Аркадий Шляпинтох


Я, родившись в стране победившего зла...

Я, родившись в стране победившего зла,

и, впитав его каждою клеточкой тела,

с ним боролся, отчаянно и неумело,

отмывая себя изнутри добела.

 

Мне казалось, всё можно в судьбе изменить,

только нужно быть сильным и верить упрямо.

Как жалела меня, бестолкового, мама,

в свитера превращая пушистую нить.

 

Мамы нет. Что вязалось – изношено в хлам,

сквозь прорехи в лохмотьях уходит тепло…

Мудрость старости – непобедимое зло.

Время – всё! Ни секунды врагу не отдам!

 

Я, в попытке понять и себя, и других,

пробивался сквозь дебри обмана к истокам.

Но привык, сам себя осуждая, к порокам

и уютно ослеп в мире вечно глухих.



Смотрю, как ветер...

Смотрю, как ветер, заплутавший в кронах,

ломает скрюченные пальцы тополей.

Мне чудится, в глухих натужных стонах,

печаль, рассеянных за обозримым, дней.

Зима вот-вот… Переживут ли зиму,

весёлые однажды, тополя?

Зелённая листва подобна гриму,

развенчанного свитой короля.

За ярким блеском праздных одеяний,

тяжёлый груз несбывшихся побед.

Есть время встреч, есть время расставаний…

Вот только времени вне нас – и вовсе нет.



В детской комнате порядок...

В детской комнате порядок:

ни отчаянных ''войнушек''.

ни разбросанных тетрадок.

ни поломанных игрушек.

 

Книжки в ряд стоят на полке.

Майки-трусики – в комоде…

Внук и внучка - на прополке –

помогают в огороде.

 

Слышно, как паук гуляет

гулким шагом по стене!

Бабушкино сердце тает

тихой нежностью… во сне.



Царь-воришка.

На пасеку забрался вор.

Видать, силён - сломал забор.
Пчелиный в панике народ:
- Из ульев был похищен мёд!
Встревожено кружат, жужжат:
- Кто главный - тот и виноват!
Свинья, и та:  
- Хрю- хрю, хрю-хрю!
Эй, пасечник, иди к царю!

Старик вздохнул, да и пошёл.
За хмурый лес, за тёмный дол.
В его мешке не только снедь...
А был царём в те дни медведь.
Далёким был тяжёлый путь.
Страх вздохом забирался в грудь.
Три раза день сменял зарю -
и вот пришёл старик к царю.

А царь сидит, пьёт с мёдом чай:
- Ну, раз пришёл, так отвечай!
Принёс мне свежего медку?
Коль нет - в берлогу упеку!
- Принёс! В мешке...
- А ну, открой!
... Открыл... А там пчелиный рой!

- Всё лучшее - всегда царю!
Держи и пользуйся! Дарю!!!

Наука для царей других –

пчела мала, да много их.

Всех сразу не смахнёшь хвостом!

Медведь бежал – и поделом!

 

Мораль?
На пасеку медведь
зарёкся появляться впредь!



Ничего не осталось...

Ничего не осталось из того, что связала.

Мы, взрослея, к ненужным вещам равнодушны.

В них, затёртых, казалось бы, ценности мало

и они исчезают, нашей воле послушны.

 

Но однажды, в шкафу, среди старого хлама,

вдруг, случайно увидев вязальные спицы,

вспоминаем, как за день уставшая мама,

нам вязала то шапочку, то рукавицы.

 

Таял нитью клубок, уменьшаясь в размере,

тихо ныли пружины в старинном диване,

желтой шляпкой висел абажур на торшере…

И, казалось, мир дремлет в блаженной нирване.

 

Сколько было всего – и разлук, и скитаний,

зависала щемящая дрожь на ресницах.

Но от этих чарующих воспоминаний

сердце -  мягким клубком на маминых спицах.


                                                                2011.



Let me imagine you, my love...

Let me imagine you, my love,
And touch your hands with breathless kiss.
Your eyes are deep, like sky above,
Like shoreless ocean underneath.
Let me become your sweetest dream,
Your servant , your free willing slave,
Your warm sunset, that’s getting dim…
Let make you feel forever save.

Let me imagine you, my love,
And then become your wordless shadow,
That follows you as peaceful dove.
Let touch your feet like morning meadow.
Let fill your day with singing birds,
With flowers that will bloom forever,
Let fill your ears with all those words
That I was scared to tell you ever.

