

Ко мне приходил друг.
На нём был шутовской звенящий колпак;
Две ноги его были упрятаны в большой красный сапог.
А как игрушки играют в людей?


Мерный кувшин разбился...

* * *

И у тебя – крылья, костлявая старость...
Серые, перепончатые, как у летучей мыши.
Повиси ещё вверх ногами: повесели ещё нас!


* * *

Гречанка молодая,
Зачем отразила медь
Твои оливковые глаза,
Смуглые скулы
И кудрявый пучок?


* * *

Мерный кувшин разбился –
Жизнь утекает...
Плачет красавица, слёзы льёт...


* * *

Зелен грецкий орех,
Мягок белый миндаль,
А ты всё прячешь глаза,
Бархат ресниц опуская.


* * *

Ветер подул. Паруса,
Как золотые холмы
На синем просторе.


* * *

Прыгай, Эгей, со скалы!
Бурное море подхватит,
Пенное море возьмёт
Все твои ложные страхи.


Персею

Станете россыпью звёзд
Вы с Андромедой, тогда
Вспомните дудку мою,
В небе ночном помолчите...


Мимо окон

* * *

Потешь меня дудкой своей,
Узловатая старость!
Не медовый дух полевой –
Воздух болотный серный
Выдувай прилежно!

* * *

Гнилушке ночной подобны
Глаза твои, немощь.

* * *

Насупился Путто. Пуста
Верхняя колба часов.

* * *

Красный трамвай – и тот
Засвиристел от стыда.
Вот уже лет пятьдесят
Бабушка за молоком
Мимо окон идёт.


Чугунной лестницей всходили...

* * *

Чугунной лестницей всходили,
Ступив на воздух кружевной.
Свирели тощие идиллий
Тогда свистели надо мной.

Но вырос я – и стали стены,
Узки и низки потолки.
И не свирели, а сирены,
Сомкнули тяжкие гудки.

И кружевной чугун растаял;
Но всё, что воздух растворил, –
Всё – в ремешках твоих сандалий
И шёлке запоздалом крыл...


Как будто щёлкает на арфе...

* * *

Как будто щёлкает на арфе
С небес сошедший царь Давид –
Старик сухой и лучезарный
В саду на косточках стучит.

У яблони одна забота –
Давать и тень, и дикий плод.
Давидовы играют счёты –
И струнка каждая поёт.

Ему под яблоней укромно.
И ветка каждая, склоняясь,
О жизни прибыльной и скромной
Ему поведать собралась.

Считает чёрные копейки,
Рубли, червонцы и нули…
И дальний блеск узкоколейки
Лучи сквозь листья донесли.


То, что когда-то назвали музой

* * *

То, что когда-то назвали музой,
Облаком, светом из забытья –
Снова на плечи мои обузой
Нежно ложится – и весел я.

И угнетён, и принижен чудно,
Странно приближен к самой земле.
Как тебе, девочка, в лире трудной,
Нежной, воздушной, сухой золе?

Я удержу твоё счастье в струнах,
Пусть на минутку, в златой пыли –
Где-то споёт о любви Меджнуна,
Ставшая небом, душа Лейли.


Звоны в небе раскачнулись...

* * *

Звоны в небе раскачнулись
Недалёко от земли.
Глазки детские проснулись;
Две иконы зацвели.

На одной – Христос терновый,
На другой весь сонм святых...
Анна, в спаленку с обновой,
Проходя, перекрестись!

Вот рубашечка из ситца,
Вот – свистулька с петушком.
Анна, надо торопиться:
Муж законно входит в дом...

Вот – шагов его не слышно:
Тень по лестницам скользит...
В тихой спальне душно, пышно
И Серёжа крепко спит.

Вот проснётся, вскрикнет: «мама!»,
Тень приблизится, тиха...
Поцелует воздух Анна –
И – как ветер – далека...

Карий бархат, чёрный локон,
Стук кареты, звон церквей.
Круговерть из лиц и окон...
Анна, душу пожалей!

Пожалей – как не жалела,
Позови – как не звала...
Тени, тени; бархат белый;
Тени, крылья, купола...


Гомер

В струях ветра, в зигзагах света
С бородою летит старик.
Не взяла в свои воды Лета,
И земля отвернула лик.

Лишь простор меж песком и тучей
Приютил, закружил, несёт.
И звенит инструмент певучий,
И неслышно слепой поёт.

О сражениях, кубках, славе.
О морях, где темно от вдов...
И летит он, гоним ветрами,
Словно парусный свет судов.


Пигмалион

Пигмалион с тех самых пор
Всё оживляет Галатею –
Прорезывает нити пор
И родинку кладёт на шею.

И кость слоновая дрожит
В районе сердца от ударов –
И веселей резец бежит
С рукой влюблённою на пару.

А мы по темени стучим
И у виска вселенной крутим,
Пока чудак резцом своим
В кости вырезывает груди.

17 ноября 13

_______________________________
По преданию Пигмалион изваял
Галатею из слоновой кости.


Скачут волны, как кони степные

* * *

Скачут волны, как кони степные,
С золотым седоком на спине.
Навестить бы края золотые,
Вздрогнув чайкой тяжёлой – и мне.

Там, где солнце, кругляк деревянный,
Синь моя б засветилась светло...
Вот корабль Одиссея туманный
В белизну окунает весло...

Вот проходит жена Авраама:
Хлебы, чаша – и ангелы ждут...
Вот – над морем склонённая мама
Наполняет разбитый сосуд.


Ни рук, ни крыл не напрягая...

* * *

Ни рук, ни крыл не напрягая,
Лети, душа, над мостовой!
Смеётся песенка простая –
И «город детства» плачет мой.

И Пьеха щурится, и немо
Волнистый вертится винил.
Лети, моя голубка, в небо,
Не напрягая рук и крыл.

Я сберегу твои наряды
И лампы шёлк, и бархат глаз...
Тебе ни рук, ни крыл не надо,
Лети, голубка – в добрый час!


Ты входишь в сад, где яблони туги...

* * *

Ты входишь в сад, где яблони туги,
Где радуги в траве и жук – в просторе.
А сквозь листву гудят товарняки
И слепит луч, и громыхает море...

Усни, Таврида! сквозь твоё стекло –
Усатый лик, фуражка машиниста.
Усни, усни; ещё душе светло –
Но жизнь прошла
уверенно и быстро.


«Я червь, я – Бог», я каторжанин...

«Я червь, я – Бог», я каторжанин
Высот, которых не найти.
Стремянку дряхлую Державин
Приставил к Млечному Пути. –

Течёт лирическая Званка.
И свежий ворох голубей
Старик гоняет спозаранку
Свистулькой детскою своей.

Он бунт смирял, он пел Фелицу,
Но время стало – и прошло.
И вечность, словно голубица,
Меж звёзд ложится на крыло.


Моей матери

* * *

А в снегопаде – пустота.
Но чёрной лентой перевита,
Порхает каждая звезда,
Танцует каждая харита.

И бледный вздох,
и бедный взмах
Запечатлён, увековечен.
Скажи мне, мама, о словах,
О скомканной, как глина, речи –

Оттуда, молча, навсегда
Напой мне песню мёрзлой глины:
Уже оттаяла вода
В твоей груди наполовину.

* * *

Что вселенная мне неживая:
Сгустки пыли и газа, и лёд? –
Если сердце твоё, остывая,
Колыбельную мне не поёт?

Если руки твои не качают
Задремавшую плоть в пеленах?
И подмёрзшие розы венчают
Свежий холм в бесполезных цветах?

Что мне мир бесконечный, неновый,
Если в кофте домашней простой
Ты лежишь, ты не скажешь ни слова,
И не дрогнет земля над тобой?

* * *

Соль выела глаза беде моей;
И вот – слепа, как ночь пред огнями...
Но чёрного – из стаи лебедей –
Она нашла потухшими глазами.

О, чёрный лебедь, верный лебедь мой,
Плесни крылом – мою беду омой!

Слепцы счастливы, нет для них дорог,
Их ночь ведёт, пути не разбирая.
За них весь мир в сиянье видит Бог –
И лебедей струящаяся стая.

Так потешайся, Брейгель, надо мной,
В глубоком рву беду мою омой!

Подруги

Мимо, мимо проплывайте
(Звёзды ясны и близки),
Друг для друга отпускайте
Знаки – голубем с руки.

Вот Тамара – полумесяц
Золотится на кудрях,
Мама – цвета поднебесья
Пелеринка на плечах,

Неразлучны, недвижимы:
Бархат карий, синий лён...
Проплывайте мимо, мимо
Чудной вырезкой икон.

Очи долу, накрест руки,
Лики вбок наклонены.
Словно не было разлуки,
Сладкой муки тишины.

Сердце

Смутный сон весны страшнее
Застывания зимы.
Мы – под горку сани – с нею,
Булки сахарные мы,

Снежный колокол
и бубен;
И в полёте невзначай
Влагу горькую пригубим
И нальём горячий чай –

В золотой мешочек прямо,
Чтоб залить и стук, и смех
Там, где маленькая мама
Веселилась звонче всех.


Ева

Под грушевым древом укрыться
И вспомнить, как пела в раю
На ветке невзрачная птица
Забавную песню мою.

И Ева со светлым пробором
С земли поднимала плоды,
И карим, и бархатным взором
Смотрела в ручей до звезды.

Из веток корзину сплетала,
Кивая цветами чела –
И мелкие груши кидала,
И крупные груши – клала.

И плавные руки купала,
И гладила кудри ручью.
И птице на ветке внимала –
И слушала песню мою.


Джульетта. Дездемона.

Джульетта. Кормилице

– Не осыпай меня слезами,
Когда в груди застрянет ком,
И вспыхнет ночь перед глазами
За неутешным рукавом.

Склонись, как раньше, надо мною,
Полынью грудь свою натри
И голубиной тишиною
Мой холм печально убери.

Ромео спит, его не надо
Будить в заоблачных краях.
С его душой под сенью сада
Душа встречается моя.

Лепечет, шепчется, целует
Вероны воздух золотой;
Не плачь, кормилица – не всуе
Джульетты тень перед тобой.

Я научилась расставанью:
Любовь прощается легко
И с ядом горького желанья,
И с детства сладким молоком.


Дездемона

– Стоит Венеция, живёт и без меня,
Без белокурой Дездемоны.
И муж мой Мавр, как языки огня,
В меня по-прежнему влюблённый.

Неравный брак равняют небеса.
Любовь и ревность, и утехи......
Турецкий флот по небу разбросал
Свои весёлые доспехи...

Идёт ко дну... Светлейшая из туч
Вмести в себя покой и горе!
И в небесах мой тёмный муж могуч
И странно светел, словно море...

Здесь спит заря и сердце духовых
Стремится вырваться наружу –
И вновь вдохнуть – и звуков заревых
Изведать жизнь и дрожь, и стужу...

Печальный муж, всё в прошлом, всё во сне –
И жизнь задушена не нами;
И неба плоть рождается во мне
Стрижей пролётными звонками...


Джельсомина, тебе не спится?..

* * *

Джельсомина, тебе не спится? –
Всё целует тебя труба?
Цепи рвёт цирковая птица;
Круг арены и синева.

Друг твой выжил пернатый, сильный;
Не подняться ему с земли.
Тарахтит он дорогой пыльной,
Извалявши себя в пыли.

Джельсомина, проснись, отведай
Смоквы жар из прохладных рук,
Чечевичную скорбь победы,
Разрываемой цепи звук.

Джельсомина, на счастье скушай
Плод приплюснутый голубой.
Дунь в трубу: поцелуй – и слушай
Шум смоковницы над собой.


Фанерная ночь

1.

Вот кукушка в оборванном дне
На пружине скорбит обо мне;
Всё «ку-ку», да «ку-ку» – говорит;
Шестерёночный ход шестерит.
Но слабеет во мне тишина,
Не стучит циферблатом стена.

Белокурая девочка спит,
Мама сказочку ей говорит.
И с работы приходит отец,
И приносит куриных сердец
И куриных пупков.
Впопыхах
Спит избушка на курьих ногах.

2

А в том коридоре темно,
И жёлтая лампа одна.
Забито фанерой окно,
В которое вечность видна.

И двери забиты: авось
Никто не пройдёт в коридор,
Пальто не повесит на гвоздь
Вино не прольёт на ковёр.

Никто не преломит хлеба.
Ни мама, ни папа, ни дочь.
В окошко, где вечность жива,
Забита фанерная ночь.

3

Расступитесь, люди и тени!
Это мой нехороший жар.
Прихожу я, встаю из лени –
Но по-прежнему рад мне Шар.

Стал я лучше, пускай не краше –
Постаревшим лицом обрюзг;
В неслучившемся дне заквашен,
А на баке – бубновый туз.

Забродивший от яблок, дикий –
Кисел, сладок мой дух во мне.
Плачу я о шершавом Дике,
Плачет Дик о скулящем мне.


Нет в мире ничего, а есть загадка...

* * *

Нет в мире ничего, а есть загадка
И Сфинкса узкие глаза.
И есть Эдип, и чёрствая облатка,
И золотые небеса.

И небеса моих неверий чудных,
Моих голубок золотых,
И холмы крыш на травах непробудных –
И сонмы ангелов на них.

Но всех светлей твоя святая младость
И тяжесть шёлковой копны,
И бархат глаз, где затлевает радость
Неопалимой Купины.

И бархат глаз, к которым нет возврата,
И лишь огонь, как лик...
И лишь Эдип – и юноша когда-то...
Когда-то – юноша... Старик.


Время пролили на скатерть...

* * *

Время пролили на скатерть.
Было стекло зелено.
Руки дрожали... И Матерь
Божья смотрела в окно.

Липы в очах её кротких –
Липы цветками цвели.
Время шмелиной походкой
Плыло по краю земли.

И, уходящее в тело
Маковок и голубей,
Тише и звонче скудело
В братине смертной своей.


Мелика

1

Козлы запевают и блеют –
Козлы – колокольцем звеня!
А девушки их жалеют –
И колет им стопы стерня.

Распевшимся тварям не в меру
Несут они пойло – и вняв,
Как маки, краснеют, на веру
Козлиные байки приняв.

И блеют невинные хари,
И масляно смотрят на дев.
И бубны сегодня в ударе,
И дудки дудят, задудев.

2

Козлиные бороды спелись
(Шерстинами песни сплелись).
И древний, и греческий мелос
Прославить они собрались.

Но девушки, полные вазы;
Их смуглые руки тверды:
И оберег носят от сглазу –
Из певческой той бороды...

Спасает он, оберег чудный,
Античную девичью стать.
А хор – безбородый и нудный –
Ну что с него девушкам взять?..


По мотивам картины Генри Уоллеса Смерть Чаттертона

За час прилёгши на кровать,
Он и не думал умирать;
Бумажки, склянки в беспорядке
Лежали тут же перед ним.
Белила цинковые, грим:
На лбу ненужный вензель прядки...

И неизвестно до сих пор,
Как умер юноша... Пробор
Сметён... Как стреляная птица,
Свисает дО пола рука;
И недостаток башмака –
И смятый шёлк чулка лоснится.


Одиссея

В жизни смертной, бесприютной
Все пробелы налицо.
Одиссей, морской и трудный,
Отдохни у Калипсо!

Пенелопу одолеют
Женихи за те года.
В море точкою белеет
Чей-то парус иногда...

Пенелопа смотрит в дали,
Кудри ветер теребит.
Помогли её печали:
Ты здоров и не убит.

Как бы прямо из-под Трои
Да, минуя свет – домой?
Хитроумному герою
Стала б родина тюрьмой.

Потому послали боги
Одиссея вкруг земли.
Так и нам нужны тревоги –
Словно в море – корабли.


По картинам Ван Гога

Лёгкий бот с акульим носом –
Прибывают рыбаки.
На рогоже парным бросом
Отдыхают башмаки.

Словно реи, словно мачты,
Голенища и шнурки;
Не жалел гвоздей башмачник
На литые каблуки.

Кожи время не жалело,
Не боялась тленья тьма.
Рыбаки теперь без дела
И без света их дома.

Бродят тучи, бродят вдовы,
Очи застя рукавом.

Эти ветхие обновы,
Эти души босиком.


Сидит юродивый в веригах

Под вп-ем картины В. Сурикова Боярыня Морозова

Сидит юродивый в веригах –
Босые ноги на снегу.
Боярыня с белёсым ликом
И с глазом, пущенным в толпу.

Кладут поклоны поясные,
Малец за дровнями бежит.
И прячет в бороды Россия
Свой страх окладистый и стыд.

И слёзы, и усмешку прячет,
Торчит секирою стрельца
И вздрагивает, словно кляча,
Тащась под звоны бубенца.

Василий Тредиаковский

Там двери, словно звери,
Ругаются, скрипят.
Там всякому поверят
И каждому простят.

Там купол бьёт удары
И речь его туга.
Бредёт пиита старый
Домой из кабака.

Бобровым полушубком
Исподнее прикрыл.
И сладко, и не жутко
Среди родных могил.

Василий Тредьяковский,
А битая спина...
Там песенка и поступь
У всех одна, одна.


Трепет бабочки, бабочкин шёлк

* * *

Трепет бабочки, бабочкин шёлк;
Золотого цветка наважденье.
В багровеющий бархат ушёл
Луч небесный, слепой от рожденья.

Это ль ангел без звука трубы,
Без крыла, без горенья, без лика?
Или столбик пыльцовый судьбы,
Иль озноб материнского крика?

Человека ли, птицы, цветка
Умиранье, зачатье, рожденье? –
Повторенье вселенной, пока
Выдувается стихотворенье?

Из моих тростниковых пустот,
Из груди, распираемой словом,
Где цветок, словно солнце встаёт –
Словно свет начинается снова.


Проржавленный старый путеец...

* * *

Проржавленный старый путеец,
Поведай своим молотком
Про рельсы, колёса – и мельниц
Пшеничный заоблачный дом –

Простор васильковый, лукошко,
В котором и лето, и стук,
И небо, и старая плошка,
И роба – твой верный сюртук.

Ты сам превратился в другого
Путейца – небесных путей.
И птица, как крепкое слово,
Засела в гортани твоей.


Баженов

Кто отличит добро от зла
В века ушедших начинаний?
Над снегом виснут купола,
За пеленой не видно зданий.

И даже вечный пешеход,
Спеша подобно Агасферу,
Свою эпоху не найдёт
И примет чуждую на веру.

О, эти зданья внесены
В Россию мощною Европой.
Опять Баженов видит сны,
Опять скорбит при двери гроба.

И вновь счастливый Казаков
С листа фантомы воплощает,
И в камень царственных снегов
Москву-царевну облачает.

Зачем же в снежной пелене,
Порой морозной, небывалой
Под треуголкой взгляд усталый
Под вечер ясно виден мне?


Вино и бутылочный бой

* * *

Вино и бутылочный бой
Зачем-то ушедшей эпохи.
И мы расстаёмся с тобой,
Сизарь, подбирающий крохи.

Старуха привыкла молчать
И шамкает что-то по-птичьи.
И сжал Михаил рукоять,
Своё подтверждая величье.

Собор осеняя крестом,
Спаситель плывёт облаками.
А рынок шуршит кошельком
И ярко расцвечен дарами.

И воздух лучист, как вино,
И липы смеются, как свечи…
И будто Архангел давно
Затёрся в толпе человечьей.


Чистый лист

Чистый лист невыносим,
Чистый лист, как Хиросим…

Надобно его испачкать,
Надо б измарать его,

Хиросима моего.


Вступает альт в органный лепет...

* * *

Вступает альт в органный лепет;
Смеётся, держится, плывёт.
И к вышине балкончик лепит
Оркестра камерный полёт.

Его, как ласточку прибило
К скале; и мы раскрыли рты.
А он летает, серпокрылый,
И не боится высоты.


Зимнее солнце

30 декабря 2013 года

Зима без снега; скоро Рождество
Засветит лампы и затеплит свечи.
И звёздочка молчальным рукавом
Взмахнёт,
Отрёт слезу по-человечьи.

Придёт и встанет
Над седым гумном,
Над решетом, над сутолокой белой,
И вновь взмахнёт охранным рукавом,
И запоёт, одна на свете целом.

И плач младенчика,
И колокольцев плач –
Пройдёт миры и прутья, и препоны.
И сонм волхвов, и ослик, и палач
Склонятся тихо к матери на лоно:

Земля уснёт
Без снов и без забот;
Удержит небо ясное знаменье.
И всё вокруг узнает и поймёт –
Печаль, любовь
И долгое терпенье.


* * *

Ворон дуделки и пищалки,
Деревьев голые миры.
И вспомнятся Голгофы галки
И снег, умерший до поры.

И наледь сонная, и пруда
Рогатый раковинный лёд.
И та затмения минута,
Что к вечной ясности ведёт.


* * *

Да, Рождество,
без снега Рождество.
В сети деревьев – в решете и сите.
И вы помола крупного его
муку
в себе, как таинство, несите.

Не торопитесь – будет вам дано
вперёд заслуг; молитвы не твердите,
чтоб завертелось дней веретено
без важных дат, без памятных событий.

Но приходите все – над вами длань
Того, кто в яслях
звучных и овечьих
вдруг закричал
в серебряную рань
И в немоту страданий человечьих.


* * *

Когда рука записывать велит
Ещё не ведомые строки,
И праздный ум, как старый инвалид,
И разум – как старик глубокий, –

Весёлый луч, гремучая струя,
Роясь, на вас, как дождь Зевесов, сходит,
И в тишине святого забытья
Душа бессмертной музыкой исходит.

Смотри, смотри – на крыльях перьевых,
На белых крыльях, над яслями
Звезда стоит; и смертный волхв притих,
Слегка склонившись над Дарами.


* * *

Змеи позёмок,
как змеи пустынь.

Время моё, не ожгись, не остынь.
В трубном сиянье –
в пути, без пути –
Угол, очаг
и ночник свой найди.

Угол, очаг –
и вневременный кров;
Крики овчарни,
мычанье коров.

В небе – журавль,
синица в руках.
Мать;
и младенчик
в тугих пеленах.



Зимнее солнце

1

Светило белое и низкое зимы,
Когда твой лик проглянет к нам из тьмы
Бесснежья дикого, беспамятства ветвей,
Из серебра и платины твоей?

Тебе навстречу – речи и стихи,
И смех, и лёд притихнувшей реки,
И грай ворон, и ворох голубей,
Окормленных простылостью твоей.

Светило скользкое, по времени скользи
На всех парах; у вечности в горсти
Ты факел стелющий угаснувших миров –
И темноты сияющий покров.

2

А было время, в Вифлеем звездой
Ты заходило на ночной постой.
Глядело сверху, серебрясь, на хлев;
Потом ушло, сиянье заперев.

А там внизу – огни и суета;
А там иная вспыхнула Звезда.


* * *

Хоть не Вергилий я и не Эсхил,
Но тогу строгую мне лира предписала.
И всё, во что я верил и любил,
В шутейном мне обличии предстало.

Вот – Моцарт-бог, вот рыцарь без копья,
Двор без кола, без времени застава –
И серый снег, и молодость моя,
Что так темно и быстро промелькала…

Вот мой притвор и хор, где дирижёр –
Корявый жест; вот смертные пределы.
И я вхожу в разрушенный простор
И в серый снег, и в свет смертельно белый.


Театрик на колёсах

* * *

Театрик на колёсах –
Мой он и не мой.
Спит Пьеро белёсый,
Спит Макбет седой.

Словно Стикса воды,
Полночь пьёт Сократ;
Спят мои заботы
И болезни спят...

Очень тихо в мире.
И по чьей вине –
Стороны четыре
Сходятся во мне?


Привокзальная ода

Привокзальная ода плывёт
К центру мира с туманных окраин.
Чердаков отуманенный гнёт
Вороньём-проводами ограен.

И вокзальный всевидящий Царь
Принимает тележную оду.
И главу поднимает фонарь,
Выпуская огонь на свободу.

Полусумерки тихо легли;
Раздаётся свисток на Голгофе.
По сигналу – с платформой земли
Тепловозы становятся вровень.

И железной душой замерев,
И гудки под одеждами пряча,
Тиховейно мурлычут напев,
Наподобие скорбного плача.

Эта сонная ода плывёт...
Смотрит Царь всепрощающим оком.
И людей неизбывный поток
Всё шумит в отрешенье высоком...


Алигьери смотрел на Угли...

* * *

Алигьери смотрел на Угли.
И в каком-то нелепом сне
Чьи-то тени росли и пухли,
И потягивались на стене...

И луна в переплёт глядела;
И сквозь яркую прорезь сна
Пролезали – душа и тело,
И теорба была слышна...

О, Вергилий, творенье света –
И дневной, и кромешной тьмы,
По волнам невесомой Леты
Будем в лодке качаться мы...

Будут стоны и будут тени,
Лязг зубовный и красный смех...
О, Вергилий, как лист осенний,
С нас слетает и страх, и грех...

И вступив в хоровод с тенями,
Словно листья, летаем мы
Над осенними над полями –
Золотыми кругами тьмы...


Стекольщик

Рассеяны, нелепы, неуклюжи
Сквозные образы, дверные скрипы стужи.
И стёкла красные с утра застал мороз,
Когда стекольщик плоский ящик нёс.

И с этих пор я сам вставляю стёкла –
Вхожу во двор, разрушенный и блёклый,
Где у окон, как у цыгана, глаз –
Чернеет, светит, лыбится на вас...

Вставляю сны в израненные рамы;
Вставляю стёкла и латаю раны;
Асфальтом жирным улицу мощу –
И пар вдыхать, как фимиам, хочу...

И в этих снах стекольщик мой морозный
Идёт-бредёт – и снег искрится звёздный –
Под сапогом вселенная хрустит...
– Привет!..
– Привет, – стекольщик говорит.


Сам-хе-хе

В странном цирке без манежа,
Без каната в потолке –
Сам себой живёт невежа –
Старый клоун Сам-хе-хе.

Где актёры, верблЮды?
Почему без сна один
Бродит Сам-хе-хе повсюду,
Не щадя своих седин?

Странный клоун, в чём разгадка?
Лишь подует ветерок –
На софиты акробатка
Вдруг летит, как мотылёк…

И жонглёр пускает кольца;
И на розовом песке –
Люди, пони, колокольцы –
И счастливый Сам-хе-хе!


Кочегары

Выросли тополи тут,
В горклой земельке у речки…
Два кочегара растут
Прямо из бабкиной печки.

Дремлет она на ходу;
Вечер за рамой горбатый…
Два кочегара в бреду
Уголь кладут на лопаты.

Только вот медлят швырнуть:
Жалко старушкиной каши…
– Наш тяжелёхонек путь…
– Жизня неcкладная наша!..


Истлеет лавр, померкнет Алигьери...

* * *

Истлеет лавр, померкнет Алигьери –
Так ягод не сорвав с него...
И всё во сне... И маленькая пери,
И шум Флоренции его...

И шум, и свет, и золотые трубы,
И радуги дуга...
Давид с пращой... И Беатриче губы –
Сапфир и жемчуга...

И ввинчиваясь в камни, как в пространство,
Печальный дух, смятенный дух –
Мой проводник! – я в коридоры странствий
Вхожу, не напрягая слух...

И вижу танец – с жаркими очами,
С руками хладными теней;
О, Беатриче, яркими ночами
Я тосковал о ней!

И пел, и звал по имени – и плыли,
И уплывали от огня
Угли моей Флоренции... Вергилий,
Вот круг – теперь веди меня...


Где пути, ржавея, встали...

* * *

Где пути, ржавея, встали
И увязли в лопухе, –
Ходит мёртвая в вуали
Анна в скорби и тоске.

Паровоз ненастоящий
Из трубы пускает дым.
И брести по рельсам спящей
Анне жутко перед ним.

Анна вскрикнет и проснётся –
Перейдёт в соседний сон.
Глупо карлик улыбнётся,
Молча спрыгнет под вагон…

Анна, Анна, передумай,
На перроне подожди!
Паровоз свистит угрюмый
С жаркой топкою в груди…

– Поздно мне бояться ада:
Ад чадил мне на земле…
Паровоз проходит рядом;
Свет и станция во мгле…


Старьёвщик

Заглянешь в колодец двора,
А там – неумытый и важный,
Старьёвщик похмельный с утра –
Басит высоко и протяжно.

Выносят ему воротник,
Каракуль потёртый, корыто,
Вязанку растрёпанных книг
И глобус, и ржавое сито...

Несут и приносят дары,
Как будто бы смирну и злато...
И пухнут мешки до поры,
Струившейся светом когда-то...

Нагружен, доволен судьбой
Старьёвщик, а всё ещё просит...
И двор он уносит с собой,
И век он с собою уносит.


© Все права защищены


Точильщик

Искрят и скрежещут точила.
Под домом кирпичным во сне
Не спит центробежная сила –
И сыплются искры во мне...

Точильщик, запойный сермяга,
Он ножницы точит, ножи.
И горько-весёлая влага
В очах флибустьерских дрожит.

А улица – с липовым мёдом
И с ромовым привкусом дня...
Присел отдохнуть от работы
Пират – и глядит на меня.

– Ну что тебе рупь для запоя?
Вставай, уж полвека прошло.
– Ножи – это дело другое...
Ножи не отменит никто!


И когда я уйду непроторенным днём...

* * *

И когда я уйду непроторенным днём,
Будут слепо мигать фонари,
Будут лампочки вспыхивать в сердце моём;
Только стёкла от слёз оботри.

Всё по-старому, всё на привычных местах:
Книжный шкаф, небеса, табурет.
И дождями давящийся город в глазах
Человека, которого нет.

И теперь лишь подумай, пойми, разберись,
Чья в окне усмехнётся судьба...
И огнями забрезжит дождливая высь,
Неутешная наша вдова.


Вместе с каменной грудой руин...

* * *

Вместе с каменной грудой руин,
Кирпичей, штукатурки, проводки –
Всё ушло; он остался один
В невесомой сутулой походке.

Снился полдень прозрачный ему,
Снилась липа – и на табурете
Старичок, увидавший хурму
В непорочном таинственном свете....

В первый раз улыбнулся, потёр
Незнакомку набитой ладонью...
И ковшом покачнулся простор
Меж разрушенной явью и сонью...


От лазоревых слов, корешков и трав...

* * *

От лазоревых слов, корешков и трав
стал я весел, осень, и стал лукав;
ствол корявый – как будто бы он не мой, –
и не тополь с редеющей я листвой.

Много неба и света сквозит во мне,
много звонких жучков-паучков – но нет
золотого клейкого вещества,
только ветки голые в рукавах.

Только всплески, взмахи тяжёлых рук,
да с повисшей пуговицей сюртук.


Стихи, написанные для театра Золотая Тыква

Два сопрано

По улицам Сицилии
Бродил кастрат Сесилио;
В мужской был, впрочем, силе он,
Хоть оскоплён был в срок.
Имел жену красавицу
И аппетитом славился,
И многим доннам нравился
Сесильо-кошелёк.

А на углу пиццерии
Стоял сухой, как дерево,
И важный, как империя,
Скопец Иероним.
Был родом издалёка он –
И голосом высоким он
Фальшивил, как Пиноккио;
Да бог и с тем – и с ним!..


Лиман

Солнце в зеркале прогоркло –
Лодок лежбище на нём.
Отрывается моторка
И уходит под винтом.

Пританцовывает чинно;
Носик вздёрнутый слегка...
Ой ты, малая путина
Отставного казака.

Не тарань, не верхоплавка
И не жирная чехонь,
А в станице встретит Клавка –
Керосиновый огонь!


Парадокс Ван дер Хаха или вынужденное новаторство

С загорелой лысиной,
С сединой, как сахар,
Был Иосиф писан
Кистью Ван дер Хаха.

Собрались зеваки,
Как в дурном портрете –
Тоже Ван дер Хахи –
С кистью и в берете.

И в надменной позе
Каждый – так смотрели,
Что метнул Иосиф
Молот в самом деле.

То-то на картинах
С этих пор голландцев –
Мельницы, плотины,
Драки оборванцев.


Немецкий клавесин

В нелепой каморке играл клавесин,
Горела свеча, оплывая.
А Генрих фон Циммерманзингермерлинг
Жал клавиши, не уставая.

В нелепой каморке умолк клавесин
И муж погрузился в перины.
А фрау фон Циммерманзингермерлинг
Тогда подошла к клавесину.

Со швейной машинкою схож он вполне,
Для фрау не новость педали! –
И Циммерманзингермерлинга во сне,
Массивные серьги приплавив к струне,
Немецкие черти хлестали...


Как во Речи Посполитой

Как во Речи Посполитой
Собиралися на брань
Яцек Ржавое Корыто
И хмельной Мечислав Хань.

Богу Яцек помолился,
Натянул жупан – но вот
Завсегда хмельной Мечислав
Чарку матовой несёт.

Не спеша к усам подносит,
Не дыша вливает в рот...
Елку видит: «крестоносец!» –
Так макушку и сечёт!


Бороды

Из-за леса, из-за яра,
Улыбаяся в усы,
Резать бороды боярам
Алексеев едет сын.

– Что ты, Пётр Алексеич,
Веселишься, аки лев?
Резать бороды новее,
Если бороды – у дев...

– Где ж ты видел, окаянный,
Красну девку в бороде?!
– Видел, вот те крест, голландку,
Видел немку в слободе.

Вроде зубы подвязала...
А голландка – Спасе с ней!..
– Подождут бояре мало;
Поворачивай коней!


Маха и Гойя

Повстречалась маха Гойе.
Смотрит Гойя: что такое? –
Пояс, рюши и жабо,
Да и больше ничего...

Что дивишься, лупоглазый?
Махи не видал ни разу
Обнажённой, в неглиже –
До и после – и уже?..

Распалился углем Гойя.
Что же, дело молодое!
Не под силу слабый пол –
Кисти веером на стол.

Ну а та манит к постели;
Очи сливами созрели,
Волосом витым черна,
Голосом грудным струнна...

Почесал затылок Гойя,
Кисти с красками собрал
И из махина покоя
Без оглядки побежал...


Дон Кихот

Как быстро проходят годы!
Бородка моя тоща.
Под вывеской «Вина - воды»
Всему говорить «прощай»...

Тебя и осла с собою
Возьму, мой слуга – не раб.
И вместе нас будет – трое;
Не пьёт Росинант– ослаб...

По сопкам и через горы
Проляжет наш путь быстрей –
В тавернах бы разговоры
За кружкой, бурдюк – полней!

А бедная Дульсинея,
Крестьянка – что делать с ней! –
Своих подарю свиней я,
Своих подарю свиней...

И подвигами изранен,
В наследственный дом вернусь,
О, жёрнов чужих страданий!
О, лопастей-крыльев грусть! –

Приду и в перины лягу
Забыться, заснуть, прозреть...
И соком горячих ягод
Остывшую грудь согреть.


Санчо Панса

Берегись, ослы и люди!
Запирая «ховер» свой,
Санчо Панса лампы крутит
Во квартирах на Тверской.

Этой сталинской проводке
Нет конца во все века.
Узнаёте по походке
Made in China ишака?

Санчо Панса, слезь со стула,
Брось разъёмы, брось припой:
Даже свиньи из-под Тулы
Позабыли облик твой.

А жена? а дон Кихано,
Что под вывеской «Вино»
И не трезвый, и не пьяный, –
А ружейник всё равно.


Весёлый Роджер

Роджер, весёлый Роджер,
Песенку Мери спой!
Качался весёлый Роджер,
Шатался и шёл домой.