Let me imagine you, my love,
And then myself - still brave and young,
Who wouldn’t think to throw a glove
To someone with an abusive tang,
Who does not think that it’s too late
To start his life again from scratch,
But only echo screams “Wait, wait…
Your boat just left - too late to catch.”

Let me imagine you, my love.
For me - you are a shooting star,
That’s flying through the sky above
From other world that is so far.


Спи, моя звёздочка… Не для конкурса.


                                                                                *Спи моя девочка, видишь вон там на столбе
                                                                                 лампа зажглась, освещая соседние крыши.
                                                                                Ослик не плачет, он дышит все тише и тише.
                                                                                  Он засыпает, спиною прижавшись к тебе.

                                                                               ( Аркадий Брязгин)

 

 

 

Спи, моя звёздочка, лучики нежных ресниц

замерли крыльями ветра бесшумно на взмахе.

Стихли в лесу за околицей ''охи'' да ''ахи''

нашей бессонной соседки – мудрейшей из птиц.

 

Спи, моя крошка, прозрачной улыбкой луна

льёт отражение солнца на мир затемнённый.

Мир засыпает, в себя тишиной погружённый,

и уплывает в пространства безбрежного сна.

 

Спи, моё чудо, плывут в темноту облака,

приоткрывая далёкие звёздные тайны.

Встречи людей на земле не бывают случайны –

встретишь однажды и ты своего Чудака.

 

Спи, моя девочка, я занавешу окно,

не потревожив тебя, подоткну одеяло.

Снов до утра посмотреть ты успеешь немало…

Знаю, в них будет тебе и легко, и смешно.

 

                                                              04/30/2017.

 

*Несколько дней не отпускает колыбельная Аркадия Брязгина. Пытаюсь избавиться от наваждения.



Колыбельная о колыбельной.

Напевает тихо-тихо

песню грустную портниха,

а сама, к стежку стежок,

дочке шьёт наряды впрок.

Ночь длинна, а ей не спится.

Ремесло – в руках синица.

Не хватает с давних дней

всем на свете журавлей.

 

Ест огонь дрова в печурке.

Может быть её дочурке

в жизни больше повезёт?

Звёзды водят хоровод

над заснеженной избушкой.

Время спит в часах кукушкой.

Вьюга замерла вдали.

Дочке снятся журавли.

 

Спи мой ангел, мой цветочек.

Счастья спутанный клубочек

каждый сам, за пядью пядь,

в жизни должен размотать.

 

Напевает тихо-тихо

колыбельную портниха.

А сама, к стежку стежок,

шьёт дочурке счастье впрок.

                             

                               2015.


Исход.

Атрибут палача – плеть.

Её свист переходит в стон.

Набухает рубцами смерть

на спине. Смотри, фараон.

 

Неподвижен маской лица,

безразличен и отстранён.

Сотни долгих лет без конца,

день за днём. Смотри, фараон.

 

Под ударом склонился раб,

в дикой боли своей смешон.

Это только кажется, слаб

мой народ. Смотри, фараон.

 

Пусть ты армией и силён,

золотой твой непрочен трон.

Отпусти мой народ, фараон!

Не отпустишь? Смотри, фараон!

 

**

 

Из безысходности исход
не прост.
Поднялся сгорбленный народ
в рост.
Горят неверием глаза -
толпа.
Небес пустая бирюза
слепа.
Колышется нелепо лес
рук.
Понятней таинства чудес
звук.
Что обещать им в этот миг?
Всего?


- Один из Вас - я - ученик
Его!
Мы дети мудрого отца -
смелей.
Уж лучше так, чем до конца
дней.

 

**

 

Пусть и чужой, но всё же дом

давал нам ощущенье крова.

Но время вздыбилось ребром

и стало продолженьем слова.

А выбора, по сути, нет,

есть страх, воспитанный веками.

Лишь детских глаз печальный свет

давал нам силы жить рабами.

Нам выпало решать за них -

мы ропщем, выбор так неясен.

Настало время дней лихих –

исход и труден и опасен.

А если мудрый Моисей

неправ? Тогда и вовсе худо.

Безумно страшно за детей,

а он вершит за чудом чудо.

Кто не был никогда рабом,

не пригубил из горькой чаши -

откуда знать ему о том

как дороги нам дети наши?