И Мери его на пороге
Встречала – и в оборот!
Подкашивались ноги,
Но Роджер пел – и поёт.

Поёт, на ветру качаясь,
Весёлую песню он.
А Мери ему: «мой Роджер!» –
Из стаи кричит ворон.


Дон Родриго

Меж непрожитых времён,
В непонятном веке
Ехал с рыцарем дракон
На одной телеге.

– Не идальго и не Сид,
Я простой Родриго.
А в ответ дракон молчит
И вздыхает тихо.

– Сдам тебя я королю –
Чем он мне заплатит?..
Снимет голову твою
И на кол посадит.

Я простой испанский дон,
Бедный граф Родриго.
Улыбается дракон
И вздыхает тихо…


* * *

Придите все – артисты и герои –
Чей знак добро, и вы – с частичкой «не»…
И всех единым ветром я укрою,
И всем позволю царствовать во мне.

Скупой и нищий,
скучный и весёлый,
король и шут,
и Голос над толпой…

И я отдам вам вольные глаголы
и полукруг
арены голубой.


Это ничто иное...

* * *

Это ничто иное,
Это, дружок, года...
Страх, непокой покоя,
Горестей – не беда.

Ветер в кармане, счастья
Вдавленный в глину след.
Дома тебе – ненастье,
Лампы и тёмный свет...

Данте-младенец ягод
С лавра достать не мог...
Годы придут и лягут,
И замолчат у ног.

Жар и озноб... и птичье
Что-то в больших глазах, –
«Бедная Беатриче,
Бедная Беатриче...»
Время уходит... Ах!


Смуглое снится Распятье...

* * *

Смуглое снится Распятье,
Сердце – лампадки огонь,
Шумные ворохи платьев
Женщин – и стражника конь.

Сердце, сосудик кровавый,
Что ты мерцаешь, молчишь?
Странно мне, страшно мне, право,
Что ты во сне догоришь...

В осень проснусь я глухую,
Ветер ударит в щеку.
Молча подставлю другую –
Веки слезой обожгу.


Ниоба

1

Се Аполлон. Не грусти, твои дети, Ниоба,
Сонной пучиной охвачены, смертью слепой;
Стрелы им будут занозами жизни обещанной:
Тысячелетья пройдут, но да сбудется сон!
Падает смоква; шуршанье в листве... Не заметила:
Вот обступили тебя твои детки, молчат.
Здесь же, в Раю, по неведомым правилам, истинно:
Радость меж вами шумит, розовеет миндаль.
Камень потрескался – плоть обнажив – и осыпался.
Нет в тебе гордости больше... Детей обними.

2

Много ржи покосила война.
На войну провожала Ниоба.
Сыновей – что вкусили сполна
Соль и глину посмертного гроба.

Не осталось в живых и родни.
Пали дочери, горькие травы.
Закопчённые трубы одни.
Да над балками пляшут огни,
На Ниобу взирая лукаво.

...............................

Не смотри на хоромы, на двор,
Где «монахи» ютились когда-то.
Корабли затопили Босфор;
Треуголку приносит Геката...

Сквозь булыжник пробилась полынь,
Пересохло у амфоры в горле...
Черепичную горькую синь
Аполлоновы стрелы подпёрли...

3

...И бегут, и бегут врассыпную
Очумелые воины тьмы.
Но во дворике мать не ликует,
Улыбается, вроде луны...

Из корыта повылезла пена –
Руки старые трут тишину.
И Ниоба – одна во вселенной;
Разве Бог не утешит – одну?..


Покажи, Николка, язык рябой...

* * *

Покажи, Николка, язык рябой,
Подуди на дудке – и Бог с тобой!
Съешь ржаные крошки, попей воды,
Ледяной и талой – такой, как ты.

А прибудет кесарь – так ты ему:
Мол, заснеженный Вифлеем в дыму;
Льётся кровь ягнят, источая жар;
Углич, сено, хлев да пастуший пар...

И приходит тихо всему конец...
С Богородицей мёрзлый твой образец –
Как алтынный, в сухой пятерне зажат:

– Крикни, ирод, зарезать своих ягнят!..


Ты ответь, Николка, мне: что босой?..

* * *

Ты ответь, Николка, мне: что босой?:
На дворе бело, на Москве – мороз...
В бородёнке – сор; свищет снег косой;
Весь сверкающим инеем ты оброс...

Весь в колючках инея, как репья;
За заставою снежной хоть глаз коли;
Возле храма топчется жизнь твоя,
И дудят тепловозики за рубли.

За рублёвики да за вороний грай,
За потешный лисий твой воротник.
За копеечку с гаком ползёт трамвай.
Покажи, Николка, ему язык!..


Осень в Приморье

1

Уже туманится закат
И свитер парка вяжет грубый.
И огоньки судов стоят,
И лодки – влажные, как губы.

И сухогрузу знать дано,
О чём бы мы ни говорили.
И волн шумит веретено,
Челночной уступая силе…

2

Бухта Стеклянная

Стекло обточено волной,
Как сон, бесшумного прибоя.
А в небе – ветер голубой
И в море – солнце голубое.

Кусочки битого стекла,
Цветное счастье под ногами, –
Где даже вечность истекла
Печалью, нежностью, стихами…

3

Шуми, летейская водица,
Плывите, рёбра облаков,
Кричи, надорванная птица
Моих наветренных стихов.

Ещё не раз под небесами
О вас я вспомню про себя
И сладкими зальюсь слезами,
Смеясь и плача, и любя…

4

Дорога, дорога, дорога,
Чугунная поступь души,
Колёсная память… Немного
Помедли, устань, не спеши…

В тугую свою паутину
Паук зазывает трубой;
Высот наглотавшись, дрезина
Рыдает рыбацкой вдовой.

Чугунное время рыдает,
Меж сопок и смертных путин;
И дизеля струйка витает
Над ними, как ангел один…

5

Осень в Приморье

Чавыча отошла,
ну а камбалу черпай ковшами
в рыбной лавке, где с нами
торговка груба.
А солдатик на лодке плывёт –
и дымит над волнами
недалёкая быль,
небывалая осень-труба.

Обнимает залив –
всё, что поздними днями отнято,
и смыкает клешни;
и уже не за совесть – за страх –
не палит ружьецо
в оловянное сердце заката,
а глотает сима
мой развенчанный мир на крюках...

6

На приморском рынке

На сияющем осенью рынке,
Купол неба засыпан листвой.
Распыли мою быль по пылинке
И по брызгам разбрызгай прибой!

Не у пристани, не у причала –
У торговых рядов на виду
Ты начни свою песню сначала –
И на зов тишины я приду –

Раскрывающей жабры и зевы
Жадных рыб на унылых лотках,
Где палатки – и справа, и слева –
Словно шхуны у моря в руках.

7

Лампочки на мачтах – корабли,
Божьей волей розовые шхуны,
Почему в закат вы не ушли
И дрожите на краю лагуны?

Не стремитесь в море-океан...
Вот и я, пронизан небом красным,
Не спешу в сочащийся туман
Из груди волнистой и атласной...

Я, как вы, забвенья не боюсь,
Но приятна слава мне земная,
Что б мой голос знали наизусть –
Та лагуна, эта – и другая...

8

Для тех, кто знает цену слову,
Рогатых раковин коралл,
Я выбрал море за основу
И рёбра неба расписал.

Пришёл и лёг к нему на спину –
И Океан, как ржавый кит,
Унёс меня наполовину
Из снов, где снится и саднит…

Другая часть меня – взроптала;
И пробуждаясь в бытиё,
Иное небо расписала,
Воспела море – не моё…



Голос

Тишина, чернота в перепонках
Золотого сентябрьского дня.
Чей-то голос проходит сторонкой
И совсем не глядит на меня.

Хоть разжал бы упрямые губы!
Только всё бы ему на верхах
Усмехаться в небесные трубы
И в забытых гудеть проводах...

И в дому, по кривому паркету
Сквозняками шуметь-не шуметь.
И затихнуть, и съёжиться где-то –
И докучную песню запеть.


Пастух

Иоаким возвращается к пастухам.
Ну а ты возвратился к своим стихам –
К повзрослевшим, приёмным, чужим, родным,
Словно овцы – завИтым и золотым.

И приходит к тебе твой хмельной пастух,
И играет на дудке, мыча – и вслух;
Он, как эти просторы – кремнист и нем,
И готов сейчас воспарить над всем...

Над овечьим стадом твоих седин,
Над оливой, над плоской... Один? – Один...
Он привык животных в уме считать,
Колокольцы слушать, перебирать...

Он один из тех, Иоаким к кому
Возвратился в хлев, снял с плеча суму...


Гастроли передвижного театра «Золотая Тыква»

Первое предисловие к выступлению «Золотой Тыквы»

Помните, как Золушкина тыква
Превращается в карету? – Кучер
Важная надушенная крыса.
Из злачёных ящерок – в ливреях
Слуги и форейторы выходят.
Мыши вдруг становятся конями
Серой масти в яблоках – вот театр!..
«Золотая Тыква» назовём
Эту балаганную карету,
Этих раскрасневшихся актёров –
От жары, от склок и монологов,
Обращённых к небу ли, к дороге?..

Второе предисловие к выступлению «Золотой Тыквы»

Со стенки снимем маски две немые –
С улыбкой, наподобие гримасы –
Одна; другая – скорбная и рот
Растянут неестественно... Предложим
Актёрам тут же в тоги облачиться,
Надеть котурны или босиком
Начать играть... И зрителей толпа
Рассядется глубоким полукругом...




Шмель

/трагедия в одном действии/

Действующие лица

Шмель
Сократ
Изготовитель яда

Действие первое.

Сцена первая

Шмель

К оврагу спешно я лечу теперь;
Там нынче утром расцвела цикута.
Хочу в веках остаться я – и прежде,
Чем до гола растенье оборвут
И приготовят зелье для упрямца, –
Хочу успеть пыльцу собрать с соцветий…

(улетает)

Сцена вторая

Изготовитель яда

Возьми, Сократ, и выпей эту чашу!
То лучший, первосортный яд, свежайший,
Из только что отобранных цветков
Цикуты зонтичной…

Сократ

Не дважды
Я чашу эту поднесу к губам:
Лишь только раз возможно насладиться
Напитком этим…

(берёт чашу и выпивает)

Но теперь усну я…
Скажи царю, что больше нет Сократа,
Что он уснул и спит – сей мир безумный
Его не манит даже в сновиденьях…

(засыпает)

Сцена третья

(Утро. Сократ просыпается от гудения шмеля,
влетевшего в темницу)

Сократ

Как, снова свет?! Зачем не умер я?!
Зачем не сжёг напиток ядовитый
Мой бедный мозг?!..

Шмель (в сторону)

Затем, что я вчерась
Собрал пыльцу – всю до пылинки...

(падает)

Сократ



(умирает)

Шмель

Ах!
Прости: не всю…Теперь я просто пыль
Без имени – и сумрачный Аид
Прекрасный голос мой и все дела
Мои поглотит…

(Засыпает)

Занавес.





Сальери и Тень

/Трагедия в одном действии/.

Действующие лица:

Моцарт
Сальери
Тень создателя Ватикана

Действие первое.

Сцена первая.

Трактир. В углу за занавесью прячется
Тень создателя Ватикана.

Моцарт

(навеселе)

Ах, нынче утром я играл с детьми
И заигрался… Между тем, пропал
Мой реквием… Его похитил, верно,
Мой чёрный человек… И с этих пор
Покоя нет мне, где б ни находился:
В трактире ли, на улице иль в бане –
Всё видится мне чёрный человек
Под мышкою с моею партитурой…
Ну посуди, Антонио, к добру ли
Виденья эти?.. Может, Смерть сама
Ко мне сегодня в гости заходила?

(сильно навеселе)

И злую шутку разыграв со мной,
Не заплатила мне… Иль прав был Пушкин,
Небрежно бросив фразу: «воровство
И гений несовместны»?..

(совсем весело)

О, Сальери,
Ни ноты я не помню наизусть...

Сальери

Так выпьем, Моцарт! Дар моей Изоры
В твоём фужере… Скоро ты заснёшь.

(К столу подходит невидимая тень создателя Ватикана
и меняет местами бокалы.)

(пьют)

Как хорошо! Как будто член гниющий
Отсек мне лекарь; словно Ватикана
Создатель был завистливым убийцей…

(Смотрит внимательно в зрачки выпившему вино Моцарту.
Моцарт засыпает)

А если не был??.. Горе мне тогда:
Ты, зависть – бес, но трижды бес – сомненье!
И липкий страх!..

(отлепляет пальцы от бокала из-под сладкого вина)

И ужас бренной жизни…
О, Моцарт, больше во сто крат теперь
Тебе завидую!..

(Умирает)

Занавес.









Эльсинор

/Трагедия в одном действии/

Действующие лица:

Эльсинор
Кукла королевы
Кукла короля
Гамлет, принц датский

Действие первое

Сцена первая


Эльсинор

Обрушьтесь, стены каменные; рвы,
Иссохните; мосты мои, обрушьтесь,
Когда нет правды в датском королевстве!
Инцест и умерщвленье плоти
Безвинной – стало здесь обычным делом...
Нет, сотряситесь стены: замок древний
Не хочет больше сатане служить!..

Кукла королевы

Кто там ещё? Кто голосом скрипучим
Здесь проповедует... Ах, это ты, несчастный,
Вместилище порока, Эльсинор!
Проклятый смерд! Как смеешь королеву
И короля, и слуг его вернейших
Будить, о, жалкий кукольный вертеп!

Кукла короля

(просыпаясь, но всё ещё во сне)

Какие, право, маленькие уши
У брата: как же тут не промахнуться,
Как не пролить, улик не оставляя
На гравием посыпанной дорожке?..

Эльсинор

Вот, говорю я: мой цветущий сад
Был криком короля предсмертным проклят...
А этот самозванец, негодяй
Постыдно делит ложе с королевой.
И принц законный – Гамлет, лунный свет,
Не ест, не спит – в моих покоях бродит
Как будто тень...

Гамлет

(выходит из-за портьеры, выхватывает шпагу и окунает остриё в склянку с ядом)

(кукле короля):

Взывает глас небесный! –
Не к совести: нет совести у змей.
Проснись, проснись –
уже над мрачной бездной,
Душа твоя,
Что ворона черней!

(Прокалывает королю надутый живот;
раздаётся хлопок)

Прощай, Офелия!..

(закалывается)

Кукла королевы

О, Боже! Сын мой!.. Гамлет...

(берёт склянку и выпивает яд)

Эльсинор.

Ну, наконец-то все угомонились...

(Дует на свечи и гасит их)

Занавес.




Герострат

/Трагедия в одном действии/

Действующие лица

Герострат
Феопомп
Храм Артемиды

Герострат

Сегодня, как назло, в Эфесе дождь,
Как из амфОры льёт... не отсырел бы
Мой коробок... Теперь иль никогда!
Что дождь! – пусть бурный Понт прольётся с неба:
Гореть сегодня храму Артемиды;
Тому залог – огонь в моей груди!

(чиркает спичкой, поджигает храм)

Пылай, о, храм! Твои угли заставят
Людишек долго помнить Герострата –
Пока Земля лежит на трёх ослах,
Пока, как вши, плодятся в небе звёзды!..

Феопомп

(Появляясь)

Сюда спешил я, чтоб запечатлеть
Событие великое; и доски
Вот прихватил, и стило: будет имя
Твоё в истории анналы внесено.
Возрадуется Клио, скажет: «мальчик,
А поступил, как муж...» Ну, будет, к делу:
Вон там поправь огонь, вон – у колонны,
И портик гаснет с дивным барельефом...
Проклятый ливень... Бочку с керосином
Я прикатил из самого Египта...

Герострат

Пылай, о, храм! Твои угли заставят
Людишек долго помнить Герострата –
Пока Земля лежит на трёх ослах,
Пока, как вши, плодятся в небе звёзды!..

Храм Артемиды

Ну всё! Конец своей я жизни вижу;
Я весь горю, съедаем языками
Огня... О, всемогущая богиня,
Я сам взошёл сегодня на алтарь,
Как будто лань твоя или собака...

(Обрушивается. Феопомп водит стилом по навощённой доске, что-то старательно записывая)

Герострат

Готово! Всё... Не грех теперь заснуть,
Набраться сил и сбросить напряженье...
Что, Феопомп, ты всё ли записал?
Поспи и ты; вот мягкая солома.

(Засыпает. Уголёк, пригнанный ветром, поджигает солому, ложе вспыхивает)

Феопомп

Сгорел герой, нет больше Герострата
И храма нет, который он поджёг.
Но написал я стильный некролог, –
Довольна Клио, Мельпомена рада...

Занавес.













Внебрачный ребёнок

/Драма в двух частях/

Действующие лица:

Буратино, деревянная кукла в жабо, возомнившая себя синьором
Пудель Артемон


Часть первая

Пудель Артемон

Который день Мальвина дует губы;
Всё красит волосы в сливовый цвет;
Меня в чулане держит, не выводит...
Виной тому повеса Буратино,
Сын Карло, что родил его не в браке, –
Вонзив топор в полено для растопки
Печи бедняцкой... Это всё проделки
Картёжника и пьяницы Джузеппе:
Фигляр и шулер взял его с налёту,
Убив тузом пиковую девятку, –
И Карло подарил, жалея сольдо.
То мышь летучая, любительница сплетен,
Поведала мне, брякнувшись об пол...
Но честью я клянусь, не минет года –
И место это, сей чулан барачный,
Займёт мой враг – хозяйки искуситель,
Повеса, плут и струганый чурбан!

Часть вторая

(не проходит и года)

Буратино

Несносная девчонка... Как могла
Ты запереть синьора, кабальеро
В сырой чулан, лишив вина и пищи,
Лишив покоя... О, Миранд...

(немного сконфузившись)

Мальвина!

Трактирщица, а столько спеси, столько,
Что хватит на десяток дам придворных...
Мальвина, слышишь, дай хоть хлеба мне
Кусок... вина алжирского с полпинты,
Индейки жареной, баранью ногу,
Картофель фри шипящий с луком в масле
Да пиццу покруглее и потолще,
Да расстегаев с щучьим плёсом, да...

(тишина)

Несносная девчонка! Где-то бродит
С проклятым пуделем, нечёсаным и вшивым...
Нет на неё синьора Карабаса,
С его хлыстом, пройдохи Дуримара
С пиявками... О, лучше гибель, смерть,
Чем с милою обманщицей разлука...
Вот, давеча обманом заперла
Меня в чулан; а я, меж тем, схватил
Лишь пудры облако заместо поцелуя!
Умри же, Буратино!

(тычет себя в грудь шпагой)

Нет, не может
И смерть принять осиновая кукла!
Проклятие на мне: я незаконно
Рождён на свет – и плотницкий топор
Обрёк меня на голод и страданье...

Занавес.












Выстрел на Бейкер-стрит

/Драма в одном действии/

Действующие лица:

Шерлок Холмс, сыщик
Кукла Шерлока Холмса
Доктор Вотсон, военный врач
Полковник Моран
Инспектор Лестрейд
Два рослых полицейских
Консервативные англичане, нищие, обыватели, мелкие лавочники,
крупные лавочники, клерки. Прогуливающиеся и снующие по вечерней Бейкер-стрит.

Полковник Моран

Как в Индии, за камнями таясь,
Высиживал я долгими часами,
Тянул из фляги местный самогон,
Настоянный на почках обезьяны, –
И тигра ждал, чтоб подстрелить не в шутку, –
Так ныне жду, когда в окне напротив
Ищейка с «Таймс» в руках ко мне виском,
Покачиваясь в кресле, повернётся, –
Тогда стреляй, бесшумное творенье
Фон Гердера, слепого от рожденья!..

Холмс

(Стоя у него за спиной с д-ром Вотсоном)

Смотрите, Вотсон, он уже на месте.
Сейчас, сейчас! Вот только б миссис Хадсон
Хватило сил пошевелить рукой
Моей – да так, чтоб «Таймс» зашевелилась...

(Слышится выстрел, похожий на плевок. Холмс бросается на Морана и начинает его душить. Потом Моран душит Холмса)

Настал мой час. Ещё успею, Вотсон,
Вам рассказать о сути преступленья...
Так слушайте и торопитесь,
Пока злодей – мой не прервал рассказ...

(Вбегает инспектор Лестрейд, за ним два огромных полицейских)

Лестрейд

Холмс, Вам помочь?

Кукла Холмса

Не надо, Лестрейд, лучше
Мы к делу перейдём немедля...
Так вот, тогда (полегче, Моран, право!)
Я методом дедукции дошёл,
Что надо в кресло посадить не куклу,
А сделав отвлекающий маневр,
Взяв в руки «Таймс» иль «Дейли уокер», в кресле
Остаться самому сидеть спокойно
И ждать, известно, – револьверной пули –
Прямое доказательство вины
Злодея, шулера, серийного убийцы...
А слепок мой полезнее британцам:
Его в паноптикум поставят, как оплот
Спокойствия, законности и права...
И, может быть, когда-нибудь отца
Малыш курчавый, указав на трубку
И на орлиный профиль, тихо спросит:
«Чья это кукла, папа?» – и в ответ
Услышит: «Это Шерлок Холмс, эсквайр,
Великий сыщик, бравший Мориарти;
Логичен был, но Мораном застрелян,
Остался жить в грядущих поколеньях...»

Занавес.





Предисловие к новым пьесам театра

И вновь на шаткие подмостки
Меня смешливый дух зовёт,
Смешит до слёз сатирик хлёсткий
И трагик жару поддаёт;
Несёт подобие дороги,
И даль волнится за спиной;
И такт выстукивают ноги,
Как будто угли подо мной!






Поединок

/Трагедия в одном действии
и двух картинах/.

Действующие лица:
Арахна
Афина
Гефест с молотком

Действие первое.
Картина первая.

Арахна

Так я в искусстве ткацком хороша,
Что впору вызвать мне на поединок
Богиню гордую, чья жадная душа
Охотница до вышитых картинок.
Ей чем пестрей – тем лучше, боже мой!
А я богов вплету в рисунок свой,
Пиры и ссоры их, и похожденья;
Детали щекотливые рожденья
Самой Афины: Зевса голова
Не раскололась надвое едва!

(Появляется Афина в образе старухи)

Афина в образе старухи

Остерегайся гнева олимпийцев,
О, дочь Идмона, смертная Арахна!
Ну, с кем тягаться хочешь, право, ты?
С самой Афиной, лучшей мастерицей
Плести узоры ...

Арахна

Сплетен и интриг!
Ступай, старуха, не мешай Арахне:
Готовиться ей нужно к состязанью.

А то вот я тебя сейчас веником – и на возраст не посмотрю!
Пошла бы лучше в храм, помолилась о душе!

(Афина в образе старухи уходит)

Картина вторая.


Афина (в образе Афины)

Ну что ж, приступим, милая, не медля:
Мне каждая минута дорога
Дела не ждут – немало у Афины
Иных забот...

Арахна

Ну да! Начнём, пожалуй!

(Ткут. Арахна побеждает.)

Афина (зеленея)

Сейчас ты узнаешь, как выигрывать состязания у бес-
смертных богов-олимпийцев! Эй, Гефест, скорей сюда!

(появляется Гефест с деревянным молотком. Он слегка бьёт Арахну по голове, которая оседает и превращается в паука)

Арахна

О, горе мне! Зачем вступила
Я в поединок с вечными богами?
Завидую я нынче Прометею,
Что в тартар Зевсом был низвержен... мне же
Снося бездельников, зевак усмешки
Висеть века на липкой паутине
И нить тянуть... Так вот какой ценой
Бессмертье смертная ткачиха покупает!

Занавес.





Аполлон и Марсий

/Трагедия в одном действии/

Действующие лица:

Аполлон
Марсий
Слуги Аполлона


Марсий

Теперь дуди, мой тростниковый,
Мой дивный авлос; Аполлон
Не ведает печали; он –
То сладкогласный, то суровый,
Кифара звонкая его
Не выражает ничего:
Так, дребезжит довольно гладко –
Не музыка, а шоколадка...

Аполлон (появляясь)

А, Марсий... До тебя ли мне!
Сегодня будут хороводы
Водить на площади Свободы
Нагие музы при луне –
Культуры новой достиженье...
Оставлю я распоряженья:
Мидасу уши удлинить,
Чтоб на осла он стал похожим:
Не всякий может суд чинить,
Не взяв ни рожей и ни кожей...
А кстати... кожу с хвастуна,
На жалкой дудке свистуна,
Содрать (потомкам в назиданье,
В виду имея состязанья), –
Его повесивши на сук.
И для волынки снять курдюк.

Марсий (которого хватают слуги)

О горе мне! Моею кровью
Коцит окрасится... но вмиг
По берегам его тростник
Печально вырастет; с любовью
К его губам прильнёт Орфей;
Возьмёт шотландец веселей
Волынку полную, как пламя,
Сожмёт, как Мэри в первый раз –
Да так, что сам осёл Мидас
Ожив, захлопает ушами!

Занавес.








Едоки картофеля

Пьеса

/по одноимённой картине Ван Гога/

Действующие лица:

Жан
Эдит
Огюст
Пожилая женщина в чепце
Керосиновая лампа


Жан

Бери её, да только осторожней:
Горячая – под паром – нелупейка.

Эдит

Ах, милый, с фабрики – ни франка, но картофель
От этого лишь слаще... Третий год
Картошкою зарплату ты приносишь.

Керосиновая лампа (в сторону)

Вот, люди глупые: картошка им милей
Не то, что франков – даже керосина!
А я копчу себе, копчу, тускла;
Едва ли час отводится мне в сутки –
И тот отравлен рожами невежд
И кучками картофельных отбросов...

Огюст

В былые времена зарплату
Давали мылом земляничным, хною,
Подсолнухами, спаржей, требухою,
И по желанью (а желали все) –
Лягушками из местного болота,
Живыми, не мороженными...

Пожилая женщина в чепце

Помню...
Тогда хромая сука Жиоржетта,
Зарплату всю отправила в желудок
И никого к себе не подпустила,
Рыча, как бес!.. А к ночи околела...

Эдит

Картофель в этом смысле безопасен,
Конечно, если без жиров и специй,
Мозгов говяжьих, лапок лягушачьих,
И разных там излишеств нехороших,
Которыми давЯтся буржуа...

Жан

Да, милая... права ты совершенно...
Я, тут намедни взяв два-три аккорда,
Слова для песни новой сочинил...
Так слушай лебединую мою,
Быть может, лучшую из всех звучавшиих прежде
О корнеплоде вкусном... Вот она:

(поёт с печалью в голосе)

Не платите нам зарплаты;
Накормите лучше нас
Неказистой, шишковатой
Без приправ и без прикрас –
С каротином и, как сахар.
К празднику накроем стол.
Что за вкус и что за запах!
Шкурка тоненькая – шёлк.
Наедимся до отвала
Нелупейки – и храпеть,
С головой под одеяло –
О любимой сны смотреть!


(Лампа, в которой закончился керосин, гаснет)

Керосиновая лампа

Я же говорила, нужен керосин.
Суйте теперь мимо рта свою ненаглядную картошку!

Занавес.




Даная и Флора

/Пьеса в одном действии/

Действующие лица:

Даная
Флора
Зритель

Музейный зал.

Даная

Мне тут лежать под золотым дождём
Большое удовольствие, подружка!
Такую слякоть здесь развёл Юпитер,
Ну хоть бы зонтик мне Амур принёс,
А то всё луком, стрелками пугает;
Игрушки детские!.. А что же твой Зефир?
Наделал дел – и смылся потихоньку,
И так затих, как маленький ребёнок
У мамки на руках...

Флора

Вреда не много
От ветра: смял венок мой пышный,
Рассыпал лепестки по всей округе –
От Крыма и до Рима... Но зеваки
Раздули, как всегда, из ничего
Историю: подробности, детали...
Глупцы, ханжи, читатели моралей!..
Меж тем, смотри, mon cher, с «порочных» нас
Они не сводят вожделенных глаз!

Зрители проходит по залу, задерживаются у картин,
толпятся.

Даная

Да, милая, немного надо,
Чтоб дурно о тебе заговорили.
Ну, посуди: откуда знать мне, бедной,
Что сам Юпитер (ладно бы быком!)
В златую морось, в слякоть превратится...
В чем виновата я? Округой всей
Я порицаема – о, мой Персей,
Тебя ли мне, мой бедный сын, стыдиться!

Флора

У смертных так – в своём глазу бревна
Не замечают... С нас же спрос особый...
О, Тиций Тит! О, Тициан Вечельо!
Один – алтарь зажёг, другой – из тлена
Составил наши плечи и колена,
Ланиты, перси, россыпи кудрей...
Ну, выше нос, подружка, веселей!
Ещё Венеция потешит нас гостями –
Италия, весь свет, все времена...

Зритель

Я восхищён! Туман перед глазами...
Нет сил из глаза вытащить бревна!..

Занавес.


Флора

Рождает Персея Даная.
А Флора, забыв о венке,
Жасмин и шиповник сминает,
Сминает фиалки в руке…

Дрожит аромат; торжествует
Победу Зефир молодой –
Смеётся и ластится всуе,
И золото треплет рукой

Спокойна прекрасная Флора;
Не спит – и не грезит о нём.
Лишь бархат опасного взора
Туманится тихим огнём.


Даная

Из песен далёкого края,
Во чреве у башни крутой,
Лежит золотая Даная
И снится ей дождь золотой.

В полуденный свет заточённый
И в складки густых простыней, –
Пролился Юпитер влюблённый
Божественной влагой над ней…

А дева, застыв в удивленье,
Не грезит, не помнит, не спит…
И будет в едино мгновенье
Отец – её сыном убит.

Правитель Аргоса жестокий
Отправится в царство теней,
Как эти негромкие строки,
Рождённые скукой моей.


Расставание

Валторны осени, наветренная медь…
Ты замолчишь, когда устанешь петь.
И не найдёшь в кармане пятака,
И пустоту сожмёт твоя рука.

И замолчишь, не в силах говорить…
И Парка вдруг, резвясь, обрежет нить…
И будет свитер неба под рукой –
И твой озноб, и жар горючий твой…

И рёбра туч, и облако в луче;
Косая осень, грубая вотще…
И вниз посмотришь с четырёх сторон
На нищету, на пышность похорон…


Как синяя крона оливы...

* * *

Как синяя крона оливы,
Овец голубое руно –
Так чудные речи красивы
Твои – в чёрно-белом кино.

А голос, как косточка, труден
Сквозь мякоть надкусанных лет.
И голос манящ и минутен,
И крашеный взор, как завет –

Родиться, жениться и помнить
Мельканье, полёт голубей
И ветер, и зарево комнат
В разрушенной песне твоей.


Царевич в Угличе упал...

* * *

Царевич в Угличе упал.
И кровь ягнёнка окропила
Песок... И некий идеал
Она навеки утвердила.

Горела, липла к бороде,
Ведя ко гробу Годунова;
Младенец чудился везде –
Душа потребовала крова...

И вот, явился гордый лях,
У стен столицы потрясённой.
И самозванец – не в цепях –
Отрепьев, Дмитрий лже-спасённый.

За ложью – смерть, за бесом – гул;
Уж небо страхом перевито;
У церкви ставят караул
И слышен вой иезуита.

И длится пир; вино, как кровь...
И вспыхнуло... И встала Мнишек...
И пламя ринулось под кров –
И беса царственного лижет...

Свершилось, смертью мёртв чернец,
Алеют рыцарские латы.
И виснет в воздухе венец,
Летя чрез царские палаты...


Лето

1.

Я хотел бы быть в листву зарыт
Ясных лип, не плачущих навзрыд, –
Что б шмели цветочек пылевой
Трогали... Хотел бы я покой
Среди душной кроны обрести –
В небесах, у облака в горсти.

2.

Камень жив, покуда ты живёшь,
Сладко дышишь, весело поёшь,
Сладко спишь... На лапках пыльный мёд
Чёрный шмель с зелёных лип несёт;
Розовеет окунем река;
Под тобой клубятся облака –
Белоснежно, тихо, как во сне...
Камень жив, покуда ты во мне.

3.

Вот – Евтерпа с авлосом двойным;
В гроздьях, Пан прикинулся хмельным –
Держит чашу жилистой рукой...
Я хотел бы обрести покой
Среди лип юсуповских аллей,
В бирюзе некошеных полей...


Всё выдумка на свете - правды кроме...

* * *

Всё выдумка на свете – правды кроме...
А правда что?.. Луна в забытом доме;
Паркет щербатый, голая стена,
Обрывки ветхие обоев, тишина. –
Та, что наполнена буфетом, шкафом, полкой,
Шекспира бюстиком, прабабки сказкой долгой,
Лампадой медленной, железною швеёй,
Дверной накладкою да лампой жестяной;
В прихожей – грудой башмаков старинной,
Бархоткой, щётками да банкой с гуталином...
Что выдумка на свете?.. В темноте
Всё правдой кажется в душевной простоте;
Всё истиной зовётся сквозняками –
В забытом доме – вечными гостями...


Режьте гроздья винограда...

* * *

Режьте гроздья винограда –
Будет доброе вино –
Красновато, лиловато;
И запенится оно.

Станет выдумкой весёлой,
Станет розовым кустом,
Станет сахаром – и пчёлы
Зажужжат веретеном.

Зажужжат; затянут нити
Наши парки-пауки...
Срежьте гроздья – и хлебните
Кровь лиловую строки...


Бедный Лот

1.

«Бедный Лот», – я слышу звон трамвая,
Стоя у разбитого окна;
Чуть живая глыба соляная
Мне в проёме улицы видна.

И сбегает улица – и ниже,
Где блескучих рельсов поворот, –
Я былое, словно душу, вижу,
Шепчущую душу: «бедный Лот»...

2.

Лот стоял с протянутой рукой,
С загорелой лысиной, седой,
Старенького дома на углу,
Соляную проглотив иглу.

Как же жгло в желудке у него.
Лот похмельный не просил на во...
Лот хмельной на воду не просил;
(Сверху дождь кислотный моросил...)

А просил на простынь – для жены,
Чтобы рядом лечь, свернувшись в сны...


Почти злая шутка

Это не ястреб, не птица-Жар,
Это – падающий Икар

Прямо в светящийся солнцем Понт;
ТОпленый воск, нераскрытый зонт...

Плачут оливы на зубьях скал;
Плачет пернатый отец – Дедал,

Плачет светящийся солнцем Понт –
ТОпленый воск, нераскрытый зонт...

Плачет Минос и его жена;
Будто корова, мычит она:

«Если б не бык, не кретин Дедал,
Сын бы его никуда б не упал!»


На острове Рейнеке

Проржавела палуба; и в рубке –
Никого, лишь алый луч красней.
«Пересвет» проржавленный и хрупкий
Навсегда застыл среди камней.

Море гладит бок его и спину,
Переходит плавно за борта.
Он проплавал жизни половину,
И теперь стареет – вот беда!

Позади, как синь, простор белёсый;
Где-то рядом чайка закричит...
«Красная скала» уронит слёзы –
И водой монаха окропит.


Покуда Марсий побеждает...

* * *

Покуда Марсий побеждает
Пока повержен Аполлон, –
Моя кифара исторгает
Из чрева ветреного звон.

Когда же с фавна снимут кожу,
Мидасу уши нарастят, –
Умолкну я, на ночь похожий,
В которой звуки не звучат...

Не царство страшное Аида –
Моя больная голова;
Да фавна мягкие копыта,
Да с кожей снятые слова...


Напиши мне всего два слова...

* * *

Напиши мне всего два слова
Про лазурь, голубиный храм –
И про то, как земля сурова
К передрогшим родным гробам.

Этот вкус сладковатый клея
На губах – и сургуч, и мёд...
Опусти ты конверт, жалея,
В синий домик... «Почтовый» ждёт.

И дудит он в дуду златую,
И чудно ему без дорог...
И лежим мы в земле не всуе:
Ничего чернозём не сжёг.


Бродят в море овечьи отары...

* * *

Бродят в море овечьи отары;
Спит баркас, колокольцем звеня.
Альбатрос, неподъёмный и старый,
Долгим глазом глядит на меня.

Словно чучело, виснет на нити,
Окликает глухие суда.
Волны, душу, Алкесту примите
И укройте от бед навсегда.

Ни Геракл, ни горе Адмета –
Альбатроса пугающий вис.
Да корабль, затерявшийся где-то,
Как не вышедший трагик на бис.


Передвижной театр Золотая Тыква. Герострат

Герострат

/Трагедия в одном действии/

Действующие лица

Герострат
Феопомп
Храм Артемиды

Герострат

Сегодня, как назло, в Эфесе дождь,
Как из амфОры льёт... не отсырел бы
Мой коробок... Теперь иль никогда!
Что дождь! – пусть бурный Понт прольётся с неба:
Гореть сегодня храму Артемиды;
Тому залог – огонь в моей груди!

(чиркает спичкой, поджигает храм)

Пылай, о, храм! Твои угли заставят
Людишек долго помнить Герострата –
Пока Земля лежит на трёх ослах,
Пока, как вши, плодятся в небе звёзды!..

Феопомп

(Появляясь)

Сюда спешил я, чтоб запечатлеть
Событие великое; и доски
Вот прихватил, и стило: будет имя
Твоё в истории анналы внесено.
Возрадуется Клио, скажет: «мальчик,
А поступил, как муж...» Ну, будет, к делу:
Вон там поправь огонь, вон – у колонны,
И портик гаснет с дивным барельефом...
Проклятый ливень... Бочку с керосином
Я прикатил из самого Египта...

Герострат

Пылай, о, храм! Твои угли заставят
Людишек долго помнить Герострата –
Пока Земля лежит на трёх ослах,
Пока, как вши, плодятся в небе звёзды!..

Храм Артемиды

Ну всё! Конец своей я жизни вижу;
Я весь горю, съедаем языками
Огня... О, всемогущая богиня,
Я сам взошёл сегодня на алтарь,
Как будто лань твоя или собака...

(Обрушивается. Феопомп водит стилом по навощённой доске, что-то старательно записывая)

Герострат

Готово! Всё... Не грех теперь заснуть,
Набраться сил и сбросить напряженье...
Что, Феопомп, ты всё ли записал?
Поспи и ты; вот мягкая солома.

(Засыпает. Уголёк, пригнанный ветром, поджигает солому, ложе вспыхивает)

Феопомп

Сгорел герой, нет больше Герострата
И храма нет, который он поджёг.
Но написал я стильный некролог, –
Довольна Клио, Мельпомена рада...

Занавес.


Передвижной театр Золотая Тыква. Эльсинор

Эльсинор

/Трагедия в одном действии/

Действующие лица:

Эльсинор
Кукла королевы
Кукла короля
Гамлет, принц датский

Действие первое

Сцена первая


Эльсинор

Обрушьтесь, стены каменные; рвы,
Иссохните; мосты мои, обрушьтесь,
Когда нет правды в датском королевстве!
Инцест и умерщвленье плоти
Безвинной – стало здесь обычным делом...
Нет, сотряситесь стены: замок древний
Не хочет больше сатане служить!..

Кукла королевы

Кто там ещё? Кто голосом скрипучим
Здесь проповедует... Ах, это ты, несчастный,
Вместилище порока, Эльсинор!
Проклятый смерд! Как смеешь королеву
И короля, и слуг его вернейших
Будить, о, жалкий кукольный вертеп!

Кукла короля

(просыпаясь, но всё ещё во сне)

Какие, право, маленькие уши
У брата: как же тут не промахнуться,
Как не пролить, улик не оставляя
На гравием посыпанной дорожке?..

Эльсинор

Вот, говорю я: мой цветущий сад
Был криком короля предсмертным проклят...
А этот самозванец, негодяй
Постыдно делит ложе с королевой.
И принц законный – Гамлет, лунный свет,
Не ест, не спит – в моих покоях бродит
Как будто тень...

Гамлет

(выходит из-за портьеры, выхватывает шпагу и окунает остриё в склянку с ядом)

(кукле короля):

Взывает глас небесный! –
Не к совести: нет совести у змей.
Проснись, проснись –
уже над мрачной бездной,
Душа твоя,
Что ворона черней!

(Прокалывает королю надутый живот;
раздаётся хлопок)

Прощай, Офелия!..

(закалывается)

Кукла королевы

О, Боже! Сын мой!.. Гамлет...

(берёт склянку и выпивает яд)

Эльсинор.

Ну, наконец-то все угомонились...

(Дует на свечи и гасит их)

Занавес.


Передвижной театр Золотая Тыква. Сальери и Тень

Сальери и Тень

Трагедия в одном действии.

Действующие лица:

Моцарт
Сальери
Тень создателя Ватикана

Действие первое.

Сцена первая.

Трактир. В углу за занавесью прячется
Тень создателя Ватикана.

Моцарт

(навеселе)

Ах, нынче утром я играл с детьми
И заигрался… Между тем, пропал
Мой реквием… Его похитил, верно,
Мой чёрный человек… И с этих пор
Покоя нет мне, где б ни находился:
В трактире ли, на улице иль в бане –
Всё видится мне чёрный человек
Под мышкою с моею партитурой…
Ну посуди, Антонио, к добру ли
Виденья эти?.. Может, Смерть сама
Ко мне сегодня в гости заходила?

(сильно навеселе)

И злую шутку разыграв со мной,
Не заплатила мне… Иль прав был Пушкин,
Небрежно бросив фразу: «воровство
И гений несовместны»?..

(совсем весело)

О, Сальери,
Ни ноты я не помню наизусть...

Сальери

Так выпьем, Моцарт! Дар моей Изоры
В твоём фужере… Скоро ты заснёшь.

(К столу подходит невидимая тень создателя Ватикана
и меняет местами бокалы.)

(пьют)

Как хорошо! Как будто член гниющий
Отсек мне лекарь; словно Ватикана
Создатель был завистливым убийцей…

(Смотрит внимательно в зрачки выпившему вино Моцарту.
Моцарт засыпает)

А если не был??.. Горе мне тогда:
Ты, зависть – бес, но трижды бес – сомненье!
И липкий страх!..

(отлепляет пальцы от бокала из-под сладкого вина)

И ужас бренной жизни…
О, Моцарт, больше во сто крат теперь
Тебе завидую!..

(Умирает)

Занавес.


Передвижной театр Золотая Тыква. Шмель

Шмель

/трагедия в одном действии/

Действующие лица

Шмель
Сократ
Изготовитель яда

Действие первое.

Сцена первая

Шмель

К оврагу спешно я лечу теперь;
Там нынче утром расцвела цикута.
Хочу в веках остаться я – и прежде,
Чем до гола растенье оборвут
И приготовят зелье для упрямца, –
Хочу успеть пыльцу собрать с соцветий…

(улетает)

Сцена вторая

Изготовитель яда

Возьми, Сократ, и выпей эту чашу!
То лучший, первосортный яд, свежайший,
Из только что отобранных цветков
Цикуты зонтичной…

Сократ

Не дважды
Я чашу эту поднесу к губам:
Лишь только раз возможно насладиться
Напитком этим…

(берёт чашу и выпивает)

Но теперь усну я…
Скажи царю, что больше нет Сократа,
Что он уснул и спит – сей мир безумный
Его не манит даже в сновиденьях…

(засыпает)

Сцена третья

(Утро. Сократ просыпается от гудения шмеля,
влетевшего в темницу)

Сократ

Как, снова свет?! Зачем не умер я?!
Зачем не сжёг напиток ядовитый
Мой бедный мозг?!..

Шмель (в сторону)

Затем, что я вчерась
Собрал пыльцу – всю до пылинки...

(падает)

Сократ



(умирает)

Шмель

Ах!
Прости: не всю…Теперь я просто пыль
Без имени – и сумрачный Аид
Прекрасный голос мой и все дела
Мои поглотит…

(Засыпает)

Занавес.


Старуха и девушка на базаре

Движенья туловища, головы
Порывисты, да ноги отстают,
И старости фруктовые дары
Под пенье ос корзины берегут.

Старуха – с рынка...
Ты же у лотка
Послаще выбираешь виноград;
Гудит оса у детского виска;
Стыдливо вспыхнув, ягоды горят.


Как только промолвишь "цикута"...

* * *

Как только промолвишь «цикута» –
Тут чаша тебе и Сократ.
И море, и мачты и путы;
И ветры в холстине горят.

Уходят в далёкие воды,
Круги по лазури гоня,
Философ опальный – и годы,
Что тщетно травили меня.

К губам подносили смиренно
Наполненный ядом фиал.
И, глупый мыслитель, надменно
Я мнимую смерть выпивал...

И всё, чудаку, мне казалось,
Что самая сладкая жуть,
Что сила – на дне оставалась,
Способная к жизни вернуть.


Жена Лота

1.

Жена неразумная Лота,
Тоска допотопных кровей.
Солёным кристаллом забота
В душе каменеет моей.

Старик, почерневший от горя;
И дочери робкой стопой
Со дна помертвелого моря
Тропинкой бредут солевой,

На иглы кристаллов ступая;
И высится мёртвая мать,
И вслед им глядит, как живая, –
И силится что-то понять…

2.

И смотрит в глубокой печали –
И снится ей столб соляной...
И «мать» её долы назвали,
И горы назвали женой.

И сушат её суховеи,
И редкие моют дожди...
И голос её индевеет,
И сердце не бьётся в груди.

И новые снятся народы
От семени старых скорбей;
И соль огранённой породы,
Сквозь сны проступает ясней.

Сухие, солёные, слёзы
Роняют кристаллы из глаз...
И моря, и ветра занозы,
Как стрелы, вонзаются в нас.


Ольге Галицкой

...И пяльцы раздобыв в соседней лавке,
И сев в углу свечной дрожащей тенью,
Всё теми же движеньями, дремотно,
За часом час, за годом год печально
Ты станешь вышивать крестом – и чудо-
Цветные нити в узелки вязать.

Когда же свечка, вся оплыв, погаснет,
Чепец развяжешь, локоны расправишь,
Расчешешь гребешком шелка и бархат
И в лёгкий сон погрузишься... Ах, нет
В печальном мире боли, убыванья,
Забвенья, смерти; есть одна забота:
За часом час, за годом год печально
Плести узор, цветные нити выбрав,
Как будто дочь красильщика Идмона...


Липы отцвели уже в июле...

* * *

Липы отцвели уже в июле.
Мельница на облаке парит...
Чтоб ветра осенние подули,
Держит путь Кихано инвалид.

Хороши доспехи у Алонсо –
Затекает в стремени нога...
И толстяк, вкусив вина и солнца,
Бьёт осла в упругие бока.

Липы, липы с порошковым мёдом
Со шмелиным зудом ...
Не ханжой
Губернатор острова – с народом;
Господин – с потешной госпожой...

Много в жизни разных обстоятельств –
И случайность в них, и Божий перст...
Липы отцвели уже, приятель.
И ветряк – зерно и ветер ест.


Блаженны принесшие миро...

* * *

Блаженны принесшие миро
Саломия, Магдалина, Мария.
Блаженны не нашедшие во гробе
Иисуса измождённое тело, –
А Весть получившие с неба
О светлом Его Воскресенье.
И взяв пелены, и заплакав –
От счастья заплакав слезами,
Направились к дому – и робко
Сосуды к груди прижимали.


Предательство Иуды

Луч открывает просторы;
Кваканьем полнится сад.
Прячет, как уголья, взоры,
Пухлые губы горят...

Это наверное надо –
Чтоб обступили Того
Духи хитинные ада, –
В губы целует Его.

Падает жабой на брюхо –
Воздух толкает назад...

Дерево морщится сухо;
Мёртвые травы – до пят.


Осина

Тонкая осина, что пенька,
Треплет листик вроде огонька...
Вырастешь, осина, погоди,
Выносишь тоску в сырой груди.
А как скоро станет крепок ствол,
На тебе повиснет груз тяжёл:
В животе – котёл, в гортани – свет
Тридцати серебряных монет.


Отрок Варфоломей

Незабудки в травах, васильки,
Тонкая берёза, тень ольхи.
Дальняя церквушка, что ларец...
А под дубом молится чернец.

Подошёл к нему Варфоломей,
Корочки берёзовой бледней.
А монах просфору достаёт
Из ковчежца – отроку даёт.

– Будешь Учен грамоте живой:
Ешь с молитвой да ступай домой...
И исчез... Побрёл Варфоломей
Ветерком, колосьями полей...


Во снах Корделии за гробом...

* * *

Во снах Корделии за гробом
Царит покой и тишина.
И ослеплённый Глостер в оба
Глядит, как в Англию весна
Идёт, закованная в латы.
Но в знобком ворохе тряпья
Король седой и бородатый
Внимает кашлю воронья.
И степь колышется ветрами,
И шут правдив – и дерзок шут;
Во снах Корделии – цветами
Поля елейные цветут.
И Гонерильи, и Реганы
В них нет... а только тишины
Века – да трубная охрана
Пришедшей в Англию весны...


Умолкни, губная гармошка...

* * *

Умолкни, губная гармошка.
Не немец с силезских полей –
Больной выдувает Ерошка
МузЫку трофейных щелей.

Он дует старательно, дельно –
Всем телом и пухлым лицом.
И годы проходят бесцельно,
И липы цветут под окном...

Салатом душистым, цветами,
Венками с кладбищенских плит...
Кусает гармошку губами
Ерошка, дурак, инвалид...

И звуки гортанные виснут
Над городом мирным тайком.
Почтовые голуби, письма...
Гашёный конверт уголком.


© Все права защищены


Посмертную брагу корнями...

* * *

Посмертную брагу корнями
Зелёные липы сосут;
Пыльцы и салата огнями
Хмельно и роскошно цветут.

А братья и сёстры – столетья
Хлопочут с ковшом и бадьёй
В могильных землянках и клетях –
И глухо стучат ендовой...

Светло им и душно, и любо
Что липы цветут на земле.
И в стенах посмертного сруба
Чуть тлеет спиртовка во мгле.


*ендова — низкая большая медная, луженая братина (сосуд),
с рыльцем, для пива, браги, мёда


Ты проходишь берегом пруда...

* * *

Ты проходишь берегом пруда.
Светоносная рябит вода.
И над ней акации стручки –
В перетяжках пальчики ничьи.

И лучи, как ангелы, над ней –
Над водой, которой нет родней;
Над водой, которой шёл Христос...

Тишиной репейной брег оброс,
И шары туманные мутны... –

Одуванчик, сердце тишины...


Мы будем любить твою душу всегда...

* * *

Мы будем любить твою душу всегда –
Гудели в осипшей ночи провода,
Прогорклая ухала арка с огнём –
И ветер качался в зрачке золотом.

Ты только продлись, пустотелая ночь,
Убьёт тебя утро – гони его прочь!
Пора пробужденья, похмелья пора...
Баюкаю душу твою до утра.

И в светлый височек целую её.
Уходит на цыпочках время моё.


У закусочной

1.

У закусочной «Спартак»
Собирались просто так –
Чуда – бабка в душегрейке,
Хмурый дворник – фартук клейкий,
Плотник, бросивший верстак,
Машинист с узкоколейки...

Липа им давала тень,
Лился в их стаканы день
Из заоблачной бутыли;
Птицы крошки приносили;
Лепестки мело с аллей –
Палый, пах жасмин нежней...

2.

Сторож двери – на запоры.
Возвращаться надо скоро:
По местам, работный люд!
На путях свисток дают
Бегунки-электровозы...

Нагулялись вдоволь косы
Вдоль заглушенных могил...
Сборы ворон протрубил.

Снова фабрика завыла –
И земелька заходила...


И сны и явь

1.

И пришли несколько отроков
– и каждый
держал свою голову в руках.

2.

Она показалась в проёме двери,
ведомая русской женщиной в чёрном платке –
кроткая и нежная, как при жизни.
Она не сказала: «не делай этого», но вдруг
показала огромные, как у животного, клыки.

3.

Из темноты явилась девочка лет восьми
за руку с маленьким мальчиком;
оба очень бедно одетые, в лохмотьях.
А говорят, что ангелам там весело
и хорошо.

4.

– Мама, ты будешь всегда приходить с работы
и папа – тоже?
Вы будете жить долго-долго
и никогда не умрёте?


...И просит нарезать харита...

светлой памяти Т.В.К-Л.

* * *

…И просит нарезать харита
Грамм триста «российского» сыра.
И блещет в глазах васильковых
Отроду гранённый бриллиант.
И Райка кладёт на прилавок
Громадную жёлтую шайбу,
Облитую воском пчелиным
С цветочных Эллады полей…
И жертвенный нож отрезает,
Блестя, за пластиной пластину.
Забрав свой торжественно свёрток,
Харита уходит, смеясь.

Уходит она за туманы,
Уходит она за заборы,
Минует она гаражи.

И к дому подходит, где лира
На стенке висит на гвоздочке,
Висит на гвоздочке, прибитом
Поэтом московских дворов.
И он называет Тамарой
Младую, как масло, хариту
И гладит её по головке,
По шёлковым белым кудрям.

А утром вставать на работу,
А утром идти на работу,
Идти по мосту, там, где ветер
Тебя продувает насквозь.

И слушать гудки и составов
Гремящие звенья и видеть:
Внизу – с тепловозных амвонов
Косые восходят дымы…


На шекспировские мотивы

Монолог танцора

(заключительная сцена из Генриха Четвёртого)

У Софокла был хор.
Ну а я лишь танцор;
Я скажу то, что надо сказать.
Поворот и поклон,
Бубенцов перезвон;
Мне б хлопком королей созывать.
Поворот, разворот...
Кто здесь главным слывёт:
Может, жирный Фальстаф или лорд?
Или мощный монарх,
Чей покоится прах
В двух кульбитах от райских ворот?
Ну, уж нет – я сумел пережить – оп-ля-ля –
Сарацинские сны короля, –
Восхождение Гарри я видел – на трон.
Мистрис Куикли – и чёрта поклон.
И коль жирную точку поставить пора,
И на мне завершится игра,
И сам автор, зевнув, отпустил мне грехи ...

У Софокла был чтец,
У Эсхила – венец.
У меня – лишь две резвых ноги...


* * *

Для тебя ли, сосна с клюкой,
Для тебя ль, снегопад рябой,
Наступает весна, белея?
Сизари надувают шею
И воркуют наперебой…

А за ветром метельным лет –
Немигающей свечки свет
Да кусочек свечного сала,
Что синица не доклевала, –

От Фальстафа нам всем привет…


* * *

Обрывки фраз, обломки мнений...
А дождь на крашеную жесть
Всё льёт и льёт без изменений...

– Ты знаешь, Генри, в этом есть
Какое-то непостоянство
И успокоенность, и спесь
Водой истекшего пространства,
Колёс зубчатых приговор
И времени несуетливость...

Ни смута, Генри, ни топор,
Ни меч, ни отчий гнев, ни милость,

Но – истекающий водой
На высоте чердачных башен,
День, час и миг, любимый мой,
День, час и миг бескровно страшен.


* * *

Что там светится ещё?..
Это, встав с ночной постели,
Леди Макбет со свечой
Ходит-бродит сквозь метели.

Снится ей Дункан седой,
Снится иссечённый Банко;
Ставит чёрный крестик свой
В белую ячейку бланка…

Вот – ещё одна душа:
В клетку рядом нолик ставит;
Стёкла битые дрожат
В мёрзлой уличной оправе…

– Кто там, что там? – Ничего…
Лишь сквозь сон в метели шаткой
Леди мужа своего
Видит – голова без шапки.

И без шлема, и без лат...
Голова плывёт – без тела…
Небеса кровоточат
И застава побелела.


* * *

Умещаешься ли в строке,
Одиночество в колпаке?
Ветра выдох; смешок, стежок...
Свет, простёганный мглой дорог.

Свет, продавленный в небытьё,
Как сердечко стучит твоё!
Даже там, где ни сна, ни зги –
Сапоги твои, колпаки...


Монолог Молвы

– Балахон мой каторжнически широк,
Я откликнусь – шепни мне любое имя;
Всё отдам, а потом отберу не в срок.
Загребущими рукавами своими.

Я Молва. Кривотолк – мой названный брат,
Он из слова каждого вьёт верёвки.
Вынет свой язык, перочинный взгляд –
И оставит вас без штанов, в поддёвке...


Песня Офелии

Утоли печали, милый –
На, возьми цветок...
О тебе я не забыла;
Камни и песок...

Ах, слепит глаза осока!
Долго не гляди:
Принц мой, выгляжу я плохо
С лилией в груди...

На ещё цветочек ... значит,
Это будет – два.
Нет, Офелия не плачет;
Камни и трава...

Распустились по теченью
Волосы, светлы...
То ли шёпот, то ли пенье
То ли плеск ветлы...

Надо мной во влаге ясной
Ходят пескари...
На ещё цветочек красный.
Это будет три.

А четвёртый я пригрею
На груди своей...
Поцелуй свою лилЕю
Да иди скорей!..


* * *

Во снах Корделии за гробом
Царит покой и тишина.
И ослеплённый Глостер в оба
Глядит, как в Англию весна
Идёт, закованная в латы.
Но в знобком ворохе тряпья
Король седой и бородатый
Внимает кашлю воронья.
И степь колышется ветрами,
И шут правдив – и дерзок шут;
Во снах Корделии – цветами
Поля елейные цветут.
И Гонерильи, и Реганы
В них нет... а только тишины
Века – да трубная охрана
Пришедшей в Англию весны.


Вспоминая Брейгеля. Мизантроп

1.

Там где мельница, овцы и луг –
Черный скептик в лиловых одеждах.
Вынул сердце крестовый паук –
Режет жилу последней надежды.

Впрочем, это – крестьянин-сосед,
В шар стеклянный по брюхо упрятан,
Отсекает кровавый кисет
Иль мошну, где и злато, и ладан...

Не заметил пропажи старик.
А брюхатый хитрец не в убытке:
С липким сердцем в трактире возник,
Шар разбил – и пропился до нитки.

2.

И пошёл он дорогой своей,
Не любя и не зная людей.
Весь иссох, бородёнка седа.
Чёрный куколь, сутана;
беда,
Как трава приминалась под ним.
А навстречу желтеющий нимб –
Может – солнце;

А может, святой
Шёл от мельницы лёгкой водой.


Как головы сербов на копьях...

«Распорол он мёртвое тело.
Что ж! – на место милого дитяти
Он чёрную жабу находит.»

А.С. Пушкин

* * *

Как головы сербов на копьях –
Так крынки на треснутых кольях
У домиков белых в горах.
Ты был там, когда басурмане
В ружейном трескучем тумане
Носили чалмы на главах.

И сербские красные шапки
Вещали о вечности шаткой
Терзаемых ядрами скал, –
Иссеченной лезвием плоти, –
О ратной привычной работе,
Чья волчья улыбка – оскал.

Теперь – Феодор и Елена,
Избегнув и смерти, и плена,
Сидят на крыльце гробовом.
В тени им под сливой не жарко.
Свободна Елена… А жаба
Шевелится в сердце твоём.


Мастерская

Вот ступня со щиколоткой – не идёт,
Шар тяжёлый не катится с пьедестала.
Афродита безрукая – так сойдёт,
Благо время беглое гипсом стало.

Потрепли, погладь его по щеке,
Запуская пальцы в кудри, как гребень.
Вот казалось бы – камень, а налегке:
Невесомый бой в барельефном небе.

И в таком забытьи забываешь их –
День и ночь; не сменяют века друг друга.
И калеки белеют во снах своих
С черепком ли, с древком, с обломком лука...


Возвращение

1.

Туманы, туманы, туманы везде.
Нависли,
как мысли.
Как город в воде. –

Колышутся окна, кривятся дома…
И сын возвратился –
раскрыта сума.

Из сетки – салатовый стрельчатый лук;
сапог прохудился, истёрся сюртук...

Туманы, туманы; весь город во мгле
морщиной лежит у Отца на челе.

2.

– Недолго скитался, немного прожил.
Прими меня, Отче, согрей меня, Отче!
Не жжёт меня склизкая плазма могил.
И куст не растёт – и не светится ночью...

А светит луна, весела и полна.
Не свищут дрова, от дождей отсырели.
И в окнах разбитых – очей тишина,
И пол подо мной – как перина постели...

Вот всё, что из смертных донёс я краёв –
Печёный картофель да листья салата,
Да крест кипарисный, да сердце моё,
Что петь и резвиться любило когда-то.


Для бубна и гудка

Выруби время, пусть запах смолы
В ноздри ударит сребрёному богу,
Чьи предсказанья мутны и белы,
Хлебу подобны и взяты в дорогу.

Тлеет гудок и в гортанном огне
Жаром и трением бубен разбужен;
Девы сплетая венок обо мне,
Идола кровью напоят на ужин.

Бубен ударит и взвизгнет гудок.
Щепкой ваал поплывёт по теченью –
Может быть, крови напившийся бог,
Может быть, смертный в последнем колене.


Для флейты и гобоя

Золото, кИноварь, бирюза;
Воздуха онемелые дудки.
Лестница в облаке... И глаза –
Небо затмившие незабудки.

Полно, родная, ты смотришь вниз...
Вниз не гляди: для льняной головки
Лучше, когда проплывает высь
На несмолёной казанке-лодке...

Полно, любимая – что с тобой?..
Вниз не гляди: помутится разум...
Флейте твоей подмигнул гобой,
Бархатом ветреным, карим глазом.


Старушка у окна



Улица, мутная прелесть, весна.
Словно старушка глядит из окна;
Немец её написал, говорят –
Нынешним утром, два века назад.

Было серо, было сыро – и двор
Видел в глазах её хлебный укор,
Видел недуг и мытарствам конец,
Сито морщин и крахмальный чепец...

2.

Двор голубиный, прикормлен давно.
Два уж столетия гансу смешно
Улицей бочку пивную катить
И для потомков деньжата копить.

Катит он бочку, вздыхает во сне.
Бабушка-немка застыла в окне –
Бабушке не отойти от окна.
Улица, мутная прелесть, весна...


В Генуе

1.

Белые с косточкой грозди налиты,
Соком прозрачным и жаром, и льдом.
Спит виноградник, наброшен на сито
Плотью корявой и синим листом.

Так, что и в лёгких смеётся свобода –
Выход и вход по гортанным стволам.
А в янтаре – очертания бота,
Жертва морским судоходным богам.

И в бирюзе – мы с тобою уснули,
Очи прикрыв на мгновенье веков.
Сонное море выходит в июле
Нашим дыханием из берегов.

2.

Незнаемо счастье. А горе,
Нахохленной птицей – с тобой.
Весёлые запахи моря
И рябь – виноград голубой…

И бриз, известковая дудка,
Всё кличет тебя издали.
И тонут за дымкою в шутку,
Тревожно гудя, корабли…

3.

Летучая скрипка Никколо
И порт, и торчащие мачты,
И моря дрожащий оскал…
Как будто идёшь частоколом,
Белеющим утром в деревне,
И лишь виноградные крыши
И стены о Генуе шепчут
И светятся, и торжествуют,
Играя синеющей рябью, –
О Генуе шепчут тебе…
По мере движения – берег
Уходит всё дальше, косится
И глазом прозрачным мигает.
Прощай, говорит, до свиданья,
Случайно заезжий Никколо,
Антонио или Дель Джезу…
И гроздья ли, слёзы рябят
В глазах…


Последняя скрипка Паганини

Где, генуэзец, "Гварнери" Дель Джезу?
Может быть, в лёгких, а может, во сне?..
Солон, саднящ, словно корка пореза –
Мир задрожал на единой струне...

Где твоя скрипка? Ворчанья и лая
Не удержать в воспалённой груди –
Кашляют домики, дворики рая;
Токи небесные вьюн запрудил...

Солнце и Генуя; хрип и мокрота;
С тазом сияющим юная мать...
В маленьком доме большая забота
Ждёт и не хочет никак умирать.

Только и грозди свисают, налиты –
"Срежь меня, съешь меня!" – дымным вином.
Мальчик мой, лозы, как струны, завиты,
Мальчик мой, полно, – да это ль твой дом?..

Посох скрипит – мимо окна и двери.
Юн проводник твой, увенчан листвой.
Кашляет утро. Дель Джезу. Гварнери.
Белые гроздья плывут над тобой.


*На скрипке Гварнери «Il Cannone Guarnerius» играл Никколо Паганини.


Метели бубенец впотьмах...

* * *

Метели бубенец впотьмах
Уже – во снах...
А нам с тобою
Лететь, привстав на стременах
Весны, бубнящей над душою...

Где рыжий солнечный дымок,
Синица меж древесных кружев.
И неба грубый лён промок,
И римским стражникам не нужен...


Как птицы узнают весну...

* * *

Как птицы узнают весну
По духу пряному и звону, –
Так не узнать я не могу
Твою печальную икону.

В хитоне теплится звезда;
Малыш обнял Тебя за шею...
Я – воск и времени вода –
С колен подняться не умею...

Со светом и теплом плыву –
И прохожу, и убываю...
И вижу вечность наяву –
И цвет, и звук – и Имя знаю...


Хитонов льняной голубец...

* * *

Хитонов льняной голубец
И жертвенной чаши свеченье.
Начало – и света конец –
И воздуха плоского пенье...

Три арочных ангела тут
И там – и везде, и поныне –
Счастливым стеченьем минут
И с дубом мамврийским над Ними...

Печаль изогнулась и ждёт;
Колышется время живое...
И матовость нимбов плывёт,
Как будто сама над собою...


* Голубец - лазурь, краска.


Горит орган - и конус труб...

* * *

Горит орган – и конус труб
Свирелью смотрится громадной.
И Бах шумит, как старый дуб,
Листвой кипящий, неохватный.

Оркестр приподнятый дрожит
Щетинистого вепря вроде…
И Божья Матерь в витражи,
С небес соскальзывая, входит…


И опять твои провода, теорба...

* * *

И опять твои провода, теорба;
Мутный день, вьющий гнёзда
нептичий снег.
Мироносицы у подъезда торба,
Невесомый с веником человек –

Пёстрый коврик чистит... И мимо, мимо –
Кубатура зданий, деревьев, дров...
Проходной весне не хватает дыма –
И мутнеет снег над тоской дворов –

Над горбами крыш, замутив высоты,
В паутинном кружеве тополей
На безбрежной лютне играет что-то
И горит, касаясь щеки моей...


Треногу, фотограф умелый...

* * *

Треногу, фотограф умелый,
Поставь – и напротив зажги
Психеи анфас очумелый
И дантова мифа круги.
И вспыхнет твой магний мгновенный,
У неба набравшийся сил,
Чтоб таинство сепии бренной
Чарующий миг осветил...
Смеющийся миг озаренья,
Шершавых и глянцевых кож,
Где ты, как пугливое время,
На спящую цаплю похож.


"Перечный молодец"

Навалило снега по трубу.
Старого Антона нет в гробу.
Мёрзнет Копенгаген; рынок пьян.

Перец и корица,
и шафран.

Перец и корица –
Всё тюки...
Старому Антону
Помоги,

Маленькая Молли: выйди в сад...

Замок на пригорке – синеват...

Вот слеза скатилась –
вот побег...
Яблоня роняет
первый снег...

Разрослась, ветвится...

Чуждых стран
Перец и корица,
И шафран...

Продано и сбыто.
Но опять
Старому Антону – торговать.

– Покупайте, даром отдаю
Перечную мельничку мою...


Я - бузинная матушка, я бузина...

* * *

Я – бузинная матушка, я бузина;
Я стара, весела и добра.
Подо мною – скамья, надо мной тишина
С колокольчиком из серебра.

Собирайтесь, ребятки – седлайте лошадок,
Путь далёк ваш, в три жёрдочки мостик ваш шаток,
Но раскинулся сад за ручьём.
Там над фруктами вьются дремотные пчёлы;
Снится мальчику в море кораблик весёлый,
Снятся девочке – куклы и дом...

Как проснётесь, зелёными стану руками
Гладить головы ваши, играть волосками –
Как спокойно на лавочке тут;
В райский сад, в океан вы спешили отсюда,
И вернулись – прошла-то всего лишь минута –
И седины над вами цветут...

Я душа бузины, нет меня зеленей,
Хорошо подо мной отдохнуть...
Дети, детки, седлайте качалок-коней –
Колокольчики шепчутся: «в путь...»


Навеянное книгой Леонардо да Винчи Предсказания

***

Ветер пройдёт через шкуру зверей –
Станет в утробе волынки моей
Таять, искриться – распухнув, болеть,
Станет волчонком на волю глядеть...

Освободится, по коже пройдёт
Зыбью рябой ахероновых вод,
Зябким касанием, тёмным лучом;
Знанием станет – почти ни о чём.

Так в ореоле смеющихся рук
Светлым кольцом зарождается Звук.

***

Окурит вулканом, затопит водой
Белеющий улей, твой дом восковой.
Ты выскочишь в светлой рубахе. –
И улицы пчёлами будут чернеть.
И ты растеряешь, как пьяница – медь,
Ночные гремучие страхи...

Как рыбий пузырь по ребру ручейка –
Тебя унесут и погрузят века
В родимые дымы сухие,
И бледные соты наполнят водой,
Отняв у тебя твой приют дорогой
И воздуха руки родные...

***

Как жирные в кишке колбасы –
Так люди сонные – в веках
Приумножать начнут запасы
И жить в утробных потрохах.

В самих себе – глядеть на небо
И рыть прогорклый чернозём;
Пресытившись вином и хлебом –
Скучать в кишечнике своём...

Считать бумажные копейки,
Утробной благости желать;
Из позвоночника жалейки
Пустые звуки выдувать...

***

Как ветрА надевают на рог,
Как плетутся в повозке – быки...
Свет свечи, ты в ночи изнемог,
Округляя цветные круги.

Но хранят тебя в бедах – Господь
И свирепых животных рога –
Кровь пчелиную, светлую плоть,
Как луна, золотого стиха...

***

У лосося распорото брюхо,
Чтоб по банкам краснела икра.
Ухватись же за луковку духа,
В самый раз ухватиться – пора...

Сколько шариков, сколько икринок –
Столько будет утрат и смертей,
И не меньше погибнет невинных
В материнских утробах детей...

А пока что на сонном прилавке –
Рыбьи перья, живьём зеркала...
И Рахиль задремала на лавке;
Не подумайте, что умерла.


Из прошлогодних трав, из жижи...

* * *

Из прошлогодних трав, из жижи,
Из штукатурки, из стены –
Восстали демоны – и дышат,
И крылья их обожжены.

Колючим ветром, мартом жарким –
И не подняться в небо им
Ни меднокрылою флюгаркой,
Ни струнным голубем рябым...


То ли музыка ходит по кругу...