Как уберечь их от невзгод,

от злого поцелуя плети?

О чём разбуженный народ

гудит – пока не знают дети.

 

**

 

Ты жив ощущеньем во мне
несколько дней и ночей.
Ты мой наяву и во сне.
Мой и больше ничей.


Мужа протяжный храп
тревожит уснувший дом...
Зачатый рабами раб -
ты не родишься рабом.


Луна в небесах кругла.
Нам звёзды подскажут путь.
Пора запрягать вола,
тревога сжимает грудь.


Что тебя ждёт, малыш?
Сердце стучит в горсти.
Солнце коснулось крыш,
время не ждёт, прости.


Я буду сильна тобой.
Меня не согнут ветра.
Орут петухи вразнобой...
Ты слышишь, малыш? Пора.

 

**

 

Ты уложила детей? Тогда посиди со мной.

Видишь, мне тоже страшно, я весь дрожу.

Как низко звёзды повисли над головой…

Слушай внимательно, что я тебе скажу.

 

Я, в бесконечных трудах, роптал на судьбу.

Немилосердна судьба к рабам.

А что же ещё оставалось делать рабу?

Вот я и давал порою волю словам.

 

Если Он слышал, как я возносил хулу

к небу, как всуе трепал имена Его,

то почему он давал нам еду к столу?

И почему не делал для нас ничего?

 

Чтоб не случится завтра – это судьба.

Знает лишь Он, что нас в этом мире ждёт.

Из всех несметных богатств на земле, у раба

есть только дети его и его народ.

 

Кажется, кто-то плачет, пора вставать.

Детей покорми, а я запрягу вола.

И если что-то пойдёт не так, ты – мать!

 Это была только моя хула.

 

**

 

И день наступил, и скрип тележных
колёс показался нам слаще
воды, в глубинах безбрежных
пустыни. И день занимался маняще
вдали. И спали тревожно дети
в шатрах, надувшихся парусами
надежд. И наши, по влажной от слез планете
скитания, долгими, злыми веками,
не ставшие ещё бесконечным изгнанием,
из мест, завещанных нам Всевышним,
до краёв наполняли нас осознанием -
что это значит быть всюду лишним.


Ночные ветра ткали гулкую стылость,
укрывая Моисея негреющим пледом.
А он шёл вперёд, не уповая на милость
роптавшего народа, идущего следом.

 

**

 

Мы бежали по сырому морскому дну.
Падали, поднимались и снова бежали.
Рождённые и выросшие рабами в плену -
мы оставили нашим врагам печали.
Море замерло, две прозрачных стены
никому не давали свернуть с дороги.
Я не видел в толпе ни детей, ни жены.
Впереди - чьи-то спины, внизу - чьи-то ноги.
Ноги, ноги - тысячи грязных ног
вязли в песке и противном иле.
Я в толпе бегущих был одинок.
Я забыл обо всех и меня забыли.
Казалось, вот-вот забурлит вода
и все мы исчезнем в морской пучине,
не оставив о себе на земле следа,
Ничего не оставив, даже в помине.
Я бежал, не понимая того, что бегу,
проклиная судьбу, себя, Моисея.
Отыщу ли семью на том берегу?
Потеряю ли всё, ничего не имея?

 

**

 

Самых маленьких матери несли на руках.
Они плакали, смеялись, но чаще спали.
Я, постарше, цеплялся рукой за одежды отца.
В его карих глазах был знакомый с рождения страх.
А вокруг, за покровом пыли - необъятные дали,
которым не видно было конца.

 

Старики и старухи тряслись на скрипучих повозках,
отзываясь стоном на любую неровность дороги.
Нам казалось это смешным и мы их дразнили,
сами смешные в своих нелепых обносках.
Отцы к этим шалостям были привычно строги.
И, поймав нас за этим, частенько нещадно лупили.

 

По ночам зажигались костры, если хватало дров.

Огонь отгонял темноту и диких зверей,

согревал озябших в пути стариков и старух.

А потом начинала вершиться магия слов.

Я помню, однажды, к костру подошёл Моисей…

Даже звёзды, казалось, в ту ночь превратились в слух.

 

Он присел, опираясь на посох, утомленный годами старик,

похожий на тех стариков, что уже сидели вокруг.

Только взгляд у него был какой-то совсем другой.

Утекало время в песок водою за мигом миг.