* * *

То ли музыка ходит по кругу,
То ли жёрновом кляча скрипит…
Перемелется в долгую муку,
И в безбрежности перегорит.

И в скоплениях мрака и газа
Желтоватым стоваттным лучом,
Как смычком, ты мелькнёшь мне… не сразу –
И заплачешь о чём-то своём…


Навеяно кинофильмом

Мама Рома – тебе ли Рим
Да торговые небеса,
Где лежат – винограда дым
И лиловой смоквы глаза?..

Мотоцикл тарахтит – и пыль
На дороге поднял другой...
Где твой мальчик Иезекииль
Молчаливый, родной, больной?..

Он к дощатым привязан снам,
И ни искорки из-под век...
Прижимайся к его вещам,
Невесомым, как здешний снег...


Тучи синие, как волы...

* * *

Тучи синие, как волы.
Замки дальние на весу.
Ты писал, что туманы злы,
А цветы не щадят осу.

Ты чертил по живому круг –
И следил, как горит смола,
И смеялся... И умер вдруг
Под воловьи колокола....

И настала пора весны,
С хрупким настом и жарким льдом...
И смотрел ты, смотрел ты сны
Повернувшись к себе лицом...


Предсказание

Ветер пройдёт через шкуру зверей –
Станет в утробе волынки моей
Таять, искриться – распухнув, болеть,
Станет волчонком на волю глядеть...

Освободится, по коже пройдёт
Зыбью рябой ахероновых вод,
Зябким касанием, тёмным лучом;
Знанием станет – почти ни о чём.

Так в ореоле смеющихся рук
Светлым кольцом зарождается Звук.


Старенький телевизор

1.

Два цвета у времени: белый и чёрный,
И в круглом окошке – Коцит…
И усики Чарли, и гвоздь запечённый,
И титры рояля навзрыд…

Там мир сероватый, вкусив ускоренья,
Сквозь линзу доводит до глаз –
Томленье и слёзы – без тени сомненья –
И смех, раздирающий нас…

2.

Король непреклонен, да шут перешутит
Весь свет и себя самого.
И бабушку Варю нарочно разбудит
Навязчивый бубен его.

И Лир усмехнётся простуде и ливню,
И козням лихих дочерей.
И Гамлету Йорик беззубо, наивно
Расскажет о жизни своей.


Парус бабочкин, светлый креп...

1.

Парус бабочкин, светлый креп.
Грецкий треснутый твой орех, –
Словно шарик парит
земной
Между звуком и тишиной.

Во вселенной трава суха,
Васильковая чепуха
И бордовые лепестки;
Пчёлы,
усики,
хоботки...

Всё шевелится и жужжит,
Каждым бархатцем дорожит.

2.

А у лета свои права.
Незабудочки, синева;
Голос – поле перекати,
Сердце –
медленный шмель в груди.

На варенье летит оса –
Жаркой вишней пучит глаза...

На кладбИще родные спят;
В чернозёме огни горят.


Не всё хорошо, о чём говорят в восторге...

* * *

Не всё хорошо,
о чём говорят в восторге…
Но эта капустница, этот вспорхнувший снег…
Ёжик лиловый цветка,
одуванчик горький,
шарик земной, дрожащий который век…

Дунул – и нет. Вот и всё.
Вот и кончилось лето…
Скучно. Душа облетает леса,
холмы;
всё хорошо, что смеялось – и канет в лету
осени тёмно-лиловой.
Потом – зимы…


Бледный день закрывает страницу...

* * *

Бледный день закрывает страницу,
Меркнет свет – и вокруг пустота.
Золотая нелёгкая птица
В белокаменный день заперта.

И не слышно ни оха, ни вздоха
Из ангара моей тишины.
За любовью уходит эпоха,
Превращаясь в посмертные сны.

За эпохой уходит бессилье –
Населяя тобой пустоту,
Завернувшись в продрогшие крылья
На продутом ветрами мосту....


Умер старик - наступила пора...

* * *

Умер старик – наступила пора.
Был ещё весел и бодр с утра.
К вечеру как-то осунулся, сдал;
Ссохся – и Господу душу отдал...

Свадебный смотрит портрет со стены:
Видит глазами покойной жены:
Дед в простынях – и вокруг никого,
Даже не дёрнется веко его...

Мужа жена подтолкнула локтём:
«Дай-ка поможем... давай-ка сойдём...»
Муж молодой ей в ответ: «ничего,
Бог – с ним, а нам хорошо без него...»

Рухнул портрет, зазвенело стекло;
Лопнул пакет – молоко потекло...
В небе склонённые ангелы ждут:

Челюсти смоченный мякиш жуют.


Снова усну я - и мне приснится...

* * *

Снова усну я – и мне приснится
Фартучный дворник в сквозных дворах –
Ватный старьёвщик... Большой, как птица –
Город на сахарных головах.

Это ли небо звенящих тазов,
Медная воля, острастка крыш?:
Катишься, падаешь – и не сразу...
Хочешь бежать ты – и не бежишь...

Что же во снах тебя держит, теплит
Твой камелёк без углей и дров?..
Кто, улыбаясь, по ветру треплет
Злато и ладан своих Даров?..


Моцарт и Сальери. Подражание.

(сценка)

Моцарт

…А я играл с детьми… Вдруг, в двери позвонили.
Жена открыла – человек в плаще –
Весь чёрный с головы до ног – и маска
Была на нём двойная: я увидел,
Когда он повернулся, чтоб уйти…
Так вот, Сальери, знаешь, я смутился…
А он кошель мне полный протянув,
Сказал: задаток это – остальное
Получишь ты, когда через неделю
Готов твой будет реквием… А я…
А я остолбенел – чудно и странно…
Мой чёрный незнакомец удалился.
Я сел за клавикорды тот же час –
И до утра закончил половину. –
Остановился, где последний такт
Земному бытию черту подводит –
И память начинает уходить…
Но слушай, друг мой, чьи это шаги?..
По лестнице… Ах, нет, мне показалось…
То ночь бессонная и сладкое вино,
Что за день выпито, шумит в ушах… Послушай!
Вот реквием…

( играет )

Сальери

Ты рвёшь мне душу, Вольфганг!
О если б я хоть чем-нибудь похожим,
Тебе ответить мог - я был бы счастлив,
В гармонии купаясь первозданной,
Блаженствуя, не плача ни о чём –
И ни о чём уже не сожалея…
Душа моя от тела б отделялась
И возвращалась по моей команде, –
Нажатьем клавиши, смычка движеньем
Я б возвращал её из горних сфер…
Ты, Моцарт, Гений…

Моцарт

Выпьем же, приятель,
Вино как музыка нас охладит,
Когда озябнем – радостью согреет…

(Пьют)

Теперь я много пью, мой друг, никак
Я не могу забыть того визита…
Домой идти мне что-то неохота,
Ведь я один теперь...


Звук, пришедший ниоткуда...

* * *

Звук, пришедший ниоткуда;
Не рисованных картин
Ряд, встающий из-под спуда
Снега, времени и льдин.

Очерк долгий ли, мгновенный
В распахнувшейся пурге –
Или сердца уголь тленный,
Или – боль на угольке…

Всё равно – какое диво
Запоёт перед тобой:
Плач критянки некрасивой,
Смех цыганки площадной.

Всё равно, какие дали;
Снег да снег – и всё темно…
– Мы не знали, мы не знали –
Что мы умерли давно.


Гретхен, Гретхен, Маргарита...

* * *

Гретхен, Гретхен, Маргарита,
Свечка теплится в груди.
Кем-то свечечка забыта...
Ах, любимый, уходи...

Что ты сделал с Валентином?
Где теперь душа его?
Мать оплакивает сына
И не помнит ничего –

Как отравленное зелье
Из дочерних рук пила...
Гретхен, где твоё веселье,
Прялка, кружево, игла?

В праздник вечером – подружки,
Пляски; в храме долгий хор...
Слёзы в девичьей подушке
Не просохли до сих пор...

В камышах ребёнок плачет,
Птица ль дальняя слышна?..
Маргарита, не иначе –
Ты на казнь осуждена...

Камень, камень... Свечка гаснет;
Утром, светлая коса,
Утром, утром вместо казни
Гретхен встретят небеса.


Разговор двух неизвестных

– «Свободный каменщик», масон, притворщик…
Но может быть, простой посланник рыжей
Беззубой австриячки из коморки
На чердаке, где варится еда –
И дух стоит такой, что чёрным ходом
Пройти нельзя, коль нет у вас платка
Надушенного…Вот, мой друг, решайте,
Кем был отравлен Моцарт… Я слыхал,
Что в опере своей прелестной –
В «Волшебной флейте», будто бы маэстро
(Каким уж там не знаю я манером)
Знак тайный обнародовал… И месть
Недолго ждать себя заставила…
– Так значит,
Напрасно был приговорён Сальери
Судом толпы – и с именем убийцы,
С ужасным отравителя клеймом
Жил – и сошёл в могилу… Вот несчастный,
Недаром разум помутился у него
Перед кончиной – и казённый дом
Ему приютом стал, хотя и ненадолго…
В компании безумцев он провёл
Последние год-два – часы, минуты…
– Да, участь незавидная… И всё ж,
Разгадка этой тайны где-то между
Судом людским и судным провиденьем;
Толпе нужны событья, имена,
Но Небо не нуждается в названьях
И место действия и средства для него –
Что нам с тобой раскрашенные куклы,
Что для зевак – заезжий балаган…


Простор не протянет нам руку...

* * *

Простор не протянет нам руку,
И нас разлучат времена,
Чтоб мы не привыкли друг к другу –
Как к соснам балтийским – волна.

К смолистым стволам подступает
И лижет их матовый мёд –
И сгустком янтарным бросает
В песок – и обратно берёт...


Наигрывать на дудочке пустой...

* * *

Наигрывать на дудочке пустой,
Наполненной и воздухом, и светом,
Смеющейся межзвёздной тишиной
И одуванчиками лета...

Стрекозьим сухостоем голубым,
Игрой углей, шуршанием жаровни
Цветковых трав... И ты ещё живым
Умолк – и вознесён бескровно...


И крест был навален на спину Его...

* * *

И крест был навален на спину Его.
Не смех шепелявил беззубо:
В кургузой толпе – никого, ничего,
И только иудовы губы...

В бесшумной толпе – поцелуй лишь звучал,
Прокравшийся ночью из сада.
Да стражник сердито о чём-то ворчал
Сквозь серую мглу снегопада ...


Ты чья, ты чья? - пропели птицы...

* * *

«Ты чья, ты чья?» – пропели птицы.
«Ничья, ничья», – был им ответ. –
«Мне только раковина снится –
Кристаллы ветра, шум и свет...

Мне только снятся моря веси –
И ротик удивлённый мой
Между волной и поднебесьем
Пронизан шейной бечевой...

Я – раковина на мгновенье;
Душа твоя шумит во мне...
И спит – и видит сновиденье
Меня, раскрытую во сне...»


И флейта начинает жить...

* * *

И флейта начинает жить
Толчками воздуха и блеском.
Флейтистке б дольним дорожить,
А та поёт о неизвестном.

Всё время выдует в трубу
(И шаткий ствол тому порукой), –
Не глядя на твою судьбу,
Блестя и не жалея звука…

И ты красивой головой
Ему киваешь в такт – и знаешь,
Что всё случится не с тобой,
Пока цветёшь ты и играешь.


Паровозы гудят...

* * *

Паровозы гудят, паровозы гудят.
Над столицей гудят паровозы.
Пар морозный клубя, мои годы назад
В снег идут паровозный, белёсый.

Паровозы стоят, паровозы молчат
И бегут, спотыкаясь, белея.
Ты, зима моя, этих скулящих щенят
Приюти, накорми поскорее.

Ты, зима, приюти, обогрей, накорми
Эту к рёбрам приставшую кожу.
Этих рыжих дворняг, эти ржавые дни.
Этот пар, на дыханье похожий.


Как на горе корона из лучей...

* * *

Как на горе – корона из лучей,
Ты светишься над музыкой моей –
Кремнистой, полой, ветреной, живой,
И ласточки летают над тобой.

Фью-ить, фью-ить – кричат они во сне…
А ты тихонько клонишься ко мне:
Наклонена волос твоих копна, –
И музыка к тебе наклонена…


Мне дорог Бах... Зачем же по зиме...

"Мне дорог Бах..."
Н.Ушаков

* * *

Мне дорог Бах... Зачем же по зиме,
По следу санному не едет он ко мне,
Подняв орган: и небо над собой,
Зачем жуёт мотив полуживой? –

Как будто нет во рту его зубов,
На небе – звёзд, в безвременье – снегов;
Младенцев нет в утробах матерей,
И жизнь жива лишь тишиной моей...


Что в тебе, радость, от Ренуара?..

* * *

Что в тебе, радость, от Ренуара –
Зонтик и дождь, и свет?
Шляпка, корзинка?.. Гармони старой
Всхлипы, которых нет...

Вспыхнет, пройдёт, подойдёт, уронит
Небо свой скудный сев,
И поцелует твои ладони,
Жарко в своих согрев...

Скажет: «так весело под зонтами
В светлой парижской тьме
Жить, лепетать, торговать цветами,
Платья мочить – во мне»...


Смуглый друг мой в промозглом дворе...

* * *

Смуглый друг мой в промозглом дворе,
Чем торгуешь в мышиной норе? –
Может, каменным запахом лестниц?
Или всё же милей тебе сыр? –
Обжигает твой вечный тандыр –
Солнце хлебное и полумесяц.

Я и солнце, и месяц куплю.
Я, признаться, мучное люблю.
Да и как без вина и без хлеба
В тесноватой каморке своей
Разделять одиночество дней
С потолком облупившимся неба?..


На стенке музейной рембрандтов старик...

* * *

На стенке музейной
Рембрандтов старик.
Он глазом поводит
И так говорит:
Меня здесь представил вам
Рембрандт ван Рейн,
Меня здесь оставил вам
Рембрандт ван Рейн.

И я, позабыт им,
Взираю на вас.
Который уж век
И который уж час –
А где-то за облаком
Рембрандт ван Рейн;
Вокруг меня, около
Рембрандт ван Рейн...

Хочу, подмигнув вам,
С портрета сойти,
Вдоль зала в кафтане,
В берете пройти;
Но смотрит презрительно
Рембрандт ван Рейн –
Грозит повелительно
Пальцем ван Рейн.


Проходят пепельные зимы...

* * *

Проходят пепельные зимы,
Угли смеркаются в кострах.
И в сердце ярко отразимо
Невыразимое в словах. –

И хлипкий дождь у неба в лапах,
И подкопчённые дворы,
И кепка, свёрнутая набок,
Сквозь дни проросшей детворы...

И ожидание начала
Какой-то жизни без затей,
Где б наша молодость пылала
Занятней, жарче и светлей.


В небо уходит последний трамвай...

* * *

В небо уходит последний трамвай.
В инее пальчик окошко рисует –
Каждая звёздочка просится в рай,
Тянется светом и в губы целует.

Холодно, голодно; тихо, пока
Снежные токи дверей не раскрыли
И не ступила ты на облака,
И небеса под тобой не поплыли...

Чуду железному ручкой махнёшь;
Скажешь: прости и прощай, рыжеватый,
Старое сердце – трамвайная дрожь, –
Зимнее небо во всём виновато...


Детский снег так рассыпчат и бел...

* * *

Детский снег так рассыпчат и бел,
И скрипуч под ногами, как мел.
И неслышно иду по пятам,
По твоим светлоглазым следам...

Словно время моё – сам не свой,
Я иду за туманной тобой.
Наглядеться никак не могу...
Ты бредёшь вся в снегу, вся в снегу...


Ты спрыгнешь с подножки вагона...

***

Ты спрыгнешь с подножки вагона
На гравий притихших путей -
И мрачное царство перрона
Наполнится флейтой твоей.

И скажешь: мой милый, так долго
Мой поезд наветренный шёл -
Сердечко твоё приумолкло,
И выцвел волос твоих шёлк...

Я в Кёльне, под небом немецким
Оставила колокола,
Но смех свой - и звонкий, и детский,
И крылья тебе привезла...

Звучит моя флейта, послушай! -
Не хуже небесных речей...
И я привезла тебе душу -
Оставить с душою твоей.


Твоя печаль на уровне ветров...

* * *

Твоя печаль на уровне ветров.
И небо снега вьётся между нами...
Возьми в ладони – птичьих городов
Скворечники, сметённые годами.

Возьми скворцов, печально приюти
В густых снегах – стенаньем убаюкай...
Пускай уснут... Ивиковы пути,
Дворы зимы, спасённые разрухой...

Где нам встречать добротное тепло
И распалять былого уголь хладный;
И ждать, и жить – и видеть сквозь стекло
Весь Божий свет, снегОвый, неохватный...


Навеяно Караваджо

Мученичество Св. Урсулы

Чёрен морщинами обезьяны
Гунн… Что наделал твой гнутый лук! –
Красные струйки и луч из раны,
Платина к сердцу прижатых рук…

Страшно дремать, умирая стоя,
Веки сомкнув до скончанья век…
Слушай, Урсула, как лютни строит
Хор оперённый – на слух и свет…

Слушай, Урсула… Немного звука,
Платины мутной и голубой…
Это не ветер щекочет ухо –
Это Христос говорит с тобой.


Поклонение пастухов

Долго ль шли вы сюда, пастухи,
Где вы бросили ваши стада?
Два осла да соломы пуки –
И Мария, смугла, молода –

И не видит наморщенных лбов,
И не слышит скрипучих речей.
Деревянный бревенчатый кров
И младенчик, и кротость очей.

Пастухи поклониться пришли,
Но тревоги алеет хитон
В осветившемся чреве земли,
В содрогнувшемся сердце времён.


* * *

На пути к Эммаусу, в переулке каменном,
Где «Москвич» проржавленный и цветенье лип, –
Двое (чернолицые) хлопнули «по маленькой»,
Пятернёй нечистою утирая всхлип.

Первый – ругань выслушал и запел надтреснуто.
(Так сухая веточка, треснувши, поёт).
На пути к Эммаусу – двое неизвестные,
И один – как зарево, а другой – как лёд…

Жар, озноб ли, золото неба предвечернего –
Только б встретить третьего у «стекляшки»* той –
С драхмами, и хлЕбами, с пятачковой чернию,
С виноградной мёртвою и живой водой.

* "стекляшка" - винный магазин


Павлик

Павлик, сосед, обращённый Савл,
Что ты без чувств во дворе упал?

А над тобой – ликованье птиц,
Ангелов тесных, в шеломах лиц;

Дворник, лудильщик – и с чердака
Благословенье тебе – пурга...

Благоволенье к тебе – сугроб,
Дом лубяной, толоконный лоб.

Павлик, сосед, обращённый Савл,
Лучше бы снег за тебя упал...


* * *

В пьянстве винили соседа – сосед был трезвый.
В кухне кухарка стучала большим ножом…
Нельзя же, как Караваджо, голову резать
рыбе –
и мину заботы хранить при том.

Нельзя обвинять, судить-рядить или хуже:
сонных котят топить в ведре без суда.
Вот Олоферна копна растеклась по луже, –
как ещё терпит такое земля? вода?..

Как ещё уголь не стал невесомым шлаком?:
красен в утробе его не сосуд – сосед...
Там, где стучали ножи – деревянным шагом
шествует Смерть – героиня, которой нет.


В глубинах, в провалах, где звёзд мириады...

* * *

В глубинах, в провалах, где звёзд мириады
И плазма, и пыль – облака, –
Ворочает, жжёт пустокостный, зубатый
Педальный орган чудака.

Жуёт тот и ждёт, нажимает и дует
Для звёзд, для забытых миров.
И вечный цирюльник у клавиш колдует,
Сдувая муку с париков.

Чудак отойдёт, ничего не услышит –
Трусливый цирюльник – за ним…
Отстанет… И встанет в положенной нише
С зелёным флаконом своим.


Пеcня Офелии

Утоли печали, милый –
На, возьми цветок...
О тебе я не забыла;
Камни и песок...

Ах, слепит глаза осока!
Долго не гляди:
Принц мой, выгляжу я плохо
С лилией в груди...

На ещё цветочек ... значит,
Это будет – два.
Нет, Офелия не плачет;
Камни и трава...

Распустились по теченью
Волосы, светлы...
То ли шёпот, то ли пенье
То ли плеск ветлы...

Надо мной во влаге ясной
Ходят пескари...
На ещё цветочек красный.
Это будет три.

А четвёртый я пригрею
На груди своей...
Поцелуй свою лилЕю
Да иди скорей!..


Где боярышник жёлт и малинов...

* * *

Где боярышник жёлт и малинов,
И дождя поцелуев враньё, –
Я сгибаю тяжёлую спину,
Чтоб нашаривать сердце моё.

И когда я сердечко нашарю
В одинокой осенней траве, –
Мне боярышник, красный фонарик,
Подмигнёт и солжёт о тебе.

Скажет, эта вельможная панна,
Что, как утро, вольна, хороша, –
Пустотела, суха, безуханна,
Как тряпичная кукла-душа;

Молвит: брось своё сердце обратно,
Мой малиновый шарик сорви.
Чем он хуже – озябший, прохладный,
О малиновой лгущий любви?..


Машет редкими мётлами небо...

* * *

Машет редкими мётлами небо.
Почему я не двор проходной,
Почерневший, как корочка хлеба,
Жёлтый, жаркий, знобящий, больной?

Были б рамы мои приоткрыты –
Сквозняком – со стеклом, без стекла...
И в углу б моём остов корыта
Посветлевшая осень нашла.

* * *

Разроняв свои слёзы сухие,
Мой боярышник стал узловат. –
Воробьи, от мороза седые,
У коричневых ягод галдят.

И старик наклоняется, шарит...
А на сучьях его в полутьме
Загорается красный фонарик,
Не сорвавшийся шарик к зиме...


Я пишу свои тонкие руны...

* * *

Я пишу свои тонкие руны
На шипучем огне с бересты.
Всё споёт в моём сердце чугунном;
Не тоскуй и не радуйся ты.

Будь, как эта листва, быстротечна
И легка, и горька, словно дым…
Не запнётся мой слиток сердечный,
Если мы улетим и сгорим

В плазме ветреной ли – в перегное
Нас державшей подолгу земли,
И узнаем, что это такое –
Отлетевшее счастье – вдали.


По мотивам фресок Джотто

* * *

Не даёт задремать с утра
Эта белая мошкара
Среди путаницы ветвей...
В Гефсиманском саду светлей,
Чем при матовом свете дня...
Ди Бондоне, добавь огня

В жёлтых факелов языки,
В перламутровый сок строки:
В сыроватый и серый снег,
А ещё – италийских нег
В пики стражников, в ересь книг,
В поцелуя рябой язык.

В ветра стылое молоко
И в прошедшее (так легко) –
Джотто, Джотто, добавь сейчас,
Чтобы мрак не упал на нас.


Св. Франциск проповедует птицам

Птицы слетаются. Вот – голУбки,
ВОроны, ласточки и стрижи…
Голос Франциска сухой и хрупкий
Чуть не ломается и дрожит.

Птицы внимают; слетают с неба
Новые тени хвостов и крыл.
Джотто, Франциск ли Христовым хлебом
Птичек внимательных накормил?

Речи неловкие Бернардони,
Словно с подсказки – а птицы всё
Смотрят и смотрят ему в ладони:
Кормом наставит и упасёт?..

Будут они на земле – и выше
Вспорхом и карканьем, и дремотОй
Славить Христа, облетая крыши,
Звонко целуясь с большой зарёй…


Джотто

Божьим хлебом, неловким светом,
Птичьим сборищем в тишине
Затерялся мой Джотто где-то
В голубом, сероватом сне…

Вместе с пальмами и святыми,
Пастухами, руном, вином…
И с младенчиком, и с Марией,
И с Иосифом пред ослом…

Где ты, Джотто, паришь сегодня?..
Или в свете олив завис
Над заснеженной преисподней –
Улыбаешься, смотришь вниз?..

Поклонение Волхвов

Мудрецы добрались и пришли верблюды;
Багровея, комета легла на навес;
Ореолы зажглись, пригревая остуду,
Посиневших небес…

И младенец притих на коленях Марии,
Невозможно далёк от волхвов и даров…
Но Иосиф и ангел понуро немые –
И не в силах поднять позолоты голов…

Мельхиор, Бальтазар и Каспар преклоненный;
Ладан, золото, миро: дворцы, пелены…
Небеса... И комета лежит на вселенной,
И цикады поют, словно вновь рождены.


* * *

В небе трещины и разводы.
Путь в Египет, ослиный крик.
В Вифлееме раскрылись гроты,
Мертвецы обрели язык.

И поют они песни скорби,
И беззвучный их смех трясёт…
Чуть качая пустые торбы,
Дальше, дальше осёл бредёт…

В Вифлееме младенцы плачут –
И молчат на камнях тела;
Материнские тени скачут –
То ли стон, то ли – крик осла…

Семенит ишачок в Египет
Озабоченно и светло…
В Вифлееме затихли крики;
Время в доски гвоздём вошло.


Воскресение Лазаря

Женщины в нимбах поддерживают с боков…
Бледное личико, тело – ствол в пеленах:
Страшно мне, Лазарь… жалко твоих снегов;
Смертный уют притаился и ждёт в домах…

Ждёт во дворах ветер, голодный снег,
Пара бродяг, волочащихся по дуге...
Господи, что это было: день или век?
Детство моё – в воздетой твоей руке?..

Золото нимбов – благой нищеты залог…
Пёс пробежал, лапу одну поджав…
Окна черны, пустынен и двор, и грот;
Лазарь, пора: вставай, черноту поправ.


* * *

Штукатурка не вечна; в небесной сини –
Кроны олив на камнях вверху.
Хладный родник у тебя в пустыне,
Ялик, брошенный на берегу.

В переплетении дней и веток,
Снов, прожаренных на огне,
Горестный ключ и сернист, и едок,
Как и бывает всегда во сне.

Камни, пустыня, и круче, круче
Путь, как по лестнице винтовой;
Словно одышка, бессонный ключик,
Сердце пульсирует над тобой…


* * *

Иоаким возвращается к пастухам
Сорок дней читать молитвы, поститься.
Продолженье рода дано царям…
Иоакиму с Анной наследник снится.

Бродят овцы; оливами на камнях
Зеленеют кроны, сочатся светом…
Неужели, Господи, и на меня
Бессловесной хватит молитвы этой?..

И родится у Анны малышка-дочь.
Назовётся она Марьям – Мария…
Блеют овцы; пастуший костёр – и ночь
Превращает в Угли дрова сухие…


В старом сердце каштаны ржавы...

* * *

В старом сердце каштаны ржавы.
Это осень, шуршанье, сушь;
Златоглавые синеглавы
Небеса для утиных душ.

В добрый путь, в теплоту, на Каспий;
Ночью ветреной – млечных вод...
Жизнь моя, до свиданья; здравствуй,
Птичий трепет
И перелёт.


Это - пушка по лафету...

* * *

Это – пушка по лафету
Или колокол по свету
Католический? – Качни:
И музЫка заиграет –
То ли Моцарт, то ли Гайдн,
То ли – ветреные дни...

Мне мила твоя музЫка,
Белокура, круглолика,
С алым розаном в руке;
Надо мною потешайся
И нисколько не смущайся
Ясных лодок на реке.

Проплывут их отраженья...
Сделай лёгкое движенье
Губ, подбавь томленья в жест,
Белизны – в тугое платье,
Птичек – в звонкое объятье
Растревоженных небес.


Я люблю твои платиновые волосы...

* * *

Я люблю твои платиновые волосы,
Светлоглазая ночь.
...Тогда я спускаюсь за тобой
В мрачное царство Аида,
Строю струны, беру первый аккорд,
И тени вокруг
Начинают свой шелестящий танец.
Я люблю слушать твои шаги –
Не приближающиеся, не отдаляющиеся –
Сандалии, охватившие ремешками
Отсутствие воздуха.

Тогда я начинаю играть –
Льётся мелодия из темноты
И пропадает, цепляясь
За напряжённые жилы струн,
Сливаясь с ними,
Исчезая в них...

Будет день – и свет
Сожжёт мои глаза,
И брошенный камень
И тирс
Воспламенят мою голову.
И поступью первого луча
Ты явишься, раскинешь
Засветившиеся волосы
Над запрокинутым лицом моим;
Тогда
Сама по себе задрожит
Одна из выживших струн.


Когда в памяти начинают стираться твои черты...

* * *

Когда в памяти начинают стираться твои черты,
Я достаю фотографии.
Вот ты в раю кормишь домашнюю птицу;
Вот идёшь, загорелая, по первобытному эдемову песку,
В соломенной шляпке,
И шумное море настигает тебя волной:
«Вкуси от плода сего...»
Вот ты в листве среди больших алых цветов,
Смотришь на меня и пока не видишь...
Лишь аромат садовых актиний, сползая
И увиваясь вокруг тебя, шепчет:
«Вкуси от плода сего...»

Когда я начинаю забывать твоё лицо,
Мне приходится спускаться
В тёмный холодный погреб,
Где ты достаёшь из сосновой стружки
Зелёные осенние яблоки...


Девушка кормит домашнюю птицу...

* * *

Девушка кормит домашнюю птицу.
Уточку держит в руках.
Кролика... Волос её серебрится
Голубем в облаках.

Лизхен – без пудры, румян и модистки –
В птичьем казахском дворе...
Тут не расскажет печаль твою, Лизхен:
Шёлковый тут постарел...

Куры клюют и гуляют... Под тутом
Винные слёзы везде...
Девушка, уточка, кролик... Минута –
Мы – никогда и нигде...

Мы не цвели, не рождались, не пели
И не вкушали плодов...
В дворик родной на цветы не летели
Из нерасцветших цветов...


Васька в рубище, голые пятки...

* * *

Васька в рубище, голые пятки,
Полно играть со мною в прятки.

Ты за метель – а я за дверь –
В ближний кабак дурачить хмель.

Ровно не в восемь у сонной плахи:
Я буду в пальто, а ты в рубахе,

Снегом умыт, в бородёнке сор;
После, после поставят собор.


Шалтай-Болтай

Шалтай-Болтай сидел на стене,
Шалтай –Болтай свалился во сне.

Ах, милый дурак, вот так бы и мне!

Мгновенья два лететь со стены –
И просмотреть бы успеть все сны:

Всё, что не делал и что не пел –

Я бы не хуже тебя летел.


В железной шапке босой Николка...

* * *

В железной шапке босой Николка
Вступает в снег, оставляет след.
Вкось колокольни – иглистый, колкий
Снег…

Что ты, Николка, неужто холод
Не обтрепал тряпья?
Слышишь, как первый ударил молот,
И напугал тебя?..

И заиграло вокруг, запело,
И запылало всё;
Всё запылало и отгорело
Звонко – и обо всём…


Навеяно кинофильмом Место для влюблённых

Смотри, как горы поседели:
Альпийский домик был – и нет…
Как коротка твоя неделя,
Почти прозрачная на свет...

Порхает джип по бездорожью
И снег касается лица
Мечтой, отчаяньем и дрожью,
Любовью, близостью… конца?..

Шкаф отопри, раздай наряды,
Чтоб в этот снег уйти нагой,
Как родилась; чтоб жили рядом
И жар, и голос дорогой;

Чтоб новым крыльям не мешали
Фуникулёры, люд, зонты…
И Альпы взором провожали,
И Альпам улыбалась ты…


Виллем де Портер. Ростовщица и Смерть

Кувшины, лейки в виде льва
И рукомойники из злата –
Всё свалено вокруг стола,
А ночь черна и угловата.

А ночь теперь берёт в заклад
Старуху вместе с потрохами;
И Смерти челюсти парят
Над золотыми черепками.

Она, как лампа, весела –
Чадит, свечением набита.
Старуха руку подняла:
Скорее ужас – не защита...

И красен ростовщицы лик
Червонным золотом и тьмою, –
Сейчас отнимется язык...
А Смерть слепою головою

Кивнёт, осклабится – и вмиг
Её утянет за собою...


Иоаким возвращается к пастухам...

* * *

Иоаким возвращается к пастухам
Сорок дней читать молитвы, поститься.
Продолженье рода дано царям…
Иоакиму с Анной наследник снится.

Бродят овцы; оливами на камнях
Зеленеют кроны, сочатся светом…
Неужели, Господи, и на меня
Бессловесной хватит молитвы этой?..

И родится у Анны малышка-дочь.
Назовётся она Марьям – Мария…
Блеют овцы; пастуший костёр – и ночь
Превращает в Угли дрова сухие…


Легла на зелень позолота...

* * *

Над головою бубен бросив,
Танцуй, танцовщица, танцуй,
Пока на медном блюде носит
Метель мой смертный поцелуй. –

Кружась, то замерев нежданно
И плача, и смеясь навзрыд, –
Пока ещё мой взор туманно
Сквозь смуту памяти горит…

Но веки скоро тяжелеют…
И вьюжным жемчугом соря,
Проси, что хочешь, Саломея,
У иудейского царя.

* * *

«В пустотелой тыкве горит свеча…»
Сергей Пагын


Саломея, детка, не требуй казни;
В пустотелой тыкве глаза прорежь;
Там внутри от ветра свеча не гаснет
И смешит, пугая во тьме невежд…

Саломея, детка, не будет прока,
Коль в руках поднос с головой живой.
Ты танцуй, чернява и босонога,
С желтоглазой тыквенной головой.

Во дворе, под окнами, где мамаши
Кличут-ждут домой сыновей своих,
Тёмным светом и ветром своих кудряшек
Разжигай игрушечный ужас в них.

* * *

Легла на зелень позолота;
Весь день и вечер дождь рябил
И листья медленно сносил
На землю – важная работа...

На медном блюде голова
Моя тяжёлая лежала
И глупо, глупо так моргала,
Не в силах вымолвить слова.

А может, к лучшему... Её
Несла по кругу танцовщица;
Пора уж – хватит ей кичиться
И тело угнетать своё.


Лена, Леночка, поспеши...

* * *

Лена, Леночка, поспеши:
Стала кофта желта, стара...
Перепонки моей души
Обтрепались ещё вчера.

Это я не тебе писал
Про эфир барабанов, флейт...
Это я не тебя видал
На канатах чужих аллей...

И вбегала в мой свет не ты
С молоком и батоном... Вот
Весь наш путь в тридцать три звезды
Балансирует, шепчет, ждёт...


Священный ибис

Из свЯтошей бритоголовых,
Из мумий в бинтах и смоле:
Из птиц отпущений греховных
Покрытой песками земле.

Из ибиса косточки тленной,
Что прячет в тряпицу бедняк, –
Пожар разгорится вселенной
У тёмных богов на глазах.

Анубис, в шакала влюблённый,
И Гор с головою орла
Увидят: песок раскалённый,
Как уголья, гонят ветра. –

Как шар суховеями катит,
Чадит земноводными Нил...
Чиновник за чучело платит:
Про косточку счастья забыл.


Ну что тут поделать..

* * *

Ну что тут поделать? – прошло, так прошло.
И в небе топырится крыши крыло;
Труба водосточная полная льда...
Столетник стекло не кольнёт никогда.

Мы жили-тужили, мы были в огне;
Ты в снах снеговых приходила ко мне.
И вместе летели на саночках с гор,
Огонь на полозьях горит до сих пор...

Ни горок щелистых, ни окон пустых –
Летим мы в санях в облаках золотых.