Надувался хамсином рассвет, суров и упруг.

И я вдруг поверил – он знает дорогу домой.

 

**

 

В низком небе – ни облачка.

Пятнадцатый день пути.

Мама братика-грудничка

приложила лицом к груди.

Он губами во сне чмок, да чмок,

не открывая глаз,

отыскал её бурый сосок

с блаженнейшей из гримас.

Ему отроду двадцать дней.

Он беззащитен и слаб.

Его папа назвал Моисей.

Его мама зовёт ''бывший раб.''

Мне его иногда дают

подержать ненадолго в руках.

И такой от него уют

исходит, что просто страх.

 

**

 

Было тихо вокруг и только стража
обходила лагерь тревожным дозором.
В нашем стаде вчера случилась пропажа.
Я сидел у костра, ночь буравя взором.
В прежде тучных стадах овец стало мало,
мясо ели только старики и дети.
Не вернуть обратно того, что пропало,
как прошедшую ночь не вернуть на рассвете.
Я думал: "Ну и что, ну пропала овца.
Случалось и раньше, вокруг бродят звери.
Почему же пропажа так всполошила отца?
Он всегда спокойно сносил потери.
А тут, вдруг, кричит: "Мы все пропадём
в этой бесконечной проклятой пустыне!
Куда мы идём? Ведь у нас был дом.
Что делает Моисей на горной вершине?
Почти не осталось овец в стадах..."
Я смотрел на спокойного прежде отца.
И, словно влагу песок, впитывал его страх...
… день спустя беспризорный народ отлил золотого тельца…



Мысли за мгновение до…

То ли падаю, то ли лечу -

над судьбою безликой не властен.
Близок был палачу и врачу...
К милосердью и злу не причастен.
Я безмолвно внимал их речам.
Был хранителем их откровений.
Стал привычен к бессонным ночам.
Рядом был в дни тревог и сомнений.

 

Без упрёка смотрел им в глаза.

Сквозь себя преломлял их обиды.

Вместе с ними был ''против'' и ''за''.

Рассуждал о судьбе Атлантиды.

Я делил с ними горечь утрат,

наполнялся их буйным весельем…

Мог не пить две недели подряд

и страдать вместе с ними похмельем.

 

Хмурый взгляд, замутнённый слезой,

был мне чем-то сродни и понятен.

Возвращался с работы домой,

не стыдясь дня прошедшего пятен.

Мне уютен был грязный карман.

Меня только ленивый не лапал...


Я – гранённый стеклянный стакан,

ненароком  уроненный на пол.



Рецепт успеха (Принимать по назначению врача.)

В сердцах людских оставить след

желаешь? Слушай мой совет.
- Не зарекаясь от сумы,
возьми у одного займы.
Не отдавать, конечно, грех,
но здесь и кроется успех!
Пусти чужое в оборот.
(Кто одолжил - тот подождёт.)
Забудь о том, что задолжал -
приумножай свой капитал.
Потом, величием томим,
отдай... немного… и другим.
Тебе хвалой воздаст народ,
вкусивший малость от щедрот.
И доживёшь ты до седин...
Печален будет лишь один,
чей голос, впрочем, будет тих,
средь громких голосов других.


Найди, пожалуйста, слова.

Он вырос на моих глазах.

Стал незаметно выше ростом.
В груди раздался и в плечах...
Мы с ним прощались в девяностом.
Он был давно делами зрел,
погряз до одури в заботах.
Я нежно на него смотрел...
Брусника зрела на болотах,
когда мы с ним последний раз
друг друга обнимали взглядом.
Соринкою слезился глаз -
сведётся ли быть снова рядом?
Я был с ним бережен и тих,
печаль сквозила в каждом жесте.
Так провинившийся жених,
смущённо ластится к невесте.
Ночь пролетела, словно миг.
Светало. Эхом в сердце гулком
звучало: "Всё. Прощай, старик,
родной мне каждым переулком."

 

**

 

В этом городе сонном мой дом.

Я его не забыл, он мне сниться.

Ночь укрыла прозрачным крылом

фонарей удивлённые лица.

 

Вниз по улице эхом шаги.

Тени – то великаны, то - гномы.

Мы пока не друзья, не враги -

мы с тобой вообще не знакомы.

 

Нам с тобою ещё предстоит,

пригубив из сосуда желаний,

ощутить на губах соль обид

и горчащую пыль расставаний.