Лютнистка

В руках твоих лютня с заломленным грифом,
В очах твоих ангелы в облаке газа.
В окне темнотой позолочены ризы;
Ты в них родилась, облачённая сразу.

И в тёмном окне позолочены кудри,
И книга, где ноты, и пальцы на струнах
Готовы извлечь небеса перламутра
Из давнего века, из смертной фортуны...

Кто сделал, что жить без тебя невозможно,
И плакать с тобой невозможно, родная?..
Ах, лютня, ах, пламя... Ах, лепет безбожный:
Я знаю тебя, мой родной... Я не знаю.


Крылатый бубенчик озноба...

* * *

Крылатый бубенчик озноба,
Как жить без тебя и с тобой?
Мы ходим над пропастью оба
И спим, укрываясь зарёй.

И дремлем в различных кварталах,
В печальных пробелах миров.
И ёжится звук небывалых
Крылатых твоих бубенцов.

И негде нам, негде согреться.
И кутаясь в сумерки дня,
Пустое гремучее сердце
Порой говорит за меня.


Диван

Цвета прогорклой вишни
Старый диван отцов.
Милостив был Всевышний –
Поднял до облаков.

Снизу смотрели люди;
Зрения ли обман?
Что же такое будет?:
В небе стоит диван...

Или к концу знаменье?..
Дух из утробы вон!
Общее ли виденье
Или Господень трон?..

Думали и гадали...
С неба – опилок сор;
Тонко поют спирали,
Сводный пружинный хор...

Вторят им лютни, трубы.
Даже один кимвал...
Людям легенды любы –
Хоть бы и про диван.


Перл

Я бы розовым жемчугом стал
И обвил твою шею, запястья...
Поработал моллюск, пострадал
Для чужого – не нашего счастья.

Не в морской, не в речной глубине
Зарождался мой перл неказистый.
А его я увидел во сне,
Извлекая на свет золотистый.

И дрожал он округлым лучом,
И шептался, покинув пределы...
И расплавился в сердце моём –
Розоватый, как море – и белый...


Архистратиг

Громадный, в холщовой рубахе –
Ну чем не смоленский мужик?
В ручище – усатые злаки;
И меч, как драконов язык.

Как дуб, подпоясан пенькою,
И в латах – весь красен до пят.
И небо в очах голубое,
Где колкие осы зудят.


Обвиняю себя...

* * *

Обвиняю себя, – как себя, за собой оставляя –
Переулки кудлатые, сонных извозчиков тяж;
Колизеи дворов, белокаменный флот Менелая,
Подворотни ветров и метели, вошедшие в раж.

Сожалею о том, что, как грелка, печёт мою спину –
Всё ушедшее в золота пыль, в самородки веков.
И беру на себя оперённых всех бед половину,
Покачнувшийся мир на цыганских гвоздях каблуков.


В пьянстве винили соседа...

* * *

В пьянстве винили соседа – сосед был трезвый.
В кухне кухарка стучала большим ножом…
Нельзя же, как Караваджо, голову резать
рыбе –
и мину заботы хранить при том.

Нельзя обвинять, судить-рядить или хуже:
сонных котят топить в ведре без суда.
Вот олоферна копна растеклась по луже, –
как ещё терпит такое земля? вода?..

Как ещё уголь не стал невесомым шлаком?:
красен в утробе его не сосуд – сосед...
Там, где стучали ножи – деревянным шагом
шествует Смерть – героиня, которой нет.


Про старуху, луковку, вышний глас...

"И когда попросит рыбы, подал бы ему змею?"
(Матф.7:10).

* * *

Про старуху, луковку, вышний глас
Говорю я, наверно, не в первый раз.
Говорю я, наверно, неверно, зло,
Потому что и мне не всегда везло.

Много дней прошло, утекло воды –
И следа нет той подвижнОй звезды,
Что пришла и встала над тишиной,
Шелушилась луковкой надо мной…

И роняла слёзы (а мне смешно) –
И лучи тянула в моё окно…
А старуха, сидя теперь в раю, –
"Ухватись – шипит – за змею свою".


Дик

Свёрток щенячий в чужих руках;
«Снежок» конфету» не ест, скулит.
В пелёнку сырую завёрнут страх
И кружится, и сквозь снег летит…

И страх от маминого соска
Оторван, отторгнут, прилип к щеке…
А в воздухе хватит ли молока,
В сОске, в бутылке, в чужой руке?..

– Ну что ты, Дик, ведь мужчина ты;
Мать медалистка… а он каков!..
Смотрят две вишни из немоты,
Из тесноты, из тоски снегов.


Мура

Ворона ли, чайка – не всё ли равно,
Когда у тебя нараспашку окно, –
И рвётся листва – и колеблется свет,
И каждый вопрос получает ответ?

Не всё ли равно, пуст ли, полон карман,
Когда из волны возникает курган,
Где рыбы-герои, кораллы-волы...
И воды над Троей – и небо над Троей –
Свидетели этой ...?


Тепловоз

Синея горькими дымками,
Пыля полынью голубой,
Проходит прошлое под нами
С собачьей будкой над собой.

Стучит и взвизгивает странно,
Таща вагончик за рукав,
Под свод – под палицы каштана,
В мёд одуванчиковых трав.

И на мосту гремучем стоя,
На высоте стрижиной ты,
Как тень Гомерова героя,
Молчишь и смотришь с высоты…


Хороша в одеянии красном...

1

Хороша в одеянии красном,
Нерадива – из глин и камней…
Не ходи в её дом понапрасну,
Не заглядывай в небо – над ней.

Лучше мы посмеёмся, поплачем
Над седой Сирануш, над собой…
Нас захватит в закат наудачу
Тепловоз, ишачок голубой…

2

Нас захватит и вдаль опрокинет
Тугощёкий дудук налегке
И на трепетных рельсах застынет
Тишина, словно жир в очаге…

И войдём мы в небесные реки,
Как младенцы, шумны и чисты.
Глина, камни, усталые веки,
Родничковая память воды...


О том, что ты мой давний дом..

* * *

О том, что ты мой давний дом,
Что берег вечно между нами –
Скажи картавым ветерком,
Поведай пенными винтами. –
Волненьем крыш, молчаньем стен,
Качающейся мутью комнат,
Где сны медлительных мурен
Ни слёз, ни радости не помнят;
Висит медуза в вышине;
Эсминца позвоночник ржавый
Назло кораллам и войне
Раскинул рёбра над державой...
И рыба тучами скользит.
А водолаз, надутый, сонный
На шланге вензельном висит,
Паря над бездной невесомой.


На пути к Эммаусу, в переулке каменном...

* * *

На пути к Эммаусу, в переулке каменном,
Где «Москвич» проржавленный и цветенье лип, –
Двое (чернолицые) хлопнули «по маленькой»,
Пятернёй нечистою утирая всхлип.

Первый – ругань выслушал и запел надтреснуто.
(Так сухая веточка, треснувши, поёт).
На пути к Эммаусу – двое неизвестные,
И один – как зарево, а другой – как лёд…

Жар, озноб ли, золото неба предвечернего –
Только б встретить третьего у «стекляшки»* той –
С драхмами, и хлЕбами, с пятачковой чернию,
С виноградной мёртвою и живой водой.


*стекляшка – винный магазин.


Брейгель сочится свечою сквозь мрак густой...

* * *

Брейгель сочится свечою сквозь мрак густой;
Ждут на столах лепёшки, ворчит похлёбка…
Спросишь, давно ли я говорю с темнотой,
Вором к тёмной реке пробираясь робко?..

Скажешь, не тот я и прожил я жизнь не так,
Голос, что колокол, потопивший в браге…
Брейгель глядит со звезды в голубой овраг,
Чертит пером трепещущим – по бумаге…

Будет дорога и тОлпы – кто в рай, кто в ад,
Трубы с небес, раздутые щёки, перья…
Скажешь: оттуда никто не придёт назад,
Спросишь, зачем этот свет за закрытой дверью?..


Вычерпать шлемом ли, ржавой баржой...

* * *

Вычерпать шлемом ли, ржавой баржой
Времени Дон – золотой и большой?
Лучше возлечь на крутом бережку,
Брагу дурную пустив по кружку...
В ветре бессмертном, в горячей траве –
Лучше бы – песню сложить... о себе. –
В шапке железной, с сучкастой клюкой
Странник пока не пришёл за тобой...


Антенны небесные

Крестом и виселицей, буквой «т»...
И провода – и их моток распутан.
И в окнах, словно тени на воде,
Те, чей покой рассчитан по минутам....

Откройте форточки, впустите звук:
То небеса колеблются и стонут.
То – ангелы, не покладая рук,
Вырезывают трубы из картона...

Внемлите им, внемлите тишине,
Разбитым окнам, порыжелым стенам...
И может даже – маленькому мне,
Поверившему крышам и антеннам.


Местный "опель", трофейный, ржавый...

* * *

Местный «опель», трофейный, ржавый,
Скорлупа со сверчком внутри...
Немцем брошенный под Варшавой,
Встань, наутро глаза протри.
Тот же двор; у стены кирпичной
Пух горит – и горит земля,
Да и небо – от серной спички...
Тормоз, газ, поворот руля...
Подойдём, на стекло подышим,
Вставим в дырочки провода –
Может, вражеский марш услышим,
Может – нет... не беда тогда...


Без имени...(зачем мне имя?)...

* * *

Без имени... (Зачем мне имя?)
Я доживаю тусклый век,
Господь, стараньями Твоими
Ещё покуда – человек...

Желаний тени, отсвет звука,
Потусторонняя родня...
Уже не так страшна разлука
Для безымянного меня...

Наполовину перетянут
Из повседневности за грань
Тоски, которой трубы грянут –
И с неба голос скажет: встань.


Радиола

В передней далёкого дня
Приёмник играл пучеглазый…
Космических станций возня,
Туманностей бледные газы…

И скрипок, и флейт голоса,
И долгая дробь барабана…
И чёрные чьи-то глаза,
И бархата красного рана…

Ну, словом, каков человек,
Таков и приёмник в передней…
Таков и неслыханный век,
Отживший, далёкий, соседний.


Сказочник

На небо, где повисли буки
С дрожащим зеркалом в руках,
На небо, где смеются вьюги
И дуют ветры впопыхах, –
Глядят с весёлым удивленьем
Ребёнок, барышни – и тот,
Что по прошествии мгновенья
Перо в чернила обмакнёт.

И будет: королевы снежной
Искрить огрАненный убор...
В глазу – осколок неизбежный
И окна с розами – во двор,
Трофейный «опель» под брезентом,
Зима, как облако муки;
И санки Каевы – и Герды
Не по сезону башмаки...


Машина времени - идущий снег...

* * *

Машина времени – идущий снег
С тоской внутри и силуэтом бани...
С окном светящимся, как будто век
Его в бесшумный мир не открывали...

Зубцов сцепленья, вымерзанье дат;
Резина шин мягка, а лёд не колок...
И неужели нет пути назад
Для тех, кого убрали с книжных полок?

Протёрли пыль и, помолчавши миг,
Ушли, оставив тусклый свет в передней...
Машина что? – небесный снеговик
Рассыпался до косточки последней...


Эти старые липы не с неба ль сошли?..

* * *

Эти старые липы не с неба ль сошли?
На душистых цветах громоздятся шмели...
Будет липовый чай мутноватый.
Выпьешь чашку – внутри заелозит шмелёк,
Постаревшее сердце куснёт огонёк
В просветлевшей каморке горбатой...

Баба Лена, не жарь деревенских яиц;
Лучше мы подглядим за мельканием спиц
Нашу зиму со снегом отвесным...
Чай из жёлтых цветков нас оставит в тепле,
И не будет светлее на целой земле
Да и в небе – чем в комнатке тесной...


Взгляни-ка, Елена, горят корабли...

* * *

Взгляни-ка, Елена, горят корабли
У моря на брюхе, во чреве зари;
На Трою влюблённую движется флот,
Он Трою влюблённую нежно сожжёт.
Не призраки это, благие дела.
Пылают галеры в чём мать родила.
И тень от Приама трясёт бородой,
И смерть у Ахилла снуёт под пятой.
Горька Андромаха, и Гектор в дому –
И мёртвый Патрокл приснился ему.
И вьётся, как пламя, и так говорит:
Я вижу, родимая Троя горит...
Иди и не бойся с Ахиллом на бой:
Развеянный пепел мой будет с тобой...


В безвоздушье, во тьме безголосой...

* * *

В безвоздушье, во тьме безголосой,
Где, шурша, протекает Коцит,
Ты ли, сладкая, льёшь свои слёзы
И Орфеева лира звучит?

Он спустился из области света
Видеть всплески твоих рукавов, –
Как бесшумная горькая Лета
Побелела от местных снегов...

Ничего кроме струн под руками.
И тоскует, и смотрит Орфей,
Как слезами источенный камень
Наполняется жизнью твоей.


Дядя Жора

Приставив лестницу к стене,
Ко мне приходишь ты во сне,
Меняешь лампочку, кусаешь
За облаками – провода
И горькой стопку иногда
Для пользы дела пропускаешь...

Костляв, нетрезв и долговяз,
Давно ль в болоте ты увяз,
Гнилушку тусклую сжимая?:
Не сорок ватт, но тоже – свет;
Нет проводов и лампы нет,
Но ты им светишься – я знаю.


В комнатке узкой, грибной и корзинной...

* * *

В комнатке узкой, грибной и корзинной
Старая Чуда тянула резину,

Часто торгуя на рынке Немецком
Груздем хрустящим, «козлёночком» детским…

С ножек и шляпок, со шляпок и ножек
Денежек Чуда имела немножко.

Вот и однажды, с корзиной, под старость,
Чуда по лестнице трудно взбиралась:

Яблоко, облако, шишка, свинушка, –
Золотом вдруг озарилась опушка…

Щурится Чуда и шарит руками, –
Облако, яблоко… лестница, камень.


Голос

Ни в сердце шип, ни в горле ком
Твоих желаний не умерят.
Но станет тихо и легко
В луче из приоткрытой двери.

И словно перья за спиной,
Минувшим становясь мгновеньем,
Ты, вскрикнув, полетишь за мной,
Как птица заливаясь пеньем…

И станешь точкой вдалеке –
В моей высокой и туманной,
В моей смеющейся строке –
Над немотой обетованной…


Накатит так, хоть не живи...

* * *

Накатит так, хоть не живи
И первый крюк ищи глазами…
Но вспыхнет искорка в крови –
И слух наполнит голосами.

Из тесноты, из немоты,
Сквозь решето былого крова, –
Неуязвимы и чисты,
Звучат то жалко, то сурово…

Метелью, провода струной,
Дворовой флейтой водостока;
Докучной басенкой одной,
Засевшей в памяти глубоко…


Оледенели провода...

* * *

Оледенели провода. –
Дрожа прозрачным опереньем
Стоит и падает вода,
Приостановлена мгновеньем.

Глядишь, как бабушка, суха,
Ворона лапы приморозит...
Ты чернолапого стиха
Никак не перескажешь в прозе.

Потешным скоком боковым
Он заскользил в воспоминанье –
В нависший лёд, в застывший дым,
В снежинок шорох и мерцанье...


И забубнит, и заблестит...

* * *

И забубнит, и заблестит
Виола старого Амати;
Улыбку спрятав, загрустит
В пустом соборе Богоматерь…

Ну а пока что под Пьетой
Молчит оркестр, отдыхает,
И голос лака золотой
Во тьме увесистой кивает…

В какой предел, в какие сны
Я загляну с улыбкой тоже
На бледном лике тишины –
Так на мелодию похожей?..


Паганини. Романс

Разве это игра?.. Разве – блажь Паганини
И гитара снуёт по девичьим ладам?
И визгливая скрипка грузна – и отныне –
Неподвластная нам?..
Нет – не треснувший лак, и не девичья память
Выдаёт несовместный со смертью напев. –
Это девушка дремлет, колени гитары руками
Обхватив, и дыханьем смычка не задев...


Отрывок

– Скажи, Сесилио, ты голос приобрёл...
Ты был ребёнком... Но теперь ты вырос...
И ради высоты и чистоты
Бездумной ноты, колебанья звука,
Дрожанья воздуха?.. Нет, рыбой безголосой
По мне бы лучше, принося потомство,
Топорща жабры, плавать... Но прости...
Ты плачешь, мальчик мой? Или зубами
Скрежещешь? Всё одно... Вивальди,
Священник рыжий, сочинил для хора
Вещицу чудную... Там альт звучит
Тоскливо так, как будто сожалеет
О том, что невозможно воротить,
Что кануло безгласной тенью в Лету,
И только всплеск мгновенный – дивный альт
Или сопрано чувственный – не помню –
Мальчишеской наивностью своей
Меня до слёз растрогал – и о вечном
Мне словно спел... Прости меня за рыбу...

Венеция, чудовище, дитя...


- Нет-нет...

* * *

– Нет-нет, он не был алкоголиком,
А просто время подошло...
И звёзды за соседним столиком
Светили долго и светло.

И звёзды над тупыми крышами
Шептали местным проводам:
Он упадёт, созвездий выше он,
Туда не дотянуться нам:

Лучами голубыми слабы мы;
Его оберегайте вы
Гуденьем, лампами и лапами
От высоты и синевы...


Привет тебе, трёхногий стол...

* * *

Привет тебе, трёхногий стол,
Бутылка, остов табурета...
Я тоже на подъём тяжёл
И песенка моя пропета...

Привет, сквозные этажи,
Оскал стекла, с фанерой рама...
И я свой возраст пережил –
Души, светящейся упрямо

Сорокаваттной желтизной
Над жизнью сумрачной и вялой;
Над этой смертной тишиной,
Над этой музыкой усталой...


Атропос, ниточку порви...

* * *

Атропос, ниточку порви –
Бездомья, жизни и любви,
Раздумья, расставанья, встречи.

Свет потуши и взор прикрой
Парчой небесной золотой,
Что грела грудь твою и плечи.

Порви, забудь, вздремни, развей…
Немало маленьких людей
Тебе спасибо говорили

Сухим посмертным языком,
Когда – не слово в горле – ком
Стоял… И ангелы трубили.


По мотивам старых голландцев

Ты ли с соломенной головой,
В шапочке и с усталой кистью?
Ценитель лыбится – за тобой,
Дрожащий кошель зажимает в кисти.

Купит-не купит... но поглядит
Нагло-застенчиво, дурень старый.
Если бы в долг или там в кредит,
Или бы вовсе, пожалуй, даром...

Этот не знает, сколько пришлось
Дней и ночей колдовать и бредить –
Чтобы повесить потом на гвоздь
Холод, сороку, рожок из меди...

Чтобы прервать бытие своё
В кряжистой пляске, в крестьянской драке;
В погребе с бочками до краёв
В вечную тьму заточённой влаги.


До свиданья, друзья, уезжаю...

* * *

До свиданья, друзья, уезжаю.
Ухожу, расстаюсь, улетаю –
Не увидите больше меня.

А увидите, – силясь припомнить,
В плотном небе разрушенных комнат
Лишь пробел обнаружите дня...

Там звучать будут с чёрного круга
Хоры ангелов в рамах испуга –
За обитель, меня и за вас;

Там метлой прорастающей – дворник
Подметёт приподнявшийся дворик,
Золотой, исчезающий с глаз...


Дрезина бежит и стучит каблучками...

* * *

Дрезина бежит и стучит каблучками,
И в дудку дудит, помогая ветрам…
Нелепое время легло между нами –
И холодно мне, и не холодно вам.

Не холодно вам под плитою могильной,
Над вами мерцание бабочек... и
Я еду, как в сказке, дорогою пыльной,
Не зная, где сходятся рельсы мои.


Акакий Башмачкин был тих от рожденья...

* * *

Акакий Башмачкин был тих от рожденья…

Летели метели и звякали звенья.
Метели летели и окна звенели,
И жалость ворочалась в тёплой постели…

Наутро опять – департамент и перья,
И скрип, и сопенье, и хлопанье дверью;
И голос: «зачем вы?.. Не надо, не надо…
Я тоже был изгнан из райского сада…
И я – человечек, я тоже при деле.

Вот только в мороз не могу без шинели.»


Влетела крылатка с берёзовым клеем...

* * *

Влетела крылатка с берёзовым клеем
В моё золотое окно.
А я о прошедшем сижу и жалею –
Инерцией движим давно.

Как вписанный в круг в неживом безвоздушье
Бесшумный космический плод...
А может, я сам – нарисованный тушью, –
И краска с меня не сойдёт?..

А может, как тот оловянный солдатик,
Сгорю во вселенской печи...
А может, и пламя меня не охватит,
И ветер в ушах замолчит.


Чем занят, приятель? - Я строю мосты...

* * *

– Чем занят приятель?
– Я строю мосты.
– Какое полезное дело!
– Ты понял неверно,
Но, верно, и ты
Ступал на небесное тело...

По лесенке звонкой на небо всходил,
На доски сходил осторожно, –
Вот эти мостки я меж звёзд намостил,
И каждому будет несложно

Дойти до глухих невозможных миров,
До их голубых закоулков,
Поставить очаг под мерцающий кров,
И дров заготовить негулких.

Когда же огонь побежит по смоле,
Под куполом станет теплее –
Пусть кто-нибудь вспомнит о дальней Земле,
О цвете зелёном, о вешнем тепле, –
Как помнил,
Как помню о ней я.


На небо Размик выходил...

* * * Памяти художника

На небо Размик выходил,
Глядел на мир из-под ладони;
«Спаситель» купол золотил;
Подобна выпуклой иконе,
Смотрела снизу вверх Москва
На трепет голубиной стаи,
На крыш цветные кружева,
Глаза по-детски поднимая…

У Размика отняли кисть,
Чердак, латунный кран и келью.
У Размика отняли высь,
Запорошённую капелью…
Стоит он, выйдя из окна,
На краешке ребристом крыши,
И на обрывке полотна
Армянскую мадонну пишет.


День касается пальцами снова...

* * *

День касается пальцами снова
Твоего золотого лица.
Верь, любимая, жизнь не сурова
И не знает ни сна, ни конца.

Так же суетна и ущербна,
Так же трепетно хороша,
Так же хочет любви, наверно,
Как истрёпанная душа –

По чужим временам и дорогам…
Вот и ножкой своей не пыли;
Улыбнись и заплачь перед Богом
Незнакомой и долгой земли.


У первой собаки были глаза, как блюдца...

* * *

У первой собаки были глаза, как блюдца,
У другой – как башня, у третьей, как жернова…
В роще рядом – вороны, черны, смеются
И воронок во двор влезает едва.

У первой собаки за ширмой кисли щенята,
Вечно жевавшие чёрный солёный хлеб,
А у второй подстилка была грязна, измята
И телевизор с линзой от солнца слеп…

А третьего пса в армяке – и не встретишь вовсе, –
Вечно шатающийся возле стекла витрин…
Пел воронок и трещали эпохи кости,
И раскрывались пасти собачьи для чёрных вин…

Ветер унёс – и развеял весёлый ветер
Песенку эту про пыль и цокот когтей…
Фарами двор отсиял и никто не заметил
Сказочной доли собачьей – зверей и людей.


Пиаф

Маленький воробышек предместья,
Ну зачем, зачем тебе Париж?
Хочешь, улетим с тобою вместе,
Хочешь, в одиночку улетишь?

Край ребрист;
Трущобы, словно ветки,
Растопырены на полверсты.
Здесь повсюду траурные метки
Сжавшейся в комочек красоты.

Траурный воробышек Парижа,
Жизнь не застуди в такую стынь.
Я тебя не вижу и не слышу,
Лишь твержу заветное: Аминь.


Прилетай поскорей...

* * *

Прилетай поскорей –
Я своих голубей
Тяжелеющих вышлю навстречу.
Я диковинных птиц
С порыжелых страниц
Отпущу, да и сам не замечу…

Прилетай, прилетай –
Здесь не то чтобы рай,
Но по-прежнему звёзды ночами;
Только вишня цветёт
И белеет, и ждёт
Чтобы нас запылить лепестками…


Не люби, не надо - моих стихов

* * *

Не люби, не надо – моих стихов,
Моя крышечка матовая от духов,
Моя ниточка красная, как Москва,
Всё равно, всё равно ты всегда права...

Всё равно, всё равно я всегда не прав,
Хоть и мальчик мой златоглав, кудряв,
В невозможную радость давно сошёл...
Листик, бабочка, лента – височный шёлк.


А воздух такой, что и сер навылет...

* * *

А воздух такой, что и сер навылет
Чернёной галкой и серебром
Сырого снега, где время пилит
Корявый тополь с пустым нутром –
Неразведённой пилой беззубой...
И март в кирпичных прорехах дня,
В стекольных трещинах скалит зубы
И лает галками на меня.


Как ночное скалистое море...

* * *

Как ночное скалистое море
Разбивает в щепу корабли –
Так моё неказистое горе
Твой мирок уничтожит, Лейли.

В нём зеркально, светло и опрятно;
Перманент, кружева и шифон,
И на щёчке родимые пятна...
Всё поглотит зелёный питон.

Мой любимый питон до заката
Обовьёт, оторвёт от земли.
И не будет, не будет, возврата
В эту жаль, в эту радость, Лейли.


Склоняюсь больше к размышленьям...

* * *

Склоняюсь больше к размышленьям
В ущерб желаньям и страстям
И к рукотворным вдохновеньям,
Подобно горным гончарам.

И будет глина петь в ладонях,
И продолжаться красота –
Покуда круг гончарный гонят
Забота, нежность и нужда.


Жизнь отдохнула от наркоза...

* * *

Жизнь отдохнула от наркоза.
Весна лобастым паровозом
(Звезда горячая во лбу) –
Толкает дым через трубу,

Гудит, свистит... А вечерами
Ступает дождичек дворами,
И запах влаги пылевой
Кладёт в баул заплечный свой...

Апрель, надежды сердцевина,
Души железной половина –
Шутейный пар среди путей...
Когда закончишь стрелкой хлопать? –
В глазу твоём и свет, и копоть,
И тяжесть саж – в ночи твоей.


СверлИт незнакомая птица...

* * *

СверлИт незнакомая птица;
На ветках сияние дня.
Любая дорога годится,
Любая небес полынья.

Глядеть в золотое окошко,
И думать, что вечен твой страх...
Под вечер зажжёт свою плошку
Мой дом, мой отшельник-монах.

Заглянет в тяжёлые книги,
И нА сердце станет светлей.
Всё диво – и пЕрсты, и лики
Весенней иконы моей.


В мутноватом воздухе весеннем...

* * *

В мутноватом воздухе весеннем
Рядом с почкой прошлогодний лист.
Луч едва достиг твоих коленей;
Улыбнулся, звякнул и повис
Маленькой браслеткой у запястья;
Щиколотку бережно обвил.
Золотую босоножку счастья
Горькими губами пригубил.


Ты можешь свитер не вязать...

* * *

Ты можешь свитер не вязать:
Почти что лето на пороге.
Вдвоём такая благодать
В непромокаемом чертоге.

А всё же – капля с потолка –
Нет-нет – да упадёт на спину.
И знобко съёжатся века,
И стул подальше передвинут....

Ты можешь свитер не вязать. –
И что за труд такой убогий:
Жалеть, надеяться, желать
У вечной ночи на пороге?


Монолог танцора

(заключительная сцена из Генриха Четвёртого)

У Софокла был хор.
Ну а я лишь танцор;
Я скажу то, что надо сказать.
Поворот и поклон,
Бубенцов перезвон;
Мне б хлопком королей созывать.
Поворот, разворот...
Кто здесь главным слывёт:
Может, жирный Фальстаф или лорд?
Или мощный монарх,
Чей покоится прах
В двух кульбитах от райских ворот?
Ну, уж нет – я сумел пережить – оп-ля-ля –
Сарацинские сны короля, –
Восхождение Гарри я видел – на трон.
Мистрис Куикли – и чёрта поклон.
И коль жирную точку поставить пора,
И на мне завершится игра,
И сам автор, зевнув, отпустил мне грехи ...

У Софокла был чтец,
У Эсхила – венец.
У меня же всего две ноги...


На шекспировские мотивы

Обрывки фраз, обломки мнений...
А дождь на крашеную жесть
Всё льёт и льёт без изменений...

– Ты знаешь, Генри, в этом есть
Какое-то непостоянство
И успокоенность, и спесь
Водой истекшего пространства,
Колёс зубчатых приговор
И времени несуетливость...

Ни смута, Генри, ни топор,
Ни меч, ни отчий гнев, ни милость,

Но – истекающий водой
На высоте чердачных башен,
День, час и миг, любимый мой,
День, час и миг бескровно страшен.


Свяжи мне свитер шерстяной...

* * *

Свяжи мне свитер шерстяной
Или пуловер крупной вязки.
У батареи кружевной,
Недалеко от зимней сказки.

Уже стекло заволокла
Жемчужным инеем забота.
Смотри, чтоб нить не порвала
Твоя сестра родная, Клото.

Сиди себе в своём углу,
Вяжи, тихонько напевая
Про тёплый дом, про снег и мглу,
Сонливо спицами мелькая...


До свиданья, пасмурный закут...

* * *

До свиданья, пасмурный закут,
Небеса над кладбищем Немецким.
Я спешу, хотя меня не ждут
В притворённой сновиденьем детской…

Опоздаю
или буду в срок –
Чуть живой, продрогший, неуместный?..
Потруби, мой ангел-флюгерок,
Поскрипи
над моросящей бездной.


С утра ветра ременной тяги...

* * *

С утра
ветра ременной тяги,
пылит метели колесо.

С утра
над ворохом бумаги
твоё склонённое лицо.

А ночь прошла,
как проходили
такие ночи всякий раз –

смеялись,
плакали,
любили...

Дружок,
им было не до нас.


У стены

Гибель выручку подбивает
У кирпичной стены сам-друг.
На колодках калеки – стая –
В очарованный сбились круг.

То ли прошлое длань простёрло,
То ли будущее страшит –
Душный хмель распирает горло
И в утробной душе першит…

Словно зубы во рту – редеет
Попрошайки-угрозы хрип…
Я уснул – и не знаю, где я
И в какие кошмары влип…

Будто в пляске, стучат колодки;
Бред, колёсная круговерть…
– Подавайте на хлеб и водку,
На веселье, на жизнь и смерть.


...И церковь кольнёт белизной...

* * *

…И церковь кольнёт белизной,
Зардеется маковым цветом.
И от колоколен весной
Потянет и снегом, и светом.

И от колоколен – взойдёт
Шеломом в края перьевые
Светила светящийся лёд
И ляжет на воды живые…

А ты, как всегда, холодна;
Тебе не хватает камина;
В тебя заглянула весна
И стала моей половиной...


Горний свет в чечевичной похлёбке...

* * *

Горний свет в чечевичной похлёбке,
Что-то птичье в дрожании свеч.
И живу я, надменный и робкий,
Как моя чужестранная речь…

Как моя золотая сивилла
В лоскутах и дорожной пыли…
Или это душа выходила,
Шебурша по подвалам земли?

Или вечность со свечкой грошовой,
Нахлебавшись унылых бобов,
В светлый дом возвращается снова
Из заветренных тёмных дворов?..


Бесплодной смоковницей в печке горю...

* * *

Бесплодной смоковницей в печке горю.
Журчу и вздыхаю,
журчу,
говорю...

Ночей безучастность, бессмыслие дней
понятны и дверце
чугунной
моей.

И дверце чугунной,
и вольной трубе.
И даже –
о, копоть печная,
– тебе.


Не даёт задремать с утра..

* * *

Не даёт задремать с утра
Эта белая мошкара
Среди путаницы ветвей...
В Гефсиманском саду светлей,
Чем при матовом свете дня...
Ди Бондоне, добавь огня

В жёлтых факелов языки,
В перламутровый сок строки:
В сыроватый и серый снег,
А ещё – италийских нег
В пики стражников, в ересь книг,
В поцелуя рябой язык.

В ветра стылое молоко
И в прошедшее (так легко) –
Джотто, Джотто, добавь сейчас,
Чтобы мрак не упал на нас.


Я довлачил своё существованье...

* * *

Я довлачил своё существованье
До окон, где густеет темнота.
Где в рамах стен – пустое ожиданье,
И тих замок, и лампа не желта.

Где смолкло всё – все городские бредни,
Все лестницы, изъеденные тьмой.
Лишь ветер, ветер верности последней
Шумя плащом, проходит надо мной.


Гитаристу

Скамеечку вынь раскладную,
Футляр чёрно-красный раскрой,
Гитару достань золотую,
Ребристые струны настрой

На лад свой лениво-упругий
Скулящим движеньем колка.
Пусть ласточкой стелются руки,
Овчиной лежат облака…

Пусть больше ничто не мешает
За горнею трапезой нам.
Младенчик, в луче пролетая,
Свой пальчик приложит к губам.


Мы лампочки смеха над вечной душой...

* * *

Мы лампочки смеха над вечной душой,
Мы – куклы над сумрачным телом.
Простишь ли нам, Господи-Боже, большой, –
Нам, маленьким, оторопелым?..

Простишь ли руками захватанный свет,
Беспамятство ночи? Простишь ли
Забытую варежку, смятый билет? –
Дыханье – и влажные губы в ответ
С мороженой радостью вишни?..


Как хорошо, что снег идёт...

* * *

Как хорошо, что снег идёт,
Ложась на крупы батарей,
На ржавый времени капот
И на обрубки тополей.

Они салатовы, они –
Как отрешенье от забот;
Уснули – спят... И ты усни;
Иди, как этот снег идёт...


И рай не сад - лишь лестничный пролёт...

* * *

И рай не сад – лишь лестничный пролёт
С окном, с пером из прорванной подушки:
Со снегом, что с большим трудом идёт,
Как твой отец подвыпивший с пирушки...
И снег идёт, где знобкому теплу
Была нужда всходить и подниматься,
И в дверь звонить... Иль – стоя на углу,
Из горлышка перцовкой утепляться.


Подай мне, Боже, хмурых дней...

* * *

Подай мне, Боже, хмурых дней,
Побольше сна, поменьше дрёмы,
Рябых от снега тополей,
Дубов чернёные изломы.

Так руки выгнутся дугой,
Так мерно побелеют губы;
Так нескончаемой пургой
Споют колокола и тубы.


Нет, рай не сад... А если бы и сад...

* * *

Нет, рай не сад... А если бы и сад,
То лишь на срок – и лишь наполовину,
Где веют хлеб и борова палят,
Картошку тащат, навалив на спину.
В корзины сыплют виноград рябой,
В снопы закатные колосья вяжут,
И товарняк проходит дровяной,
Дудит в трубу и светится поклажей.


Он с жизнью расстался, но песня бродила по свету...

* * *

Он с жизнью расстался,
но песня бродила по свету.
Стучалась в окно к музыканту,
стучалась к поэту.
К изографу с кистью убогой,
к педанту, к повесе.
И так охладела в конце ко всему
и убавила в весе.
Но песню заслышав,
гудок завопил тепловоза
и колокол в небе запел,
пробудясь от наркоза
рябой тишины,
и в ладоши захлопали окна.
И вышел куличик весны –
невесомый и сдобный.


Жил в доме кирпичном напротив

* * *

Жил в доме кирпичном напротив,
Заносчив от винных паров,
Ульяныч, простой по природе
Хранитель небесных даров.

Клевал голубиные крохи,
Темнел за немытым окном,
Обычный обрубок эпохи
Прямой и дремучий, как дом.

Бренчал он ключами от рая,
Стоял на ветру у ворот.
И песня кривила пустая
Его опечаленный рот...

Бренчал он и помнил о многом;
Мычал, как коровы мычат;
И может, беседовал с Богом
О жизни – у раевых врат.


Что там светится ещё?..

* * *

Что там светится ещё?..
Это, встав с ночной постели,
Леди Макбет со свечой
Ходит-бродит сквозь метели.

Снится ей Дункан седой,
Снится иссечённый Банко;
Ставит чёрный крестик свой
В белую ячейку бланка…

Вот – ещё одна душа:
В клетку рядом нолик ставит;
Стёкла битые дрожат
В мёрзлой уличной оправе…

– Кто там, что там? – Ничего…
Лишь сквозь сон в метели шаткой
Леди мужа своего
Видит – голова без шапки.

И без шлема, и без лат...
Голова плывёт – без тела…
Небеса кровоточат
И застава побелела.


Когда не останется тусклых...

* * *

Когда не останется тусклых
Ворчливых домов и дворов,
И улиц горбатых и узких,
С авоськой спешащих под кров.

И в бане – горячего пара,
Шутейных огней на путях;
Когда вдруг запнётся гитара,
Протрётся фланель на локтях...

И вместо гремучих трамваев
К тебе подойдёт тишина,
Где ветру с промозглых окраин
Забота твоя не нужна...

Твоя не нужна остановка
С табличкой, дождём и тобой,
Где даже... где даже Ольховка
По-прежнему будет рекой...

Тогда ... О тогда – ты свободен
От призраков, песен, огней...
Ни ночь, ни ветряк подворотен
Души не поранит твоей.


Этого требует гармония...

~
Этого требует гармония.

Наутро она проснулась
с неодолимым желанием
снова закрыть глаза.
Веки слипались, словно смазанные клеем,
пущенным волшебной спринцовкой
Оле Лукойе.

– Спать, – шептала герань на подоконнике.
– Спать, спать, – дразнились шелковисто-серые котики вербы
(вчера мать поставила их в простую стеклянную банку):

– Этого требует гармония.

Потоки незнакомой музыки
врывались в отверстие в потолке,
прикрытое фигурной металлической решёткой...

– Спать... И она уснула – девочка, чьи лёгкие взяла себе песня.
Невзрачная детская песенка про серого волчка.

Этого требовала гармония.


Ожесточение не право...

* * *

Ожесточение не право...
На крышах – изморось антенн.
А в доме – правильное право
Необратимых перемен.

И в доме – ветерки... да в спальне
Дрожит развенчанный плафон.
И снег помёта поминальный,
Пространство треснутых времён...

И мельниц уличные взмахи,
И с неба сорная крупа.
И снег – и в рукавах рубахи
Ещё зелёная трава.


А всё-таки жизнь не плоха...

~

А всё-таки жизнь не плоха
В слепой, отуманенной лени;
С соринку куётся блоха,
На небо уводят ступени…

И так вдруг потянет весной
От снежных задумчивых скважин,
И церковь сверкнёт белизной,
Где мёрзлый калека не страшен…

А хочется всё тишины,
Старинного тёплого крова…
В заветренном русле весны
Мычит тепловоз, как корова.

Приятель, возьмёшь ли с собой
В каком-нибудь скверном плацкарте
Мой гулкий бутылочный бой,
Тоску, забродившую в марте?..


Мне тоскливо от чашки в цветах...

* * *

Мне тоскливо от чашки в цветах
И темно от цветастого блюдца…
Пусть метели стоят на ушах
И безмозглые вихри смеются.

И шумит, и колеблется газ…
Эту песню мещанских окраин
Я спою и сыграю для вас –
Горячо и легко узнаваем.


Светятся тёмные нити...

* * *

Светятся тёмные нити;
Нитей и пальчиков – пять…
Эй, провода, не гудите,
Дайте уснуть и поспать.

Зыбкие нити заботы,
Не прерывайте мой сон.
В снежном окне небосвода
Бережно он схоронён.

Рос в нем столетник блаженный;
Капелька сока, порез,
Горький, пустой, незабвенный
Голос ваш – медный на срез…

Светлые, тёмные, гладьте
Грубой своей пятерней…
Вечность в искрящемся платье,
Снегом стоит надо мной.


...Где пошевелит усами...

* * *

…Где пошевелит усами
Старый троллейбус навряд –
Битые фары глазами
Из темноты не горят.

Свалены в угол сиденья,
Звякает касса – и вот
Длинной размашистой тенью
Строгий кондуктор идёт.

Взором обводит стоянку,
Ладит усы к темноте;
Жёлтую ищет баранку
И не находит – нигде…

Тока холодного вместо
Просит привычной искры…
Рыжий троллейбус ни с места;
Стронуть нельзя пустоты…

Прошлого счастья не стронуть
С вкопанных, сдутых колёс…
Только бы блеск электронов,
Вёз бы кондуктор и вёз…


Уже всё сказано... Уже заволокло...

* * *

Уже всё сказано… Уже заволокло
Корявый лист белёсой паутиной…
Довольствуется серое стекло
Однообразной города картиной.

Последний лист на высоте ветров –
Ни сон-ни вздох – застыл в оцепененье…
Молчишь и ты, тревожен и суров,
И немощен, как Рим перед паденьем.


А всё-таки, сказка жива...

* * *

А всё-таки, сказка жива,
Хоть в стёкла нелепица била, –
Слепой камелёк Рождества
Утешно она засветила.

Придвинула кресло к огню,
И в плед завернула ворсистый
Продрогшую душу твою
В ночи безъязыкой и мглистой.

И шелест с лучом позолот
Вложила в холодные руки;
И в сердце, как в некий киот,
Живые водвинула звуки.


Набычься, воздух, усни, земля...

* * *

Набычься, воздух, усни, земля...
В копилке памяти – ни рубля.

Но в сизой раме – осколки мглы,
И, запыхавшись, бредут волы.

Рога, что луки, пар из ноздрей;
В телеге – воры, и стражник злей

Цепных кошмаров в моей ночи...
Молчит Голгофа, и ты молчи.

Мой грозный спутник, мой верный страж.
За то, что должен – и не отдашь,

За то, что вынул ты душу мне –
Ты неотступно бредёшь во сне,

В кафтане красном, поверх – броня;
На горке – мельничная возня.

Там жёрнов мелет мою муку –
А я проснуться всё не могу...

Из сна карабкаюсь в сон другой,
Толкаюсь в стены спиной, ногой...

Горит Голгофа, во рту земля...
В латунной памяти – ни рубля.


Зима... Кому какое дело?..

* * *

Зима… Кому какое дело?
Лишь я морозным солнцем белым
Дышу на тропах городских;
Небес, особняков лепнина –
Сквозь сучья – только половина
От снов избыточных моих.

Собор, Спартаковская, площадь…
А может быть, всё много проще –
И ни ограды, ни черты
Между надышанным и сущим –
И только этот снег встающей
И падающей высоты…


День снежный пыльным молотком...

* * *

День снежный пыльным молотком
Стучит, ваятель вдохновенный,
Высвобождая двор и дом
Из беломраморной вселенной.

Ещё неявственны черты
И смутен угол поворота,
Но тихо проступаешь ты
Из снега, света и полёта…

Твоя туманность на челе
И руки в медленном паденье…
И снег идёт, и на земле
Светло, как в детском сновиденье…


Плач Ярославны

Криком кукушки рябым,
В сером лесном далеке
И сизарём голубым
На перьевом чердаке –

Плач Ярославны дрожит,
Плач Ярославны плывёт.
Точит калека ножи,
Рухлядь старьёвщик берёт…

Рыжий берёт воротник,
Бак прохудившийся, кран...
Нужен кукушечий крик
Ветру - от хворей и ран.

Нужен пуловер и шарф,
Скрип погребальных телег...
Плачь Ярославна-душа,
Падай, ни дождик-ни снег...


Между серых домов - от пурги до пурги...

* * *

Между серых домов - от пурги до пурги
Протянулись - да-да - провода.
Провода пролегли... Но куда ж ты, Лейли,
От меня убежала - куда?

Не Меджнун я, не вьюн на вибрациях струн,
Где пуки - меж расставшихся рук -
Пятерни проводов... И черно от ходов
В развороченном логове вьюг.

Ну куда ж ты, Лейли? - От небес, от земли
Отрываться - зачем и куда?
Провода, провода, поцелуи вдали,
Поцелуи, пурга, провода...


Жил сказочник старый...

* * *

Жил сказочник старый и добрый на свете,
Вон там за углом, где фонарь, чуть заметен,
Под ржавой тарелкой мерцал.
На улице дети его узнавали,
А взрослые важно при встрече кивали –
И он свою шляпу снимал…

Когда же сидел он в каморке под крышей,
То странные речи ли, музыку слышал:
С клубком говорила игла,
Зевала чернильница, щёлкали перья,
Сквозняк домовито поскрипывал дверью,
Таращила бельма зола….

И ночь проходила в игольное ушко.
И видели сон трубочист и пастушка –
Потёртый, давнишний, ночной…
А сказочник добрый всё грелся у печки…
Ах, как оловянное стыло сердечко
Под утро в печи ледяной.


На Старой Басманной...

* * *

На Старой Басманной
Есть дом деревянный,
Там Пушкин у дяди бывал;
Там Пушкин гостил у родимого дяди
И, может быть, делал заметки в тетради,
Иль просто за чаем скучал…

А, может быть, выпив горячего пунша,
Он Грозного видел – не нашего Буншу –
И к вечеру с карты ему,
Тряся головой, подмигнула старуха…
Но только о госте – ни слуху ни духу
С тех пор – на Басманной в дому.


Пока не сложится само...

* * *

Пока не сложится само,
В сухой не вызреет пустыне,
Пока заветное клеймо
Не отпечатается в глине –

Не зашипит колючий сок,
Бутыли стиснутый боками,
И не обрызгает песок
Смеющимися жемчугами –

Как ни бранись – не оживёт
Веков немотствующих слово
И по сердцам не разольёт –
Огонь броженья золотого ...


Прощайте, мои дорогие..

* * *

Прощайте, мои дорогие,
Я в давние ноты ушёл,
В белёсые рамы глухие,
В студёного зеркала шёлк.

И в голоса горькую пряжу
На спицах веков и минут.
Я вечность покинул – и даже
Печной и диванный уют.

И в небе серебряном замер
Нептичьим теплом перьевым.
И теплится снежная заметь
Летучим окошком моим.


Светлей соломенное поле...

* * *

Светлей соломенное поле
И нивы сжатые желтей.
И ветер на ушко иголье
Бормочет осени своей
О скорлупе в яичной стопке,
Про крылья бабочки сухой;
Про миску пасмурной похлёбки
С каймой заката золотой…


К последней радости лозы...

* * *

К последней радости лозы
Твоё прибавилось веселье...
Молчат кукушечьи часы,
Запорошённые метелью.

Пластинка чёрная молчит:
Певица голос потеряла.
И лишь мелодия звучит
Пурги незримого квартала...

Идут до светлой проходной...
И плачут дети спозаранку.
И снится сон тебе грудной
Про заводную обезьянку...


Уходят толстые журналы...

* * *

Уходят толстые журналы,
Уходят полки из-под книг,
Немногословные кварталы,
Многоголосый их язык...

И даже небо в луже синей
Уходит пеной облаков...
Пройдёшь и ты своей пустыней
Испепеляющих веков...

Как жаль, что ты – не Феникс чудный,
Чтоб петь о жизни изжитой –
Пустой, сияющей, минутной,
Как всполох жара золотой.


Карузо

О чём теперь поёшь, весёлый трагик,
Задушенный в житейском саркофаге,
Несчастный сын насмешника-отца,
Надсадный плач с руками кузнеца,
Горючий горн с улыбкой лупоглазой? –
Не покорив Неаполя ни разу,
Весь свет собрал ты в лёгочный комок,
И выдохнул... И лишь вдохнуть не смог.


Пурга вдали становится туманом...

* * *

Пурга вдали становится туманом.
Желтея незнакомым космопланом,
Висит огонь в студёной высоте…

Пришли за мной неведомые гости?
А я - лишь лёд, лишь лесенка, лишь мостик,
Лишь щепка памяти, замёрзшая в воде…


Дул декабрь в морозный рожок...

* * *

Дул декабрь в морозный рожок.
Грех не выпить на посошок,
Коль случилась такая попойка!

Вот и утренник рысью прошёл,
И возница кнута не нашёл,
И приснилась косматому тройка.

Кони воздух поводьями рвут
И на белое солнце ревут.
Эй, вставай, собирайся в дорогу!

Но извозчик ни слова в ответ,
Только облачко – тоненький свет –
С колокольцами стелется к Богу...


Ты различал божественное в малом...

* * *

Ты различал божественное в малом
И в скудости – величия предел;
Ты сны смотрел под зябким одеялом,
И над Ольховкой в этих снах летел…

Летел и спал, над проводами ёжась
От горьких круп, немолотой пурги,
В худом пальто на контрабас похожий,
Бубнящий в такт невидимой ноги…


Мурашки ветра, дней веретено...

* * *

Мурашки ветра; дней веретено
Который век уж вертится впустую.
Или не зря свивает нить оно –
Суровую, дождливую, косую?..

Из года в год трудись, из века в век,
Арахна, в тишине своей паучьей,
Покуда дождь не превратится в снег
Моих к земле прижавшихся созвучий.


С окраины другого мира...

* * *

С окраины другого мира,
Из мглистой аглицкой земли,
Из Стратфорда мне бюст Шекспира,
Печальный слепок привезли.

Один из тысячи подобных,
Он был торговцем с полки снят;
Но голос вечности утробный,
Как ток, прошёл через меня.

Прошёл и стих… Но сердце встало,
И время в книгу внесено…
И смотрит драматург устало
В моё московское окно.


На мокрый снег, на угол дома...

* * *

На мокрый снег, на угол дома
Из притворённого окна
Моя глухая смотрит дрёма,
Моя слепая тишина.

Как мир, стара, как лунь, седая
Глядит – и видит: вдалеке
Струится золото Дуная,
Венки сплавляя по реке.

Мадьярок в белоснежных блузах,
С цветами в смуглых волосах…
И мокрый снег, и дом кургузый,
Как мир, стоящий на часах…


Навеяно картиной Караваджо Поклонение пастухов

Долго ль шли вы сюда, пастухи,
Где вы бросили ваши стада?
Два осла да соломы пуки –
И Мария, смугла, молода –

И не видит наморщенных лбов,
И не слышит скрипучих речей.
Деревянный бревенчатый кров
И младенчик, и кротость очей.

Пастухи поклониться пришли,
Но тревоги алеет хитон
В осветившемся чреве земли,
В содрогнувшемся сердце времён.


По картине Караваджо Мученичество св. Урсулы

Чёрен морщинами обезьяны
Гунн… Что наделал твой гнутый лук! –
Красные струйки и луч из раны,
Платина к сердцу прижатых рук…

Страшно дремать, умирая стоя,
Веки сомкнув до скончанья век…
Слушай, Урсула, как лютни строит
Хор оперённый – на слух и свет…

Слушай, Урсула… Немного звука,
Платины мутной и голубой…
Это не ветер щекочет ухо –
Это Христос говорит с тобой.


Шиповник

Как ты цветёшь вдоль ограды, шиповник –
Красный и розовый, и золотой!
Зёрна из лаковой колбочки помнят
Жаркий отвар для малютки больной…

Этот шиповник, богатый шипами,
Это терновое время Христа –
Красным и розовым веет над нами,
Жаркий отвар заливает в уста…

Жаркий отвар обещает согреться,
Светит и губит, врачует и жжёт…
Держится девочка в шутку за сердце.
– Мамочка, мама… Никто не умрёт…


Когда в Твоём саду...

* * *

Когда в Твоём саду крыжовник розоватый
И яблони, и слив сочащаяся плоть,
И ломкая оса, и жук небесный в латах,
И на цветке свекольном бабочки щепоть...

Когда в дому Твоём заплаканные стёкла
Иль платина зимы, где чёрный дуб плечист;
Меж стёкол муха спит и рядом тлеет блёклый,
Невесть, зачем и как сюда попавший лист, –

И шарканье ворон, их пепел над главами
Церквы игрушечной, и леса синева...
Тогда хочу прильнуть к устам Твоим словами,
Но катятся слезой бессильные слова.


Публий Вергилий Марон...

* * *

Публий Вергилий Марон,
Данте за ним Алигьери...
Медленный круг похорон,
Путь от бессмыслия к вере.

Путь по тоске винтовой.
В серных и грязевых банях –
Скрежет зубов теневой,
Всполохи рукоплесканий...

Только и есть, что оскал
Вечности; дыба и плаха.
Ты Беатриче искал
Из-за любви или страха?

Или иное вело
Данте по верной спирали?
Чтобы в конце повезло,
Все бы друг друга узнали.


Тоска, извозчик ломовой...

* * *

Тоска, извозчик ломовой,
Куда трусишь по мостовой,
Кнутом охаживая клячу,

В то время как лежу без сна,
И под подушку времена
И смертные пространства прячу?..

Нехороши твои дела:
Скрипит телега, тяжела,
Косит по улице древесной,

Звенит загробно бубенцом,
Как сон перед своим концом
С грядущим в схватке бестелесной...


Кармин и золото души...

* * *

Кармин и золото души.
Состав в коричневатом поле.
И как ни пей, что ни пиши, –
Ты в светлой и больной неволе

Гудка натужного, полей
Меж молотом и наковальней, –
И эха, эха журавлей,
Ивиковых – ещё печальней...


Светло от подступивших слёз...

* * *

Светло от подступивших слёз,
Но запирает осень ставни.
На чёрной платине берёз
Я меткой траурной оставлен.

Живой растянут тишиной
Меж кашлем ветра и вороны,
Меж треском дятла и сосной
Сухой,
приземистой,
бессонной...


В перекрестье рамы мой город тих...

* * *

В перекрестье рамы мой город тих,
И во мраке – крыши с щетиной труб.
Не звони в квартиру – там мой двойник
Не по-детски нежен и детски груб...

Всё стоит у зеркала, как во сне,
Словно выдуло время его в трубу,
Виновато как-то кивает мне,
Улыбается и клянёт судьбу.

Ну а если шкафа завесить дверь
Гобеленом, розовой простынёй, –
Ничего не будет с тобой, поверь,
Ничего не станется и со мной...


Стихи, навеянные творчеством Питера Брейгеля

Притча о слепых

Цепочкой слепцов голосистой
Здесь участь плетётся моя.
Звенит бубенец неказистый,
И нет от ухабов житья.

Надежда, лишённая зренья,
Как можешь влачить за собой
Ты – старость с горчинкой смиренья
И с запахом смерти – покой? –

Больную старуху в отрепье
И юношу-память с бельмом?..
О, если свершилось на небе –
Зачем эта ночь с бубенцом?..

Зачем эти путы связали
В один белоглазый конвой –
Тоску неслучившихся далей
И – пропасти ужас ночной?..


Охотники на снегу

1.

Зима. Как крестик мельницы далёкой,
В пространстве пористом летит сорока:
Что жизнь и смерть – два взмаха колонка? …
На лёд зелёный вышла мелюзга,
Рассыпалась, как зёрна чечевицы ...
И тяжкий хлеб из житницы струится…

2.

Скупа зима, как трезвый человек …
Но праздник на носу; но холм, но снег –
Где три охотника и дерева – рогаты,
Борзые гнутые... В селенье небогатом
На дне Фламандии, художнику родной –
Канун сочельника, заботы, выходной ...



Падение Икара

1.

Снова вечера злато застало
Земледельца за плужным конём.
Начинает паденье сначала
Юный грек, оперённый огнём.

Так же купольно светится море,
Раздувают меха корабли.
Вновь исчезнет Икар, как на горе,
В светлом мраке за кромкой земли...

Снова слушать Дедала не будут
Хлебопашец, зевака и конь.
Да и море не высветит чуда,
Как войдёт в его чрево огонь...


Да и овцы... А впрочем, не стоит
Останавливать времени бег:
Каждый вечер с гримасой героя
Исчезает в волнах человек.

2.

Лошадёнка, крестьянин и плуг;
Бродят овцы по берегу моря.
Море светится, море – испуг,
Море – золото горнего горя.

Вскинув голову, сдуру – куда
Устремляешь ты взор мутноватый? –
Там – лишь злато, беда и вода,
Оперение там и утрата…

Или лишнего принял на грудь,
Или в брюхе бурчанье обеда?
Не угодно ль под ивой всхрапнуть,
Да продолжить потом у соседа?..

Озаряется вечер слепой,
Бродят овцы, послушное стадо.
Не шумят паруса над водой…
Никакого паденья не надо.


Калеки

На двух деревянных колодках,
С рогаткой наместо ноги,
С утробной, охрипшею водкой,
На грязной накидке – мазки

Какой-то запёкшейся краски, –
Калечество песню орёт;
Как тесто могильной закваски
Беззвучная песня растёт...

И годы проходят мгновенно,
И вечности дни сочтены;
Обрубки поют во вселенной
На фоне кирпичной стены.

Со временем в распрю вступая,
Пространству грозя костылём,
Орут они, меры не зная,
В летучем кошмаре моём...


Детские игры

Идти друг за дружкой, держась за полы,
Кататься на бочке, горланить в окна...
Игры винные, сон весёлый,
Миг, распадающийся на волокна.

Мир, скудеющий с каждым взмахом
Тряпки, палки, руки нетвёрдой –
Ржавым ободом, взвизгом, ахом,
Крестьянской ухмылкой, небритой мордой...

Словно ребёнок в утробе жадной
Площади, заполонённой людом, –
Не дышит, ворочаясь... Сон нескладный
Явью сочится веков под спудом...


Сорока на виселице

Кряжистый танец водки хвативших крестьян,
Там, где виселицу облюбовала сорока.
Как веселиться с утра, если не сыт, не пьян –
Или брести просёлочной этой дорогой?..

Что же поделать? – Коли ты не богат,
Не прикарманишь звон цитадели дальней,
Пару гульденов, виселицы квадрат,
Время крепкое не разберёшь на детали...

Только взглядом увязнешь в густой бирюзе,
Донышком к небу бутыль запрокинув ловко...
Сонно кузнечик зашелестит в овсе,
Крикнув, распустит веер сорока-воровка...



Несение креста

От светящейся мельницы, поднятой на скалу,
До язвы – чернеющей у горизонта голгофы
Едет с ворами обоз; стражник пики иглу
Молча заносит над кем-то... и попадает в строфы,

Что к горизонту бредут, словно толпа,
Красных кафтанов, молящихся, чёрных крошек...
Ветер толчёт ветряк, шевелятся жернова;
Страх чечевицей озноба бежит по коже...

Но любопытство небритое мелет своё;
Крест навалив на Христа невесомую спину,
Давит дурак сапогом – небрабантское сердце моё
И пятерню, как в карман, запускает в его сердцевину...



Зимний пейзаж с ловушкой для птиц

Конькобежцы на золоте льда,
Череда ускользающих хижин,
Убывающих дней череда,
Где и птичий полёт неподвижен –

Замер парой – во сне золотом...
А сорока на краешке ветки
Всё стрекочет о чём-то своём,
Клюв задрав перед чёрной соседкой...

На перине, на ватном снегу –
Деревяшкой подпёртая крышка.
Эту смертную кровлю стиху
Деревенский придумал мальчишка.

Сыпал крошки, приманивал птиц...
Только чёрные птицы печали
С ледяных золочёных страниц,
Словно дни, от него улетали...


Страшный суд

(Бумага, перо, чернила)

Тучные ангелы в трубы дышат,
Виден Христос в небесной дыре...
Кричи-не кричи: никто не услышит
И не нальёт на заднем дворе...

Клети домов и заводов колбы
Светятся, словно в немом кино;
До горизонта – народа толпы,
Чёрное, белое домино.

Лишь подтолкни – и пойдут по кругу
Падать улиткой – кто в ад, кто в рай...
Ангеле Божий, не можешь руку –
Горлышко, кончик трубы подай...


Пословицы

Из времён, из пословиц,
от домиков, где черепица
укрывает неспешный, кривой,
беззастенчивый быт, –
к бирюзовому морю,
где парус и чайка искрится
По лазури идёшь –
и башмак деревянный стучит.

И стоглазая жизнь шелестит
у тебя за спиною
убываньем, свеченьем, сияньем,
мерцанием дней...
И становишься ты,
с незапамятной слившись волною, -
от безмозглого смысла вдали –
веселей и сильней...


Битва Поста и Масленицы

Битва Масленицы потешной
С исхудавшим, как кот, Постом.
Я ль придумал сей сумрак грешный,
Эту площадь, церкву и дом?..

Эти в брешах оконных – рожи,
Тесто, битую скорлупу?
С фонарём у бедра – вельможу,
С костылями в руках – судьбу?..

Я ль нанизал свиное рыло
И сардельку, и курчака
На железку – и что есть силы
Бочку винную бью в бока?..

Я ль кричу: «малокровный, будет
Ухмыляться щербатым ртом!
Наедимся блинов до мути
И желудки вином зальём!"? -

Раздадим обезьянам фиги,
Рыбу – пастырям... Худобу
В небо лебедь поднимет дикий,
Уносящийся в синеву.


Перепись в Вифлееме или сбор податей

А в Вифлееме снова снег,
Какого не было от века.
Кричит осёл, как человек,
Скрипит крестьянская телега.

Мария на осле верхом
С корзиной скарба под накидкой.
А куры заняты зерном,
И люд толпится под окном,
Пятная иродовы свитки.

Зачем сей город населён
Зимой, ветвями, чудаками? –
Угрюмо смотрит из окон,
Скользит тяжёлыми возами?

Зачем ступил на мутный лёд,
И тишины у снега просит,
Который лёг и не идёт,
Слегка растерянный Иосиф...

Все деньги собраны давно
И в ход пошли мешки, корзины...
И солнца бурое пятно
Уже зашло наполовину...


Избиение младенцев

Вновь деревенька под снегом тлеет;
Матери в фартуках и платках,
В чепцах домашних... Не пожалеет
Конный в красном кафтане страх –

Нанятый спешно... И ужас пеший
С пикой, вилами и дубьём
В дома стучится, за ручку держит
И прибивает одним гвоздём...

Только и неба – раздор сорочий,
Зарево мути и тишины...
Что ж ты вязала, Рахиль, три ночи
Чепчики, шарфик, пинетки, сны?..

Что в постаревшей груди нет крика,
Для колыбельной? для ночи – свеч?..
Кончится всё хорошо и тихо,
Если под снегом Брабанта лечь.


Поклонение волхвов в зимнем пейзаже

Снег, что золото; крыши белы.
И косматы, как-будто от снега,
Словно люди, плетутся ослы,
А крестьяне «скребут по сусекам». –

Кто вина, кто зерна, кто муки...
Этот тащит щербатую крынку...
На Марию, ягнят, на мешки
Опускаются тихо снежинки...

Опускается время легко,
Застывая в знобящей истоме...
Злато, ладан, смола, молоко,
Ладан, злато, смола – на соломе...


Падение мятежных ангелов

Было небо – не стало неба,
Были крылья – не стало крыл.
Верх ли, низ ли; право ли, лево –
Надо ли знать – да и нету сил...

Были пернаты – а вышло лихо:
Бабочкин кокон, хвосты и пасть...
Трубы утихли – и стало тихо
Падать, кружась, и никак не пасть...

Это не горний простор – а жерло
Света, озноба и пустоты...
Руки заломлены; жгут бессмертно
Солнечной бездны сухие льды.


Притча о сеятеле

Там развалины замка легки,
А изба зажжена и обжита.
Встал крестьянин, надел башмаки,
Бросил в сумерки пригоршню жита.

Не прижилось на камне оно,
Не дало при дороге побега;
Поклевали сороки зерно
Иисусова хлебного века...

Не печалься, присядь, отдохни.
Набухает зерно в чернозёме:
Будет день, будет треск ребятни,
Будет праздник в светящемся доме.


Пусть не стала мне пухом скупая земля...

* * *

Пусть не стала мне пухом скупая земля, –
Никому, ничему не известный,
Кочегаром я встану из кучи угля,
Черноглавой церквою воскресну.

Чтобы слушать молебны железных путей
И бросать в паровозные печи
Голубой антрацит с телогрейки моей,
Надавивший на спину и плечи...

Чтобы вторить ударам червлёных колёс
Превращёнными в прах сапогами.
И не спать. И с пригорка лететь под откос
В небеса смоляными главами.


Откричал старьёвщик, отыскрил точильщик...

* * *

Откричал старьёвщик, отыскрил точильщик,
Тепловоз горячий отдудел в свой сакс.
Наживное время, мой жучок-могильщик
Шевелит усами – тишина в усах...

А бывало, смотришь – и всё увидишь...
И сидишь в квартире, на небесах,
А сойдёшь – на рельсы дрезиной выйдешь
С зажужжавшим сердцем, с огнём в глазах...

И ночной покой вдруг от дали дальней,
От построек ржавых, полосатых вех –
Слабо дёрнет веки в золотистой спальне,
И накроет землю с головою – снег.


Морю

О том, что ты мой давний дом,
Что неразлучны мы с тобою –
Поведай влажным языком
Тысячеустого прибоя.

Скажи о пенистом родстве
Фелюгам, хижинам, закатам –
На этом шумном языке
Вели беседу мы когда-то...

В угоду глянцевым волнам
Далёкий конус зажигался.
И грек слепой своим мечтам,
Как блеску солнца предавался...


Навеяно картиной Брейгеля Речной пейзаж с сеятелем

Там развалины замка легки,
А изба зажжена и обжита.
Встал крестьянин, надел башмаки,
Бросил в сумерки пригоршню жита.

Не прижилось на камне оно,
Не дало при дороге побега;
Поклевали сороки зерно
Иисусова хлебного века...

Не печалься, присядь, отдохни.
Набухает зерно в чернозёме:
Будет день, будет треск ребятни,
Будет праздник в светящемся доме.


В квартиру, где лампа и книги...

* * *

В квартиру, где лампа и книги,
И фото на круглом столе,
Приходит высокий и тихий,
И ночь в этот час на дворе.

На миг застывает у полок
И том раскрывает любой:
Мятежно в пылающих сёлах
И душно во мгле городской...

И роза алеет в петлице;
Весь в трубах соседний квартал...
– Молчите, живые страницы,
Я вас никогда не писал!..

И медленно лестничным маршем
Спускается в ночь и пургу,
И карлик, что времени старше,
Мелькает за ним на бегу.


Ах, Офелия, девочка, ах...

* * *

Ах, Офелия, девочка, ах!
Перламутр у тебя в волосах,
А в перине твоей – песок,
А венок – из речных осок...

Ах, Офелия, как горькО –
Одуванчиков молоко...
Очи бабочек, ток шмелей,
Свечи башен и тополей...

Принц любимый ли, нежный брат...
Всё равно не вернуть назад
Ни пучка травы,
Ни клочка земли...

Косы лилией заколи!


Падение мятежных ангелов. Навеяно Брейгелем

Было небо – не стало неба,
Были крылья – не стало крыл.
Верх ли, низ ли; право ли, лево –
Надо ли знать – да и нету сил...

Были пернаты – а вышло лихо:
Бабочкин кокон, хвосты и пасть...
Трубы утихли – и стало тихо
Падать, кружась, и никак не пасть...

Это не горний простор – а жерло
Света, озноба и пустоты...
Руки заломлены; жгут бессмертно
Солнечной бездны сухие льды.


Брейгель. Поклонение волхвов в зимнем пейзаже

Снег, что золото; крыши белы.
И косматы, как-будто от снега,
Словно люди, плетутся ослы,
А крестьяне «скребут по сусекам». –

Кто вина, кто зерна, кто муки...
Этот тащит щербатую крынку...
На Марию, ягнят, на мешки
Опускаются тихо снежинки...

Опускается время легко,
Застывая в знобящей истоме...
Злато, ладан, смола, молоко,
Ладан, злато, смола – на соломе...


Брейгель. Избиение младенцев

Вновь деревенька под снегом тлеет;
Матери в фартуках и платках,
В чепцах домашних... Не пожалеет
Конный в красном кафтане страх –

Нанятый спешно... И ужас пеший
С пикой, вилами и дубьём
В дома стучится, за ручку держит
И прибивает одним гвоздём...

Только и неба – раздор сорочий,
Зарево мути и тишины...
Что ж ты вязала, Рахиль, три ночи
Чепчики, шарфик, пинетки, сны?..

Что в постаревшей груди нет крика,
Для колыбельной? для ночи – свеч?..
Кончится всё хорошо и тихо,
Если под снегом Брабанта лечь.


Брейгель. Перепись в Вифлееме или сбор податей

А в Вифлееме снова снег,
Какого не было от века.
Кричит осёл, как человек,
Скрипит крестьянская телега.

Мария на осле верхом
С корзиной скарба под накидкой.
А куры заняты зерном,
И люд толпится под окном,
Пятная иродовы свитки.

Зачем сей город населён
Зимой, ветвями, чудаками? –
Угрюмо смотрит из окон,
Скользит тяжёлыми возами?

Зачем ступил на мутный лёд,
И тишины у снега просит,
Который лёг и не идёт,
Слегка растерянный Иосиф...

Все деньги собраны давно
И в ход пошли мешки, корзины...
И солнца бурое пятно,
Зашедшее наполовину...


Битва Поста и Масленицы (навеяно Брейгелем)

Битва Масленицы потешной
С исхудавшим, как кот, Постом.
Я ль придумал сей сумрак грешный,
Эту площадь, церкву и дом?..

Эти в брешах оконных – рожи,
Тесто, битую скорлупу?
С фонарём у бедра – вельможу,
С костылями в руках – судьбу?..

Я ль нанизал свиное рыло
И сардельку, и курчака
На железку – и что есть силы
Бочку винную бью в бока?..

Я ль кричу: «малокровный, будет
Ухмыляться щербатым ртом!
Наедимся блинов до мути
И желудки вином зальём!"? -

Раздадим обезьянам фиги,
Рыбу – пастырям... Худобу
В небо лебедь поднимет дикий,
Уносящийся в синеву.


Немало злата в мокром сундуке...

* * *

Немало злата в мокром сундуке,
Над коим наклонился ветер скряга,
Любитель мглы... И темь на чердаке,
И горькая рябиновая фляга -

Во снах моих, не знающих конца,
В моих мирах, не помнящих начала...
Кто говорил: у жизни нет лица?
Кто горевал, что музыки не стало?..


Навеяно картинй Брейгеля Пословицы

Из времён, из пословиц,
от домиков, где черепица
укрывает неспешный, кривой,
беззастенчивый быт, –
к бирюзовому морю,
где парус и чайка искрится,
по лазури идёшь –
и башмак деревянный стучит.

И стоглазая жизнь шелестит
у тебя за спиною
убываньем, свеченьем, сияньем,
мерцанием дней...
И становишься ты,
с незапамятной слившись волною, -
от безмозглого смысла вдали –
веселей и сильней...


Прометей, не титан, ты не теплишься и не сияешь...

* * *

Прометей, не титан, ты не теплишься и не сияешь
Даже слабым светильником, лампочкой или свечой...
Огненосец, прикованный к медленной плазме пожарищ,
Бледен ликом и телом тщедушен и тёмен ещё...

Да и я – не младенец у неба в горячей утробе, –
Всполох памяти чьей-то, забывчивость, ветра пунктир...
Мать прядёт тишину и отцовский простор несъедобен,
Но вкусив немоты и пространства, рождается мир.

Он растёт из речей и встаёт, поднимаясь из пепла
Золотистым лучом, нитяным синеватым дымком;
Был он прежде всех век и пребудет светящимся детством,
И забрезжит теплом, и слезинку смахнёт рукавом...


Навеяно картиной Брейгеля Ловушка для птиц

Конькобежцы на золоте льда,
Череда ускользающих хижин,
Убывающих дней череда,
Где и птичий полёт неподвижен –

Замер парой – во сне золотом...
А сорока на краешке ветки
Всё стрекочет о чём-то своём,
Клюв задрав перед чёрной соседкой...

На перине, на ватном снегу –
Деревяшкой подпёртая крышка.
Эту смертную кровлю стиху
Деревенский придумал мальчишка.

Сыпал крошки, приманивал птиц...
Только чёрные птицы печали
С ледяных золочёных страниц,
Словно дни, от него улетали...


Страшный суд

(Бумага, перо, чернила)

Тучные ангелы в трубы дышат,
Виден Христос в небесной дыре...
Кричи-не кричи: никто не услышит
И не нальёт на заднем дворе...

Клети домов и заводов колбы
Светятся, словно в немом кино;
До горизонта – народа толпы,
Чёрное, белое домино.

Лишь подтолкни – и пойдут по кругу
Падать улиткой – кто в ад, кто в рай...
Ангеле Божий, не можешь руку –
Горлышко, кончик трубы подай...


Брейгель. Несение креста

От светящейся мельницы, поднятой на скалу,
До язвы – чернеющей у горизонта голгофы
Едет с ворами обоз; стражник пики иглу
Молча заносит над кем-то... и попадает в строфы,

Что к горизонту бредут, словно толпа,
Красных кафтанов, молящихся, чёрных крошек...
Ветер толчёт ветряк, шевелятся жернова;
Страх чечевицей озноба бежит по коже...

Но любопытство небритое мелет своё;
Крест навалив на Христа невесомую спину,
Давит дурак сапогом – небрабантское сердце моё
И пятерню, как в карман, запускает в его сердцевину...


Брейгель. Сорока на виселице

Кряжистый танец водки хвативших крестьян,
Там, где виселицу облюбовала сорока.
Как веселиться с утра, если не сыт, не пьян –
Или брести просёлочной этой дорогой?..

Что же поделать? – Коли ты не богат,
Не прикарманишь звон цитадели дальней,
Пару гульденов, виселицы квадрат,
Время крепкое не разберёшь на детали...

Только взглядом увязнешь в густой бирюзе,
Донышком к небу бутыль запрокинув ловко...
Сонно кузнечик зашелестит в овсе,
Крикнув, распустит веер сорока-воровка...


Ты кормишь голубей с руки...

* * *

Ты кормишь голубей с руки,
И веришь в бедные обряды;
Там свечи, словно мотыльки,
И изумрудные лампады.

В платке и с чёрствым узелком,
Где – луковка, перо, просфора...
Слоится свет, как божий творог,
И теплится в зрачке твоём.


На картину Брейгеля "Детские игры"

Идти друг за дружкой, держась за полы,
Кататься на бочке, горланить в окна...
Игры винные, сон весёлый,
Миг, распадающийся на волокна.

Мир, скудеющий с каждым взмахом
Тряпки, палки, руки нетвёрдой –
Ржавым ободом, взвизгом, ахом,
Крестьянской ухмылкой, небритой мордой...

Словно ребёнок в утробе жадной
Площади, заполонённой людом, –
Не дышит, ворочаясь... Сон нескладный
Явью сочится веков под спудом...


Отец его - перья воском скрепил...

* * *

Отец его – перья воском скрепил,
Нет, чтоб кожей вола – ремнями.
Вокруг него простор моросил
Московским дождиком и огнями.

Как будто в колбе застрял Икар,
А не качнулся в родимом чреве...
Критский сползает с лица загар,
Мертвая бледность разлита в небе...

Как быть?: не плавится крыльев воск,
А воздух несёт всё выше, выше...
Никак не упасть на настил из досок;
Вряд ли и грешный отец услышит.

Так и исчез в небесах Икар,
Словно упущенный детский шарик...
А над Рогожской – свистки и пар
Да тепловозы очами шарят...


День как день - подметён и подстрижен...

* * *

День как день – подметён и подстрижен,
Дышит сдобой, ванилью... Но вот,
По Ольховке, вдоль каменных хижин,
На колодке калека идёт.

Трезв почти и в шинели вороньей,
На дворняжий шажок от беды...
И когда его время уронит,
Подрастёшь и поднимешься ты.

Станешь ростом с соседа, пожалуй,
Что за стенкой стучит молотком;
Станешь трезвым и правильным малым,
Словно чижик, запнёшься стихом –

В серой клети на уровне века,
Где и моль, и трамвайная ржа...
И не раз ухмыльнётся калека,
Как костыль, твою песню держа.


Бык несёт Европу дальше... Глуше...

* * *

Бык несёт Европу дальше... Глуше
Море задыхается в пыли.
Древний миф, как бабочку, засушит,
Наколов тебя на ось земли.

Детский миф задушит в формалине;
Обездвижит ... Но в горячем сне
Пронесётся бык в просторе синем
С сидонянкой юной на спине...


Уйду утешной душой в провалы...

«В окно влетела птица - я умру»
Н. Ушаков

* * *

Уйду утешной душой в провалы
Лазурных хлябей, полынных волн.
И холод почувствую небывалый,
И воздух, которым твой оклик полн.

Укроюсь дедовой телогрейкой
На ложе пружинном, где зной и бред
Да лязги Божьей узкоколейки
Движенье, свистки тепловозов – вслед...

И кто-то усталым лицом склонится,
Приблизится матово и светло.
Быть может, мама... А может, птица
С белым волочащимся крылом...


На запястьях неба гремят браслеты...

* * *

На запястьях неба гремят браслеты,
Золотую влагу лучат часы.
Белогрудый голубь летит по следу,
Где прошли когда-то отец и сын –

По воздушной хляби, пыльцовой пыли,
Что стоит на сваях секунд и дней;
А потом в закат переулки плыли
И мерцала плоть голубых огней...

И в окошке долгом над перекрёстком
Суетились тени и голоса;
Пропадало время светло и просто
Удивлённым голубем в небесах...


Дед мне снился, живой и гладкий...

* * *

Дед мне снится, живой и гладкий.
Пойдём, говорю, на рыбалку, дед;
В Хотькове в ручье подросли щурятки,
Хоть карасей с ершами нет.

Что ёрш – он только для кошки радость,
А мы наварим щучьей ухи
В том котелке, закопчённом, мятом,
На берегу молочной реки.

Будет держать нас кисельный берег
Сладкий, пологий – и на плаву
Сорву ромашку – верит-не верит,
Сердце жёлтенькое сорву.


Эпоха уходит, уходит эпоха...

Эпоха уходит, уходит эпоха.

– Соседу за стенкой фанерною плохо!
– Да если бы стенка была...
Та, видно, эпоха врала:
Ни улицы и ни трамвая, ни дома,
Одна только дрёма, полдневная дрёма,
И в комнате ты остаёшься один –
У мамы, у папы,
У папы у мамы,
У мамы, у папы
Единственный сын...
Ушли все и мягко прихлопнули двери...
– Позвольте, я этому горю не верю;
За стенкою стонет сосед.
Лет сорок назад он, видать, ещё запил...
Накапайте же валерьяновых капель
И экспортной стопочку вслед...
– Ах, улицы нет, коммуналки, трамвая...
Один остаёшься ты: доля такая –
В межзвёздных пределах дремать;
Ушли все и мягко прихлопнули двери...
– Позвольте, я этому горю не верю,
Вот любите Вы привирать...


Что если смерть имеет плоть?..

* * *

Что если смерть имеет плоть
И вкус, и цвет, и звук и запах? –
А жизнь – оторванный ломоть
Кусочек теста в смертных лапах?..

Кулич младенческий, пирог,
Тепла обрезок, света крошка?
И запах щей...
И мама в срок
Тебе замашет из окошка...


Реквием

Как отлетала, смеясь, душа!
Ты видел её мельком;
Порхала она, над свечой кружа
Рассыпчатым мотыльком.

И тень металась по стенам – и
У клавиш под гнётом рук
Топорщился, рвал кружева твои
За звуком рождённый звук –

Для жизни и смерти, и торжества
Разящих и кротких нот.
Она и теперь ещё жива...
Она и теперь живёт.


Швейк, словно лис, смышлён, а Лир...

* * *

Швейк, словно лис, смышлён, а Лир
Слепым осенним ветром стонет...
Но покидает бренный мир
Сверчок, отпущенный с ладони.

Ни войн булыжниковый сплин,
Ни козни дочек сероглазых –
Не изменял лишь он один
Своей мелодии ни разу...

И жив разрушенный квартал,
Полынной музыкой разбужен,
Где хитрый Швейк маршировал,
Где ветер Лир стучался в уши...


Тугой смычок ли, локон кисти...

* * *

Тугой смычок ли, локон кисти,
Перо?.. Но опадают листья,
И скоро осень закружит
Безделье наше, беспокойства;
Часов волшебное устройство
Ночной сверчок зашевелит...

А мне куда уйти от сплина?..
В бездомье, в лампу Аладдина:
В жестянку мятую? в стихи? –
Туда, где леденеет голос
И жизнь тонка, как певчий волос
Смычка ли, кисти ли, строки...


Уходят пасмурные зимы...

* * *

Уходят пасмурные зимы
За пыль, за снега частокол.
И мы становимся незримы,
И не скрипит под нами пол.

И не слетает штукатурка
С домов под колокольный гуд;
Китайца замерла фигурка
И не ведёт подсчёт минут...

Мой друг, мы уцелели чудом,
И с нами – дом, над нами – кров.
И мы одеты и обуты
В меха и войлоки снегов.


Музыкант

Не забудь прихватить кифару,
Где шестая басит струна.
Щёлкни, друг мой, замком футляра,
На дорогу хвати вина.

Это ль жизнь?: Всё одно и то же...
Между серых кривых домов
Кто весёлый нам путь проложит,
Кто иной предоставит кров?

Всё равно... Не минует лихо;
Этот уличный перебор,
Эта вечная Эвридика,
Неподъёмная до сих пор.


Фонарь в груди... и море, море...

* * *

Фонарь в груди... и море, море
Ночное – лампочка вдали...
Пустынный дом на косогоре –
Как будто баржу вознесли.

А в этом доме – непогоды
Нашли приют – на высоте
И слепо смотрят на народы,
На время, топкое в воде...

Глядят с улыбкой и вздыхают
О набухающих валах,
И долго, трудно вспоминают
Всё о каких-то кораблях...


Кто сказал, что Джоконда - купчиха?..

* * *

Кто сказал, что Джоконда – купчиха?
Что она улыбается тихо
И загадочно?.. – это она
Обронила в груди своей голос;
И свой рыжий пригладила волос
Вкруг её головы – тишина.

Посмотрите, как сложены руки.
Это тоже, как видите, звуки –
Потаённы, туманны, полны...
Это тоже, изволите слышать, –
Скрипки, флейты, что теплятся тише
Дуновенья самой тишины...


На дне Венеции зеркальной...

* * *

На дне Венеции зеркальной,
На дне конфетницы хрустальной
Цветные фантики гондол
И башня, и плавучий ствол,
Стаканчик пластиковый, блики
Заката; фонарей вериги;
Собор расплывчат и тяжёл...

Кого зажжёт и успокоит
Сия болотная вода?
Чей век украсит и устроит
На сваях гнилость и беда?
Причалов бедное свеченье
Кому готовит угощенье?..

Слоёный острова пирог
Двойными фонарями впрок
Как сахарной усыпан вишней –
С цукатами и розой пышной...

А ты жужжи и в рёбра бей,
Моторчик памяти моей,
Покуда не спалишь обмотку...
Листка лазурного длинней
Скользит надоблачная лодка,
Всё небо превращая в рябь –
Пловцов и здания, и хлябь...

Где нарочитый Тинторетто,
Проникший в свет, ушедший в жест?
Где Тициан, мучитель цвета?
Не только смертных время ест...
Остались фрески и полотна,
Но больше – памяти волокна,
Желток, олифа и слюда...

Всему виной – вода... Вода.


Лимонница

Лимонница, крошечное чудо...
Словно – пыльца на пальцах;
Детское прикосновение;
Словно брызнул цедрой
Сизый июньский зной...
Чуда! О чуда!
Маленького, лопоухого,
На незнакомом шершавом цветке...


Отчего у меня не выходит из головы...

* * *

Отчего у меня не выходит из головы
Ещё не старый дворник, убитый в Пятницу?
Когда он выбрасывал мусор в мусорный бак,
Смерть острым лезвием семь раз
Коснулась его апельсиновой куртки.
Зачем? Может быть, она проиграла
Его немудрёную жизнь в карты?..
Или тот случайно поцарапал лопатой
Лаковый бок её дорогого Кадиллака?..
Или, как часто бывает –
Ей просто захотелось пошутить?..
Не знаю, отчего третий день
Я вижу перед собой
Знакомое черноглазое лицо
Незнакомого мне дворника,
Убитого в Пятницу …


Отпускаю тебя, сорванец, непослушное слово...

* * *

Отпускаю тебя, сорванец,
Непослушное слово.
Помнишь спичечный, скрученный
И нитяной телефон? –
Мальчик к уху подносит и слышит лишь шорох –
и снова
Набирает твой номер,
Но голос пургой приглушён...

Набирает твой код...
Но на лестнице глохнет мобильный,
Упираясь в эфир,
Наглотавшись его тишины...
И в ответ – ничего,
Кроме вьюги надсадной и пыльной,
Кроме тоненькой жизни,
Готовой порваться струны...


Белый лист и больше ничего...

* * *

Белый лист и больше ничего.
Населить попробуем его –
Рельсами светящимися, дёгтем,
Плавником от рыбьей головы
И ручной дрезиной Мустафы,
Да заката тянущимся когтем...

Виадуком, где стоишь, как кол,
Смотришь вниз, и лёгок, и тяжёл,
На путей сплетенья, не мигая...
И картавит кто-то на трубе,
Дует в ухо баловник тебе –
И от ветра слёзы зажигает...


В субботу Москва притихает...

* * *

В субботу Москва притихает,
Простор на её мостовых.
И ветер, как будто из рая,
Как губы, чуть влажен и тих...

В субботу она золотится
Ланитным пушком и теплом.
И трепетный город ей снится,
Где небо мутится дождём...

И хриплые возгласы вала,
Трамвайных кругов рукоять
И двор, и шарманщик усталый,
Которому зябко стоять

Под скукой дождливой оконной,
Где спит и забыла слова,
Укрытая ризой иконной,
Моя молодая Москва.


Что сидишь при дороге один?..

* * *

Что сидишь при дороге один,
Апельсиновый мой насреддин?
Что ты смотришь на рельсы, на шпалы?..
Пробежит тепловоз ишачок,
Промелькнёт электрички бочок,
На колёсах чугунных – кварталы...

Душанбе, Самарканд ли, Багдад?..
Я ведь тоже, мой пристальный брат,
Приторочен к железной дороге,
А надолго – не знаю и сам...
Голосую слепым поездам,
Протекающим мимо, как строки...


Всё это было до меня...

* * *

Всё это было до меня...
Скажи, зачем стараюсь снова:
Зачем спасаю из огня
Обугленное жизнью слово?..

Зачем? Известен всем конец...
И быт – лишь долгое прощанье,
А стих – самозабвенный лжец,
Мгновенье, облачко, сиянье...


В сиянье бабочкиных крыл...

* * *

В сиянье бабочкиных крыл,
В надломленных стручках акаций
Нам некий возглас подарил
Господь – от тишины спасаться.

И вот, когда темно кругом
И тихо, словно в преисподней, –
Идём за этим голоском
И летом светимся Господним.


Теорба

Он руку и сердце ей предложил
И девятнадцать отличных жил,
Она же сказала: нет...

От смеха запрыгал её живот,
И музыкант заиграл гавот,
Ну а потом – менуэт.

Так извлекал он за звуком звук,
И звуки толпились, как кучка слуг
В прихожей у короля...

Ну что ж, что она сказала: нет, –
Коснётся струны теорбист в ответ –
И пальцы начнут с нуля.


Слушаю голос, вещающий бог весть откуда

* * *

Слушаю голос, вещающий бог весть откуда,
С неба ль чердачного иль из котельных Аида.
Медленно входит в мой слух ненасытное чудо,
Вешним дождём, словно пыль золотая, прибито...

Входит надежда дворовым клубящимся паром,
Точит сомнение трубную ржавую воду...
Бросить на ветер бы всё, распрощаться со старым –
Пыльным, ветошным, в сундук заточившим свободу...

Поздно... не выгорит... Время свершило работу;
Время своими зубцами изранило душу...
Слух напрягать мне осталось – и слушать, как кто-то
Шепчет о прожитом счастье... И слушать, и слушать...


Портреты времени. Сереброносый Тихо Браге

* * *

Сереброносый Тихо Браге,
Позволь сегодня на бумаге
Мне небо звёздное зажечь –
И рассчитать, или расчислить
Пути сферические мыслей
И чувств мерцающую речь.

Уже не мал наш глобус синий,
Свистящий в ледяной пустыне,
И тучен Стьеренборг в тени
Души, сошедшей с небосклона,
На остров Вен, на Зунда лоно –
Где вьются змейками огни...

И ты, в число хранивший веру,
Перед собой толкая сферу,
Идёшь в халдейском колпаке
Мне удивлённому навстречу,
И шаг твой, как свеченье речи
И взгляд – как угломер в руке.


Лепной, слепой, бессмертию сродни...

* * *

Лепной, слепой, бессмертию сродни,
Весенний снег выхватывает дни –
То серые, то бурые квадраты
Летящих вверх и наискось домов
И рельсовых подвешенных кругов
Гремучие трамвайные раскаты...

И так серО, так знобко в эти дни...
Ты про меня хотя б упомяни
Кавычкой, запятой в своих скрижалях;
Пусти ручьи по ветреным листам,
А там – быть может, я вернусь и сам
В Твой тёплый дом – из отворённой дали....


Синий сизарь-красные лапки...

* * *

Синий сизарь-красные лапки,
Выручи, обереги от беды –
От детской латки, от железной шапки,
От мёртвой и от живой воды.

Мне б, милый, тоже – зерна – и хлеба
Крошки божие поклевать.
Мне бы пером напереть на небо,
И на земельке поворковать...

А как опустится солнце – тихо
Спрятавши голову под крылом,
Уснуть и спать, позабыв про лихо,
Тёплым, грудным, голубиным сном.


Не тужи, отслоится от мира, свернётся картинка...

* * *

Не тужи; отслоится от мира, свернётся картинка.
И откроется вечер – и синь, и на нитях снега;
И сквозь время пройдёт... И опять застрекочет машинка,
И глухой телефон на стене задрожит от звонка
ледяной тишины...
И на рёбрах карнизов
и выше
Снег запляшет свой чардаш, свой давний, свой дивный, немой;
Зазвонит телефон – и мой голос сквозь треск ты услышишь,
Мой высокий, развеянный по ветру,
меркнущий мой...


Вы, матери, качавшие детей...

...на месте полуразрушенного старого
воздвигли новый храм ...

* * *

Вы, матери, качавшие детей,
Зловонным кухням, цинковым корытам
Отдавшие и красоту, и годы –
И жизнь саму, скончавшуюся тихо
Под ковриком потёртым на стене, -
Под ковриком, где умные олени,
Рога закинув, у воды стоят …
И вы, отцы и деды – винных лавок
Благотворители и гости дорогие,
Кормильцы, разорители семей, -
И вы, что в комнатках – в собачьих будках,
Над треснутой гитарой проводили
И дни, и ночи напролёт, не зная
Ни женского тепла, ни озорства
Привязанности детской, - все вы, все вы
Раствором стали, массой, что скрепила
Вколоченные в землю сваи жизни, -
Фундаментом. – И некий новый храм
Вознёсся к небу чёрными главами
На месте кучи угольной ...

2002 – 2008


Не город умерший - его шестерни...

* * *

Не город умерший – его шестерни
И вал деревянно-скрипучий...
Нелепый шарманщик, ещё проверни
Хоть раз свой мотив непевучий.

Не русский, не немец с тирольским пером –
Сутулая тень на заборе, –
Всё то, что на вынос и то, что на слом,
Что стёрто со временем в споре, –

Нехитрую силу вложи в рукоять,
Пуская тихонько по кругу...
Мы тоже, как город, – и будем стоять,
Подобные свету и звуку...


О. музыка звёздных тоннелей...

* * *

О, музыка звёздных тоннелей,
Где поезд, как полоз живой.
Колёса нам с рельсами пели,
А мы уезжали с тобой...

И мы покидали вокзалов
Набитые светом кули...
Колёса стучали устало,
Залиться свистки не могли...

И громкие трубы валили
На плечи, на даль, на хребет –
Все дымы, все бури и штили,
Весь горький несущийся свет...

И только на тихих разъездах,
На тихих разъездах ночных
Сверкали мы в звуках чудесных,
Смеялись и плакали в них...


Время проходит на угол дома...

* * *

Время проходит на угол дома
С чёрным точильщиком под окном,
С полым трамваем, гремучим ломом,
Угольной кучей, огромным днём,

Где ещё нет, ни чудес, ни храмин,
Только посверкивает антрацит
Да в бирюзовом окладе мамин
Локон всё выбиться норовит...

Катится небо (куда?) и овны
Светятся жарко - и сквозь руно
Тянутся руки лучей любовно
За погремушкой в моё окно...


На скатёрке, у речки горбатой...

* * *

На скатёрке, у речки горбатой,
Под шатрами отвесной листвы
Пировали рябой и щербатый,
И какой-то, как линь, без губы...

Тихо жёлтые волны катила
Под расплавленным небом река.
И какая-то сила лишила
Одного за другим – языка...

Вот рябой онемел и загыкал
И второй, без губы, - ему в лад...
А щербатый зубов понатыкал
В золотой и карминный закат...

Так сидели волхвы у причала,
Помутнённо, беззубо, черно.
И река им молитвы бурчала,
И ветла наливала вино...


Я, рождённый в черкизовском чреве...

* * *

Я, рождённый в черкизовском чреве
Тополиных ходульных дворов,
Доживаю в нерезаном хлебе
С подгоревшею корочкой снов.

С перепорхом лимонниц в июле
С золотого цветка на цветок...
И когда я встаю на ходули,
Мне до вечности - шаткий шажок...


Комар

– Прихлопни комара – и точка.
Что жаль? – Он кровь твою сосал,
Ни спать, ни думать не давал;
А меньше детского плевочка...

– И то... Но он меня учил
Гуденьем монотонным складно
Стихи кропать...
– Ну ладно, ладно
Прости его, как Бог простил...


Среди нашей жизни одичалой...

* * *

Среди нашей жизни одичалой,
В смене дней, сводящейся на нет,
Милый друг, не начинай сначала
Наводить печальный марафет.

У трюмо тоскливого, на даче
Никому ты, верно, не нужна...
И для прочих ничего не значит
Рисовая пудры белизна...

Жизнью наведённые румяна,
Смертью стертая помада с губ...
Красота... Ничто не постоянно
В этом мире, что текуч и груб...

Милый друг, не осуждай, не сетуй,
Что ветра пронзили зеркала...
Что весна, пришедшая по следу
Смыла боль, дыханье унесла...


Портреты времени. Моцарт и Сальери

Каморка, старенький клавир,
Огарок, клавиши и рюши...
– Сальери, друг, как этот мир
Враждебен музыке, послушай...

Родные души – я и ты,
И тот слепец... А нынче ночью
Ко мне пришёл (из темноты?)
Какой-то человек... А впрочем...

Играет Реквием

Сальери (в сторону):

– Дитя... отбившийся от рук!
Дана гармония повесе...
Нет – не повесе... Что за звук
Растёт и множится – и вместе
Спадает, меркнет, как навек?..
О, Моцарт, Моцарт, плохо дело...
А я хотел... тоска хотела...

Но что за чёрный человек?..


Голубь парит, опираясь на воздух...

* * *

Голубь парит, опираясь на воздух,
Словно виденья мои...
Ну, сочини мне безделицу, Моцарт,
Вольные песни свои.

Клавиши, скрипки и флейты чудные...
Я же в похмельном чаду
Откупорю все бутылки России,
Всех Бомарше перечту.

Выпью - и об пол свой век опустелый
В честь подобревшего зла...
Выпей, сыграй, чтобы память запела
И тишина ожила.


Я к музыке чьей-то приклеен...

* * *

Я к музыке чьей-то приклеен,
И к робости чьей-то прибит.
И в мире конторском затерян,
Где перьями скука скрипит.

Где общего сердца удары
Под прахом сюртучным глухи –
В конторе, до скупости старой,
В квартире, больной до цинги.

Где в книгах, что сыплются прахом,
И голос, и скрип перьевой –
Как тайное веянье страха,
Как облако лет над тобой...


Фонарь безутешно метался по кругу...

* * *

Фонарь безутешно метался по кругу
И ветер метели протягивал руку,
И окна желтели сквозь снег.

И он уходил... и, не хлопая дверью,
Ушёл – и в чужих не прижился поверьях;
Ушёл – не вернулся вовек...

Не много, не мало – он струны тугие,
Он тяжкие, смутные мысли лихие
В своей уносил голове...

И вслед ему время, плетясь осторожно,
Всё шамкало, что позабыть невозможно
О струнах, о нём, о себе...


Почернела листва... Да и мы с каждым днём не моложе...

* * *

Почернела листва...
Да и мы с каждым днём не моложе,
С зацветанием лип,
С голубым незабудки глазком,
Где бубенчик бежит
По коре, по душе ли, по коже –
И готовится сердце
Покинуть свой радостный дом...

Где трезвонит жучок,
Где капустницы усик натикал
Невесомую взвесь,
Неподъёмное время родства, –
Мы с тобой обретём
Безусловное право каникул
И уедем туда,
Где касается неба трава...


А перед тем, как чёрный рот...

* * *

А перед тем, как чёрный рот
Проглотит звук и свет, и память –
Ещё любовь меня найдёт
В толпе весёлыми глазами...

Догадки? выдумка? фантом?..
Но и гуся за две недели
Отборным кормят фундуком,
Какого мы вовек не ели...


Как тебе не горится в огне...

* * *

Как тебе не горится в огне,
Как не спится, моя дорогая?..
Мне сегодня приснилось во сне,
Как дробится прибой, набегая...

Так и дни мои сонной волной
Омывая окладистый берег,
Разбредаясь, становятся мной –
Кривоклювым, бескрылым поверьем...


Молчи, золотая эпоха...

* * *

Молчи, золотая эпоха.
Твой бархатный голос тяжёл.
Уже не светло мне, а плохо
От тихих твоих баркарол...

От памяти - летней эстрады,
От детства студийных пустот,
Где ждёт сарабанду энтрада
И Пьеха так низко поёт... –

Зовёт меня радость грудная –
За морок, за ночь и пургу...
Из жизненной комы? – не знаю...
Из смерти? – понять не могу.


Упали часы лицом об пол...

* * *

Упали часы лицом об пол,
И время остановилось.
И в медный кишечник, что был тяжёл,
Зверьком тишина забилась.

Нешумной мышью... и циферблат
Лежит на корявой цифре.
И мир притих – деревянный зад,
И сердца удары скисли...

И нет ни времён, ни фанерных стен,
Ни гирь, ни цепей, ни крыши;
Лишь голос твой, словно ужас – нем:
Кричит – и себя не слышит.


Довольно, бессонница, хватит...

* * *

Довольно, бессонница, хватит,
Ночной желторотый скворец,
Успенье в больничном халате,
Домашнему свету конец. –

И жалости вязкой опара,
Латунное капанье дней,
И угол мой с брошенной тарой,
С конфорочной скукой своей...

Родные, забытые лица;
Пластинки цейтнот круговой:
"Не спится, не спится, не спится...
Домой бы, домой бы, домой..."


Одуванчик охряный, медовый...

Ольге Аникиной

* * *

Одуванчик охряный, медовый,
Фиолетовый кобальт полей...
Сам Ван Гог Ваш – от света до слова –
Поселился в квартире моей.

Он – сутулая тень у мольберта,
Он – подсолнух на стебле сухом...
Сам Ван Гог Ваш – от слова до сердца –
В золотом наважденье моём.


Всё так же вселенная вертится...

* * *

Всё так же вселенная вертится,
А выбор уже не за мной...
В серебряных оспинах зеркало
Ко мне повернулось спиной.

Всё так же, всё то же, всё прежнее –
И боль, и сознанье вины;
Лишь радость ещё безнадежнее,
Лишь пропасть – с другой стороны.


Приветствую тебя, весна недорогая...

* * *

Приветствую тебя, Весна недорогая,
Меж тлеющих снегов фонарик вырезной,
Подснежник пухленький – из рая,
Сверчок проснувшийся ручной ...

Приветствую тебя в заботах важных,
В делах хозяйственных и в праздничном чаду.
Но где твой пароход бумажный?
Нигде ручья я не найду ...

И даже труб не слышно водосточных,
Сосулек, гаснущих – лишь в предвечерней мгле
Два вздоха – вещий и цветочный;
На Богом тронутой земле ...


Метронома продрогший шаг...

* * *

Метронома продрогший шаг.
Это дождь семенит: тик-так,
Старой песенки квёлый строй...
Не шуми, музыкант, постой!

Здесь уютно и чутко спят
Двое братьев, больших ребят
Под осенней травой-листвой;
Потревожит их голос твой...

Да и я со своим стихом,
У которого в горле ком,
И в зрачках леденящий дождь,
И в немеющих пальцах дрожь, -

Да и я со стихом своим
Замолчу, потянусь, как дым....


Это рельса кусок звенит...

* * *

Это рельса кусок звенит,
Это стыни осенний гул ...
Золотая дрезина спит
И журавль в небесах уснул…

И на кладбище ржавом – сон.
Ветерок не дудит в дуду;
Это шпалы бегут времён
У минувшего на виду …

Ах ты ветер, стекольщик злой:
Ни стекла, ни лица в окне –
Спят составы, спеша домой,
И, наверное, снятся мне …


А тревожных дорог не прощу я себе...

* * *

А тревожных дорог не прощу я себе,
До кости иссушающих дел.
А прощу я роскошную скудость в судьбе,
От которой я сиднем сидел.

От которой волшебный вдыхал аромат
И вкушал легкомыслие вин
И чугунную тяжесть высоких утрат,
И мучнистую дымку седин...

И когда пустотой зачернеется рот,
Остановится небо в зрачках, –
Кто тогда мой кривой табурет унесёт
В неподъёмных дрожащих руках?..


Умрёшь, а голос остаётся...

* * *

Умрёшь, а голос остаётся
В устах, на горьком языке –
Бормочет, щёлкает, смеётся
И замыкается в стихе.

Звенит и скачет красным гномом
В печи на жарких остриях.
И нет тебя ни в клетях дома,
Ни в растворённых небесах...

Но – всё, что пело и дышало,
Он сам в самом себе собрал;
Смотрел, как тело отлетало, –
Смеялся, щёлкал, трепетал...



  © Все права защищены


Втихаря зашёптывая смерть...

* * *

Втихаря зашёптывая смерть, -
Не синяк, не ссадину, не рану, -
Вспоминаешь мельниц круговерть
И в подушках стихшего Кихано...

Мятый шлем и кисточный колпак,
Тернием покрытую дорогу...
Даже если ты не холостяк,
Больно, больно вспоминать о многом...


Над бездной зеркало порхало...

* * *

Над бездной зеркало порхало
И шкаф – на тонком волоске
Висел... и сердцу было мало
Часами тикать на руке.

Висел и не желал сорваться,
Когда в разрухе и огне
С высот, решивших не сдаваться,
Спускалась музыка ко мне.

Она – прерывисто и зримо –
Иглы толкала остриё.
И вечность, пролетая мимо,
Взглянула в зеркало моё.


Говорить, горевать, заговаривать...

* * *

Говорить, горевать, заговаривать –
Это ль дамская доля твоя?..
Мне же – сны продувные затаривать
И стакан наливать по края.

Пусть приснится, привидится, вспомнится
В ветра коробе, в полых дворах
Грузный китель и шляпка любовница,
С чёрной лентой и в алых цветах...

С пьяных глаз ли, с тоски ль, от бессонницы –
Померещишься – ты ли не ты,
Акулина... Весёлые звонницы,
Шляпка, чёрная лента, цветы...


По венам осени, по раструбам и трубам...

* * *

По венам осени, по раструбам и трубам,
По черепице желобов
Жизнь протекла... О чём же шепчут губы
Бессонниц жарких и дворов? –

Надрывных снов, в которых примиренья
С минутной участью своей всё нет,
А только стены, кафель – и ступени
В пустыню матушку, в какой-то свет...

В какой-то день, откуда нет возврата –
И слёз, и слов; и музыки не жди
От осени, любимой так когда-то –
За увяданье и дожди...


Лампы жёлтые в медленном снеге...

* * *

Лампы жёлтые в медленном снеге...
Вот, собрались вы в кои-то веки.
Как вам пьётся из блюдец, живым?
И не жёсток ли сахар пилёный,
Не тревожит ли снег потаённый
Полновесным паденьем своим?..

Вы родные... не то что бы души;
Мудрено ваши речи подслушать...
Вы, наверно, опять о своём, –
Что вчера прохудилось корыто...
Что сполна эта чаша испита...
Снег садится в нетопленый дом...


Когда на полках зреют вина...

* * *

Когда на полках зреют вина
И угли шевелятся в них,
Я вижу отсветы рубина
В зрачках и лицах дорогих.

Тех, что в светящихся рубахах
Прислонены к прорехам стен,
И молча просятся из праха,
А звук – труха, и голос – тлен, –

Из снов, обломков черепицы,
Из перекрестий балок, ниш, –
Где, вина, пойманные птицы,
Молчат – и ты себе молчишь…


Я счастлив, что попали в строки...

* * *

Я счастлив, что попали в строки
Мои дороги и огни
И тепловозные тревоги,
И сны, и комнатные дни.

И мне тепло от кучи сизой
Угля, и мне светло тогда,
Когда остеклены карнизы –
И все в сосульках провода...

И дед седой берёт гитару,
И жмёт струну перстом большим –
И дом наш полнится, как тара,
Вином и звуком золотым!


Чайная ложка помятого серебра

* * *

Чайная ложка помятого серебра,
Чайник прабабушкин, сахар неколотый звонок.
Всё это было как будто бы не вчера,
В тёплой каморке, где образ глядел, как ребёнок.

Видел он стену напротив, плафона цветок,
Грозный столетник, лечивший живые раны;
Сонной лампады качался и пел голосок
Всё, что живуче, изменчиво и постоянно...

– Как же нам быть, Фёкла Павловна?: чайник остыл,
Смят подстаканник, с каёмкой расколоты блюдца...
Липы вздыхают над чаем зелёным могил,
Дуют на них и не пьют – и сквозь слёзы смеются...


Пеналы наши и пенаты

* * *

Пеналы наши и пенаты,
Точилки и карандаши,
И оловянные солдаты
Необлезающей души.

Жилая, комнатная доля,
Дворовой вербы серебро,
И бант на девочке, и поле
Где в воздух ввинчено перо...

Всё это никуда не делось,
Лишь в сны тугие перешло,
Лишь в хрупкой памяти оделось
Полупрозрачное стекло...


А от жалости той не сойду я с ума

* * *

А от жалости той не сойду я с ума,
Не умру от ухмылки твоей.
Приютит меня в медленном снеге зима
Среди серых пуков тополей...

Как просторен и светел, и тёмен мой дом,
Где хозяйка хлопочет у плит,
Дует ветер-сосед, зажимая перстом, –
И свистулька метелей свистит...

И точильщик искрит, и старьёвщик – берёт,
И под купольным нёбом двора
Золотым языком своим колокол бьёт
И ворочает сны – до утра...


Девять свечей над тортом задуть

* * *

Девять свечей над тортом задуть –
Радостной долгой судьбы примета.
Какая, Господи, в сердце муть,
А сколько было тепла и света!

Грелись у печки, вдыхая зной,
И на золе полыхали маки;
В жёлтой каморке зимы иной
Девочка в жёлтом чертила знаки

Той же всё радости... и дымки
Путали нити с задутых свечек.
Господи, как же мы все близки –
До темноты, до потери речи...


Тополя

Что может быть грустней и проще:
Весна и голая земля...
И тополя идут на ощупь,
Идут на ощупь тополя.

Подслеповато, словно шаря
Во тьме вселенской – по весне...
Что может быть грустней и старе
Деревьев, виденных во сне?..


Давай мы зальём пустоту

* * *

Давай мы зальём пустоту
Из чайника синей эмали,
Из чашки: нечайную ту
Не раз мы с тобой поднимали.

Давай приобщимся к делам
Нестройного хмЕльного быта
С дождливой вознёй пополам,
С бутылкой, что где-то разбита –

Осколками в луже лежит.
И песня за давностью века
На сломанной лире дрожит
Дождя и озябшего снега.


Ты посмотри, как ты беден и как богат...

* * *

Ты посмотри, как ты беден и как богат...
Всё, что у жизни брал – возвратишь назад:
Крик петуха на заре, на смертном столбе;
Всё, что молчало в тебе и пело в тебе...

Ветер сухой и взвизги сырых плетей,
Жаркий озноб, пробравший тебя до костей...
Ветер сухой... вина ли твоя, беда?
Толпы зевак: прокричит ли петух? Когда?..


Что у вас под нёбом - щебет, смех...

* * *

Что у вас под нёбом – щебет, смех,
Рисовые ласточки печали?
Из-под белой пудры, как на грех,
Прорези глазные заскучали...

Мирный атом точен и тяжёл.
Смертный атом прост и весел с вами...
Разлезается нательный щёлк,
Схваченный драконьими когтями...


А жизнь не знала о конце

* * *

А жизнь не знала о конце –
И копошилась, и жужжала...
Зевала баба на крыльце;
Стрекозка стоя трепетала,

Царапал воздух шумный жук,
Пил воду мотылёк белёсый...
И мир был весел и упруг,
Как Дульсинея из Тобосса...

Ветряк натруженно скрипел,
И рыцарь в допотопных латах
Верхом на лопасти летел
По кругу вечному куда-то...


Во чреве кита, словно в доме моём

* * *

Во чреве кита, словно в доме моём,
Живут Магомет и Иона,
Рыдает о детях Рахиль, и внаём
Сдаётся печальное лоно...

И дутыш воркует, как в сонном дворе,
И сыты к обедне монахи,
И дворницкий сон голосит о метле,
А гомон стрелецкий – о плахе...

И мерно стекаются все города,
И все времена и дороги
В слепое и древнее чрево кита
Попеть и поплакать о Боге...


Навеяно картиной Питера Брейгеля Калеки

На двух деревянных колодках,
С рогаткой наместо ноги,
С утробной, охрипшею водкой,
На грязной накидке – мазки

Какой-то запёкшейся краски, –
Калечество песню орёт;
Как тесто могильной закваски
Беззвучная песня растёт...

И годы проходят мгновенно,
И вечности дни сочтены;
Обрубки поют во вселенной
На фоне кирпичной стены.

Со временем в распрю вступая,
Пространству грозя костылём,
Орут они, меры не зная,
В летучем кошмаре моём...


Мне сегодня выпить захотелось

* * *

Мне сегодня выпить захотелось
На ветру Ольховском, на углу...
Жизнь на нет сошла и поредела –
Старость стул придвинула к столу.

Щи кислят и проступает влага
В перламутре глаз, а в горле резь.
Что, отец, поспела наша брага?
Или смертный градус вышел весь?..

Вот пивная кружка, вот закуска...
Наливай по скользкие края
Сырости паркетной, ночи тусклой –
Чем жила и тлела жизнь твоя...

Нам опять, опять немного надо:
Ромб окна, клеёнка на столе;
Небеса, багровее томата,
Брага жизни в ветреном стекле...


Есть в ярусах лесов и в лестничных пролётах

* * *

Есть в ярусах лесов
и в лестничных пролётах,
и в снеге мартовском,
который слеп и сир, –
натуженность пружин
и тяжесть поворота
упрямой шестерни
с названьем робким: мир...

И заспанность окон,
заложенных фанерой,
и арка, и оскал
разбитого стекла;
есть времени завод,
колючий, липкий, серый
и вечности звонок –
весны колокола.


Свет неровный, вечер кисло-сладкий

* * *

Свет неровный, вечер кисло-сладкий,
Из щели оконной сквозняки ...
Прошлое закрылось на накладку,
И в печной ночи снуют сверчки.

Пусто всё... и дом стоит угрюмый,
И напротив – тоже тёмен дом ...
Улицы желтеющая дума,
Сахарная притча о былом ...

Что же ты, моя пора – уныла? –
Не расскажешь, не покажешь мне
Скатерть неба, хмурый двор простылый
Тусклый купол, как на полотне?..

Не рассыплешь звон малиной мятой,
Не качнёшься в арке фонарём?
Без погон немецкого солдата
Не спасёшь в краю его родном?..

Только можешь – жечь сырым дыханьем,
Только знаешь – приторно зудеть,
В проходном, дворовом мирозданье
«Ножницы точу» - под утро петь ...


Когда отпев свои напевы

* * *

Когда, отпев свои напевы,
Слезится северный февраль,
Мне жалко снежной королевы
И зеркала кривого жаль.

Оно служило в небе дальнем,
А если и являло зло –
То – так прозрачно и хрустально,
Что в сказку добрую звало ...


Вот он, Давид, с мирной пращой у колена

* * *

Вот он, Давид, с мирной пращой у колена.
Много веков в праздном покое стоит.
Камень летит – может, уже во вселенной,
Может, уже – солнцем холодным блестит.

Спит Голиаф, сытый быком и пуляркой,
Шишка никак не растёт на покатом лбу ...
Скульптор скользит резцом – со свечой неяркой
На козырьке – чтоб уловить судьбу ...

Мрамор молчит, только гранитная крошка
Станет в ночи – сахарной пудрой тел ...
Камень летит и блестит, осталось немножко ...
Мастер и сам, верно, того не хотел.


Орфей

Кто был у мрачной переправы
И, вдруг, увидел снова свет, -
Тот пьёт вино, не ценит славы,
Не любит прозвища «поэт».

Тот тихо век свой доживает,
Простую песенку бренча,
И праздно встречи ожидает
С ладьёй Харонова ручья.


Душа, промокший макинтош

* * *

Душа, промокший макинтош,
Крючок, обмылок, сор табачный,
Надежды почерневший грош,
Поход за пивом неудачный...
Пойми, как чудно перед сном,
Вздохнуть трепещущим эфиром
Укрыться пледовым сукном,
И в кресле вытянуться с миром,
Где свет – от узенькой свечи,
И голос – лишь осколок слова;
Где память из сырой ночи
Глядит – то нежно, то сурово ...


Из веселящегося звука

1.

Из веселящегося звука
Бедняцкой скрипки площадной
Какая выросла разлука
Какой прикинулась виной?..

Какая страсть или желанье
В веках нащупать самому
Чужую радость и страданье -
Сквозь свет и музыку, и тьму?..

2.

Ты, Моцарт – бог, беспечный малый...
Но тяжесть смертного питья
И не таких, как ты, сгибала,
Звала и не таких, как я.

У клавиш в рюмке ли притворной,
У магазина ль за углом –
Или удачный крюк в уборной,
Иль ссора тайная с пером –

Не всё ль равно... А впрочем, – слава,
Что несгибаемо жива
Единой музыки держава
Под смертной коркой вещества.


Мне внятен голубиный толк

* * *

Мне внятен голубиный толк
На площади под куполами,
Где ангел кованый тяжёл
На фреске – с красными ногами.

Я перед птицами в долгу –
И всё ищу в кармане хлеба.
Но сыплет вьюжную муку
Хозяйка, отворяя небо...

И мне не искупить вины –
Ни хлебом, ни вином, ни воском,
Ни медью лопнувшей струны,
Ни скрипом звонаря по доскам...


Заскрипит ли том нерукотворный

* * *

Заскрипит ли том нерукотворный,
Отпираясь туго, словно ларь? –
Выбьется наружу снег проворный,
Разгорится уличный фонарь.

Замерцает, завихрится стужа,
Предваряя бой стенных часов:
«Бой часов: ты звал меня на ужин.
Я пришёл. - А ты готов?.»

А в ответ – лишь жалобы минора –
Сор крупы, шуршание пурги.
Фарный, пыльный столб – и командора
Тяжкие, неслышные шаги...

Хриплый бой часов; уходит небо,
Скрипнув дверью, через чёрный ход...
Вознесенье и паденье снега,
В скважине последний поворот.


Ты в позднем маленьком вокзале


* * *

Ты в позднем маленьком вокзале.
За грязным столиком с тобой –
Твоя яичница на сале,
Твой вермут терпко-золотой.

Сидишь. А горечь травяная
Скользит из тяжкого стекла,
Но тепловозная, больная,
Опять тоска тебя взяла...

Она по рельсовым сосудам
Из ночи жёлтой – тут и там
Свистит, хохочет – и как будто
Баклуши бьёт по сторонам ...


Что-то вроде цветного аморфного газа

* * *

Что-то вроде цветного аморфного газа
Всё и вся – больше нет никого, ничего …
Это как-то случилось не сразу – и сразу
И в своей простоте до абсурда дошло.

Ничего… ни движения и ни частицы.
И ни облака, и ни вхождения в свет.
Только в зёрнышке слабом – росточком ютится
В прах ушедшая участь светил и планет.

Канул голос – и крик обескровлен и выжжен.
Но попало зерно в тёплый Отчий рукав –
И раскинула сад белоснежная вишня –
И Отец непослушных детей отругал …


Давай трапезничать, Лаура

* * *

Давай трапезничать, Лаура,
За чашкой жёлтого вина
Судьба, она, как пуля, дура,
А жизнь протяжна и скушна.

Потом – уложим чемоданы...
Ах, нет, я – вечный домосед.
Ты поезжай, а я останусь
Свой мирный доедать обед.

И мысли досыпать ночные...
Я на Петрарку не похож.
Обломовы всея России
Для утра мутного – не ложь.

Где неохота просыпаться,
Чтоб снова видеть лживый свет,
Дремать, а к вечеру надраться –
И всем свистеть, что ты – поэт.


Зимы чернёной серебро

* * *

Зимы чернёной серебро
И синь, и палевая туча,
И храма жаркое нутро,
В глазнице – колокол певучий...

Озябший крупяной народ...
А за оградою охранной
Под снегом братия живёт
И сон вкушает бездыханный...

И я причастен к сей поре,
И я к зиме неравнодушный,
Где скачет дятел по коре
Души, продрогшей и недужной..


Старая, добрая, кругленькая бабушка

* * *

Старая, добрая, кругленькая бабушка!
В крахмаленом чепце с отогнутыми краями,
Как лепестки ландыша,
В круглых роговых очках,
Старая, добрая бабушка,
Журча и вздыхая, как медный чайник на огне, -
Рассказывает свою единственную, бесконечно долгую
Правдивую сказку.
И пока в печке трещат дрова,
Наполняя жаром комнату,
Освещённую масляной лампой
И сальной свечой,
А за печкой скрипит сверчок, -
Мы, дети, раскрыв рты и потирая кулачками глаза,
Мы, повзрослевшие, рассудительные дети,
Заворожено слушаем бабушкину сказку,
Как сорок лет назад.
Мы смотрим в окно, где на туманном от мороза стекле
Блестят крупные, переливающиеся звёзды;
Смотрим далеко-далеко сквозь них,
И видим себя в небольшой комнате,
Озарённой масляной лампой и сальной свечой.
У яркой печки, где пляшут лиловые языки,
В ветхом кресле, со своим вязаньем
Сидит старушка;
И поверх очков глядя на нас –
Белокурую девочку в шёлковых кудряшках
И надутого, в коротких штанишках
И хлопковых рейтузах, мальчика, -
Она беззвучно и долго
Шевелит губами ...


Оле Лукойе

Оле Лукойе, свой зонтик раскрой,
Только не чёрный, а тот – золотой;
Снятся под ним города и моря,
Розы и печка, и Герда моя.

Ёлочный клоун, лампадка впотьмах,
Пуговка веры, надежда в клубках ...
Сладкая, мятная стужа души,
Свитер и варежки Каю вяжи,

Шапку с помпоном ... А ты не жалей,
Оле Лукойе, свой розовый клей:
Детям спринцовкой реснички смежай,
Зонтик раскрыв, бормотать продолжай ...


На узкой улице, где извивались трамваи

* * *

На узкой улице, где извивались трамваи,
Желтел немецкий и островерхий дом.
Напротив Девкиных бань едва узнаваем,
Чудной часовней серой не став с трудом.

Налево театр кукол, где месяц ловкий
Сиял остро, цепляя за петли свет;
Шипел трамвай, причаливая к остановке,
Где в шапке седого каракуля снился дед.

Он и теперь ещё, кажется, снится снегу,
Острым позёмкам в курящемся январе.
С веником в сумке, в полупальто – над веком –
Под домом немецким серым на лунной заре.


Вьются в сумраке - лестниц пролёты

* * *

Вьются в сумраке - лестниц пролёты,
Вьюга бьётся в фонарных шарах.
И ступает по лестницам кто-то,
И колеблется в звёздных ветрах...

Эй, ты кто, небесами охвачен?
Что ты ищешь в забытом дому?
Что ты давишься сумрачным плачем?
Что чихаешь в метельную тьму?

Не туда тебе, видно, дорога:
Спит в руинах твой запертый дом.
Только бурные жалобы Бога
За летящим мелькают окном...


В раскалённых галактик спиралях

* * *

– В раскалённых галактик спиралях,
В унесённом снегами дому,
На резиновом круге печали,
У тоски в папиросном дыму –

Бесприютно, светло, не укромно
Нашим душам – везде и нигде –
Как голодному псу, как бездомной,
Примерзающей к взору звезде...


Монастырь Мон-Сен-Мишель

Цвела на камнях валерьяна
Скупым розоватым огнём;
Вставал монастырь из тумана,
И крест золотился – на нём
Парящей полуденной птицей.

А в серых камнях, над водой,
Упорные бенедиктинцы
Обряд совершали святой …

И ласточки небо косили,
И плавал орёл в вышине …
И «амен» монахи твердили –
«Аминь» – отзывалось в волне …

Молились монахи и пели
На птичий шажок от чудес …

Там – бури порою хотели
Главами достать до небес.

Тогда – валерьяна скользила
Огнём негасимым в волне,
И пасмурный лик Михаила
В небесном являлся окне …


Контрабас пустотелый, фигурный

* * *

Контрабас пустотелый, фигурный;
Мешковинный чехол, тишина...
И в окне, в перекрестье лазурном
Золотая Ольховка слышна.

Из огня, из прошедшего прямо –
Воскресеньем, заботой, весной,
Молодой пополневшею мамой
И басовой, как провод, струной...

Ничего, что их только четыре
У отцовых крахмальных манжет, –
Этой грузной неявленной лире
Нет конца и названия нет.


Жил-был

* * *

Жил-был оловянный солдатик
Среди оловянных солдат…
Но может, о скучном и хватит:
От скучного зубы болят.

От скучного скачет сердечко
И плавится в стылый комок.
От скучного хочется вечно
Сверх меры добавить глоток…

Но мы и скучнее видали,
За шумными книжками шли,
Героев себе рисовали,
Забыть героинь не могли.

И в жизненной глупой толкучке
Сверкали, как блёстки, глаза,
Махали изящные ручки
И пели, смеясь, голоса…

И бледное зарево скуки
Кропило дома и дворы…
Не кончили этой разлуки,
Не вынесли этой игры.


Говорят, что жизнь в секунду вся

* * *

Говорят, что жизнь в секунду вся
Перед смерти косными очами
Промелькнёт ... Тогда душа твоя
Полинялыми пойдёт дворами –

Мимо кучи сизого угля,
Мимо ящиков с сосновой стружкой,
Мимо деда, улицы, куля,
Обезьянки – брошенной игрушки…

Мимо – трёх старушек, мимо их
Штопально-больничных разговоров,
Мимо снов, Бог весть, чужих, твоих,
Притаившихся в оконных шторах...

Мимо груды старого белья,
Таза битого, сварной кастрюли –
Вечная проохает твоя
И присядет отдохнуть на стуле...


Этот приспанный, настоящий

* * *

Этот приспанный, настоящий,
Детский хрупкий рачок, обман...
Тащит Пётр на берег снасти,
Дует в ракушку океан...

Паруса напрягает строго,
Душным кружевом обрамлён...
Глубина, крутизна, дорога,
Засыпанье, сиянье, сон...


Особняк

Статуэточный быт невесом,
Словно в рай отворённые ставни...
Мне сегодня привиделся сон:
Особняк отдалённый и давний.

Скрипы лестниц, балясин ряды;
На колодке парик, кринолины...
Невозможная, прежняя ты
Вместе с жизнью своей паутинной...

На устойчивых каблучках,
В чёрно-маковом платье из шёлка...

Пётр с плотницкой лирой в руках,
В злате вензельном книжная полка...

И – Евтерпа – и детской ноги
Мрамор хрящиков в путах сандалий...

Вот оркестр ударил в смычки –
И в ответ – лишь часы задрожали...

Повернулась – и ярким зрачком,
Как пером провела голубиным...

Гаснут свечи – пугается дом
Шумных бабочек с зудом заспинным...

Это тленья скудеющий жест?
Или смерть, половицы на скрепах?..
Или – время червивое ест
Молодильные яблоки в склепах?..

Иди просто состарились мы...

Ветхой полькой в надушенном зале
Завершается празднество тьмы,
На которое мы опоздали.


Гоголь

Долгоносый, с улыбкой кривой,
Как ты связан с утиным полётом? –
Зарешечен простылой Москвой,
Обеззвучен бытийственным гнётом...

Мы не то что бы рядом – вокруг,
Проходимцы, чинуши, герои...
Но зачем этот птичий испуг
Над рябой голубиной Москвою?..

Так же сонно от алых углей,
Так же хочется снегом укрыться –
Над золою, над жизнью своей
Замолчать, ухмыльнуться, склониться.


Посмотри, как зима бронзовеет

* * *

Посмотри, как зима бронзовеет.
А над ней незажжённой свечой
Снег стоит – и несбыточным веет,
И щекам от него горячо.

...И тревожно... А впрочем, не надо
Ни высот, ни падений, ни дней...
Вьюги бросовой ворох измятый,
Полыхнувшие угли огней...

Да и было ли долгое чудо,
Хлопья памяти, снега зола?..
Жизнь пришла неизвестно откуда
И зачем непонятно – прошла...


Колокол-сердце моё начинает беседу

* * *

Колокол-сердце моё начинает беседу.
Лампа желта, но, толкаясь в прибрежный гранит,
Светится Понт – и спасает свою Андромеду
Храбрый Персей
И на крыльях сандалий летит...

Свет да любовь всюду правят – и прахом, и миром.
Только зачем-то под лампой невесело мне...
Щит я возьму и заброшу орфееву лиру,
И улыбнусь Андромеде кофейной
И тёплой волне...


Бабушка девочки, в которую был влюблён

* * *

Бабушка девочки, в которую был влюблён,
Яичницу жарила, поила липовым чаем.
Утро звенело и пело в стекле окон
Утро жизни, которую примечаю
В мраморных лестницах, статуях живых –
В маске трагика, в шлеме – со свитком, сферой...
День начинается с летних песен моих –
Нет им начала, конца и общей меры...
Бабушка девочки, в которую был влюблён,
Спит под липами, видит глубокое небо,
Видит (видит ли?) тот же чудесный сон
С жаркой яичницей, липовым чаем, хлебом...


Уйти и не сказать... Мотивчик промурлыкать

* * *

Уйти и не сказать... Мотивчик промурлыкать –
Пускай себе под нос, далече от ушей
Воспитанных людей – отбулькать и оттикать,
И отстучать смычком по лаковой душе
Каморки на втором, где потолок с лепниной
Да трещина в стене, да травленый пруссак
По скатерти ползёт... и грушевый старинный
Вам выдаёт буфет стакан запойных влаг...
Уйти и не сказать... Не потому что гордый,
А просто языком ворочаешь с трудом,
И ночь в твоё окно просовывает морду
И лижет, и скулит, и лает о былом...


Из сна, из прошлого, из тьмы...

* * *

Из сна, из прошлого, из тьмы
Огнистый город сходит с неба –
Скрипят балясины зимы
На лестничных пролётах снега...

Открой зияющую дверь
И положи на полку лиру:
Ты всё, наверное, теперь
Пропел мерцающему миру...

Смотри, как реет снегопад
У тощей вечности в прихожей...
И ты седеешь, говорят,
На тень становишься похожий...

Ещё немного – и провал
Тебе к спине приставит крылья –
И все, о ком ты тосковал,
Тебе мелькнут за снежной пылью...


Был знаменит святой Франциск

* * *

Был знаменит святой Франциск
Изгнаньем бесов из Ареццо.
Лай, клёкот поросячий визг –
Орут – и некуда им деться.

Тот однорог, тот свинорыл,
А этот перепончат, чёрен...
И прочь летят, не чуя крыл,
Как россыпи ячменных зёрен...

И воплотилась тишина
В камнях: террасах, башнях, крышах;
Не греют распрю докрасна –
И масло смертное не пышет...

И – город треугольный свят,
И глохнет в гулком медном звоне...
И это семь веков назад
Увидел Джотто ди Бондоне...

...................................................


Людей, пожалуй, можно и любить

Людей, пожалуй, можно и любить ...
Осенним днём о чём нам говорить?
Осенним днём зачем и с кем нам спорить? –
Не лучше ли бутылку откупорить
И всё забыть?.. Но нет – нельзя мне пить:
Начав с ручья, я выпиваю море...
И это ложь: мне моря не вместить.

Но, Боже, можно же адамов род простить
За совести слепое угрызенье,
За сон, за морок, за ночное бденье,
За то, что осень повторится впредь,
За то, что нужно будет умереть
Среди подушек, пустоты и воя...
Но нет, не то... не то, не то – другое,
Другое не даёт покоя мне ...


Отпоют, похоронят, забудут

* * *

Отпоют, похоронят, забудут
И уйдут за шиповник оград,
Где румянится бабочек чудо
И шмели золотые гудят.

Где земля муравою слезится,
И цикада, подкрыльем звеня,
Травяною осипшею птицей
Никогда не окликнет меня.


Ветер ли бродит по ржавой крыше?..

* * *

Ветер ли бродит по ржавой крыше?..
Или падают с веток
груши?
Или вселенная –
Ближе,
Ниже –
Мухой запела –
Хочешь послушать?..

Где-то лягушка шлёпнулась в кадку
Или плеснула вечность смехом? –
Ближе,
Ниже...
Смотри украдкой,
Слушай –
И откликайся эхом...


Смотри, как блещет горний лёд...

* * *

Смотри, как блещет горний лёд,
Как память звёздами искрится;
Как дом пустеет, где живёт
Беда и темнота гнездится...

Смотри, провисли провода
Над пустотой оледенелой.
И все, что умерли когда –
Вот здесь слоняются без дела...

– Мы – дети снега и земли,
Нас просквозили коридоры,
И вьюги, вьюги занесли
В сердца нам ледяные споры...


Набалдашник колонки похож...

* * *

...Набалдашник колонки похож
На церковную маковку... Что ж,
Что по снегу до стеганой двери
Баба Рита не тащит ведро,
Не натоплено дома нутро –
И теплу не воздастся по вере...

А воздастся сугробам крутым,
Заслоняющим окна, как дым,
Словно веки набухшие Вия,
У забора – штакетнику дров,
Да колонке, где наледь ветров,
Да ведёрку, где вьюги кривые...


О снах, о Биче, о судьбе

* * *

О снах, о Биче, о судьбе,
О золотоволосых винах –
И о кузнечике в траве
Сухом, с прозрачностью заспинной;

О флорентийской пестроте,
Огнях сквозь прорезь маскарада –
И о мерцающей воде,
Роняющего груши сада...

О рыжем мороке глубин,
Где ходит рыба голубая –
И о сиянье вечных льдин,
Про Герду, бабушку и Кая –

Легко и весело текли
Мои невдумчивые речи...
И бессловесностью земли
Я был озвучен и отмечен.


Нет, не падаю - просто впадаю

* * *

Нет, не падаю – просто впадаю
В детство, в золото и тишину;
На худом саксофоне играю
И тяну контрабас за струну.

Да и он меня тянет, огромный,
Чёрным грифом и палевым дном –
В смежный день, разорённый, укромный,
С выходящим на небо окном...


Свернётся времени огонь

* * *

Свернётся времени огонь
В газетный обгоревший свиток.
И я вложу в твою ладонь
Последней нежности избыток.

И будет день черней смолы,
И будет вечер мирозданья,
И жизнь, как облачко золы,
Вспорхнёт от твоего дыханья...


Навеяно картиной Питера Брейгеля Падение Икара

1.

Снова вечера злато застало
Земледельца за плужным конём.
Начинает паденье сначала
Юный грек, оперённый огнём.

Так же купольно светится море,
Раздувают меха корабли.
Вновь исчезнет Икар, как на горе,
В светлом мраке за кромкой земли...

Снова слушать Дедала не будут
Хлебопашец, зевака и конь.
Да и море не высветит чуда,
Как войдёт в его чрево огонь...

Да и овцы... А впрочем, не стоит
Останавливать времени бег:
Каждый вечер с гримасой героя
Исчезает в волнах человек.

2.

Лошадёнка, крестьянин и плуг;
Бродят овцы по берегу моря.
Море светится, море – испуг,
Море – золото горнего горя.

Вскинув голову, сдуру – куда
Устремляешь ты взор мутноватый? –
Там – лишь злато, беда и вода,
Оперение там и утрата…

Или лишнего принял на грудь,
Или в брюхе бурчанье обеда?
Не угодно ль под ивой всхрапнуть,
Да продолжить потом у соседа?..

Озаряется вечер слепой,
Бродят овцы, послушное стадо.
Не шумят паруса над водой…
Никакого паденья не надо.


Как хорошо, что жизнь прошла

* * *

Как хорошо, что жизнь прошла
(тебе поведаю как другу)!
Ну сколько можно, как юла,
Скользить по замкнутому кругу?..

Гусара, мячик, барабан,
Двух кукол в платьицах из хлопка
И дворника, что вечно пьян, –
Уложат бережно в коробку.

Уйдут; погасят тишину
И свет дверной прихлопнут мягко.
И сладко в коробе усну,
Меж снов поёживаясь зябко...


Давай ты что-нибудь свяжешь крючком

* * *

Давай ты что-нибудь свяжешь крючком –
Тоску ли мою, паутинный сплин,
В глазах ли туман или в горле ком...
Или пуловер простой один.

Холодно, зябко мне ввечеру.
Выйдешь на улицу – вьюга жжёт...
Свяжешь? Холодно – я не вру:
Просто меня никто не ждёт.


Снег стрекочет на швейной машинке

* * *

Снег стрекочет на швейной машинке:
Всё латает разлезшийся день;
К рукаву пришивает снежинки,
К детской спаленке – сладкую лень...

Не шумит и не шепчет в прихожей –
С шубки брызжет живою водой...
Оживи меня строчкою тоже,
Награди опушённой звездой.

Что б на лестницу света вступая
В обжигающей щёки пыли
Я не умер от снежного рая
От огня ледяного – с земли...


Давай наши души положим под гнёт

* * *

Давай наши души положим под гнёт
И в бак нашинкуем капусту.
Тоска на шесте в огороде растёт –
В больших рукавах её пусто...

И хмуро в ветрами простёганном дне,
И сыро в просторе вороньем.
И брага капустная бродит во мне
Всё смертнее,
Всё неуклонней...


Свеченья проём, тишины поворот

* * *

Свеченья проём, тишины поворот
И снег, словно дом, где никто не живёт –
С глухим телефоном настенным,
Где ветра порою стучат башмаки
И музыки чёрной пылятся круги
В картонной коробке вселенной...

Добро ли случайное, стылое зло –
Но всё же с тобою нам, друг, повезло:
Бессрочными бродим тенями,
От холода ёжась, по гулким дворам.
И медленный снег открывается нам,
И время мерцает над нами...


Где снегов половецкие пляски...

* * *

Где снегов половецкие пляски
Да простора булыжного гнёт,
Словно тесто могильной закваски,
Распухающий город встаёт.

Поднимаются башни и стены...
Это снег ли, огонь побелел?
Или бес отползает в геенну,
Или ангел скучает без дел?..

Где-то колокол детски заплакал,
Просвистели полозья саней...
– Что же сердце? – Да ну его нА кол.
– Что душа? – Богородица с ней...

Не качает она коромысло –
Так бредёт себе вьюгой кривой,
Где белёсое солнце повисло
Над спалённой снегами Москвой.


Расплывается детски зрачок

* * * Серёже Пагыну

Расплывается детски зрачок –
И огни наполняются влагой…
Спой мне песню, сверчок Чувачок,
Или выдуй соринку хотя бы –
Из-под каменных снов и оград
На Ольховке…

В далёкой Молдове
Кровный брат твой, неведомый брат
Голосит о скучающей доле –
Кукурузы, слепней, слепоты
За забор ускользнувшего лета…
Спой мне, спой – или ленишься ты?
Или славная песенка спета?..
Или вышел трескучий задор? –

Нет, душа наберёт обороты –
Застрекочет и вспыхнет мотор
Неизбывной
И памятной ноты.


Не довольно талдычить о рыжей?

* * * памяти Вальки

Не довольно талдычить о рыжей,
О безбровой неряхе с косой?
Лучше бабочки светлость услышать,
Оперённой застыть стрекозой.

Лучше луковым лучиком глянуть
Из небесных прорех и щелей…
Вынуть душу из рёбер баяна –
И навек улыбнуться над ней.


Берёзовой коре судьбы не занимать

* * *

Берёзовой коре судьбы не занимать
У пепельной земли, отверженной и вдовой ...
А в поздних небесах - воронья благодать
И пение струны, протяжной и суровой ...

Заржавленная Русь, о чём расскажешь мне
Наростом стволовым, погостом в небе сиром?..
Когда б не твой призыв в спасённой тишине –
Я б тоже стал стволом над потрясённым миром ...


Как стихи ни пиши - всё равно ты один

* * *

Как стихи ни пиши – всё равно ты один,
Поломали твои голубятни.
И всё мудрости ждёшь и каких-то седин –
Января голубей и опрятней.

А меж тем, уж давно наступила зима
И во сне твоём прутиком шарит,
И боишься щекотки, и сходишь с ума,
И, вскочив, зажигаешь фонарик –

Или лампу, ночник, желтоватый пожар,
Только б не было этого зуда,
Где и жить невозможно от дев и гитар,
От облаток, от святости, блуда...

От старьёвщика тени за гулким углом,
От трубы без гнезда и без дыма...
От гостей, не сидящих за долгим столом,
От хлебов, не преломленных Сыном.


В простылом тазу, где отбита эмаль

* * *

В простылом тазу, где отбита эмаль,
Замёрзла зима, как на грех.
И колешь в тепле твердоклювый миндаль
И грецкий волнистый орех.

А в печке, треща, веселятся дрова,
Огню подставляя ладонь.
И к ночи – дощатая сказка жива,
Как пешка
И шахматный конь.

И слушаешь,
слышишь её немоту,
В висках ли,
в поленьях,
в щелях...
Зима разложила сушить бересту,
Зажгла серебро в волосах.

И странно, и страшно, что ночь у крыльца,
Что месяц безлик и остёр,
Что свищут дрова – и гудит без конца
Заснеженный времени бор.


...А численник перекидной

* * *

...А численник перекидной
Пластиной щёлк – и день проходит...
И осень мутной пеленой
Дождя – струясь, на землю сходит...

Тысячеглазый мир в слезах
Дробится, падает, моргает –
И, как печаль в твоих глазах,
Из года в год перетекает...


Над свечой оплывшей - нитка дыма

* * *

Над свечой оплывшей - нитка дыма ...
Осени за окнами темно.
И глядит она, неуследима,
Из промозглой тьмы в моё окно.

Ни улыбок, ни зари вечерней,
Ни угроз, ни ропота ветвей.
Лишь налёт из золота и черни
На глухом стекле души моей...


По слепому огарочку - ночью

* * *

По слепому огарочку – ночью,
По пескарику тощему в день –
Научи меня, грешного, Отче:
Одному мне тоскливо – и лень ...

Не умею молиться, как надо,
Класть поклоны до рези ушной;
Научи: и тоска моя рада
Будет свечке и рыбке одной.


Почему у ангелов землисты лица

* * *

Почему у ангелов землисты лица,
Почему у крылатых распухли ноги?
Или это мне только снится, снится?
Или прошёл я не все дороги?..

Почему у ангелов плохи лапти,
Меч проржавлен (от непогоды?).
Дождь грибной – и смеются капли:
Со стола небесного каплют воды...

Хлебопашец, хозяин и воин славный,
Обведённый глазурью неба (неба?...),
С нимбом пепельным в раму вправлен –
В красных пальцах – косица хлеба ...


Когда затихнет птичий зуд

* * *

Когда замолкнет птичий зуд
В лесу моей дремучей плоти
И люди сказкой назовут
Тоску по ласке и заботе, –

Я буду рядом в этот час –
Снежинкой, ягодой, синицей,
Замёрзшей детской рукавицей –
Теплом, оттаявшим у глаз...


Снова детство наутро приснится

* * *

Снова детство наутро приснится,
Рябь кирпичная, колокола …
Черепки силуэтов и лица
Сновидения склеит смола.

И поведают тени сплошные,
Про квадратную арку и двор ...
Про настенные сказки ручные,
Про гитары грудной перебор.

И про то, как ушла в одночасье
Вся ненужность, вся значимость лет –
В янтарей комариное счастье,
В сновидений запёкшийся свет ...


Сонная муза, ах если б не ты

* * *

Сонная муза, ах если б не ты,
Что бы я делал на дне темноты,
Как в диогеновой бочке?
Древних читал бы, капусту солил?
Пил из последних стоических сил,
Ставил бы к локтю примочки?..

Но – как светло и вольготно с тобой!..
Крутится-вертится шар голубой,
Грузный, без видимой цели...
Выдавишь жизнь, как из тюбика клей –
Нет тебя злее и нет веселей
В этом ребячес