 

Только всё это будет потом,

а пока, в нашем городе сонном,

нами вместе придуманный дом

спит в неведении обречённом.

 

**

 

В этом городе эхо наших шагов
стихло давным-давно.
Не отыскать потаённых углов,
где мы пили любви вино.
Где, расставаясь на пять минут,
до губ синевы, взахлёб,
целовались. И мысли, что дома ждут,
не морщинили складками лоб.
Где я часами смотрел на тебя
в интерьере случайных стен.
Ещё неумело, по-детски любя...
Взятый тобою в плен.

 

**

 

Оживают окна цветом
на фасадах спящих зданий.
Ночь становится рассветом
полным грёз-воспоминаний.
Утомлённые бульвары
видят сны о днях погожих.
В тёплых лужах тротуары
терпеливо ждут прохожих.

 

В нашей крошечной квартире
пахнет земляничным чаем.
Мы живём почти что в мире -
мы друг друга приручаем.
На плите доходят гренки -
нет вкуснее их, ей-богу.
Прислонилась мебель к стенке,
уступая нам дорогу.


Будет день и будут встречи,
птиц звенящие рулады.
А потом наступит вечер,
полный ласковой прохлады.
И дорогою забытой,
между сонными домами
наши тени, тихой свитой,
будут шествовать за нами.

 

**

 

Найди, пожалуйста, слова.

Согрей теплом остывший голос.

Зерно любви, покинув колос,

попало в будней жернова.

Ничтожен шанс дать новый всход

и  вытянуться в рост побегом…

Становится тяжёлым снегом

снежинок легких хоровод.

 

Не отводи упрямо взгляд,

согрей его теплом улыбки…

И пусть ростки надежды зыбки,

есть время повернуть назад.

Коснуться прошлого рукой,

забыть ненужное, пустое…

Нас в этом мире только двое

под нашей вечною звездой.

 

**


Этот город, похожий на сон -
сплошь из прямых углов.
Толпы равнодушный планктон
безразличен к значению слов.
Я привык ощущать тепло
плывущих рядом со мной.
Толпа - безусловное зло,
связавшее нас судьбой.
Здесь каждый сам по себе,
с другими плечом к плечу.
Я, себя ненавидя в толпе,
одиночество в ней лечу.

 

 

 

**

Прогретая солнцем трава

в память растет корнями.

Плывут облаков острова

над поседевшими нами.

 

Вечный труженик шмель

жужжит, упившись нектаром.

Терпкий полуденный хмель

мысли туманит угаром.

 

Кузнечик едва различим

в зелённом своём наряде…

И мы, замерев, молчим

в деревьев шуршащей прохладе.

 

Бабочки рваный полёт

мешает принять решение.

А так ли уж сладок плод,

рождающий вожделение?

 

Прозрачная стрекоза

на крыльях висит по соседству…

Как жаль, что закрыв глаза,

нельзя прикоснуться к детству.



Вот, принёс сегодня с утренней прогулки.

Детская площадка

в сонном забытьи.

Мирно спит лошадка –

мимо не пройти.

Хочется коснуться

гривы голубой.

В детство окунуться,

снова став собой.

Прожитое в спешке –

выбелить на нет.

Смыть с лица усмешки –

шрамы взрослых бед.

Захлебнуться смехом,

не ища причин.

Не болеть успехом

выросших мужчин.

Девочке-соседке

фантик подарить.

Паучка в беседке

потянуть за нить…



Вариации на тему ''Побудка''. ДК-5

Кря-кря-кря проснулась утка.

- Дети, в пруд! У нас побудка!

Огляделась – нет утят…

Те к воде гуськом спешат!

 

**

 

Щука в озере – не шутка!

Мелочь рыбная, побудка!

Кто куда и лишь карась

не спеша зарылся в грязь.

 

**

 

Распустилась незабудка.

Утро, солнышко… Побудка!

Закипает самовар…

Просыпайся млад и стар!

 

**

 

У крыльца избушки будка.

Эй, Полкан, вставай! Побудка!

К бабушке Матрёне гости!

На обед получишь кости.

 

**

 

Дзинь-дзинь-дзинь звенит звонок!

Эй, минутки, на урок!

Тема звонкая – побудка.

Где последняя минутка?



У Родины моей усталый вид...

У Родины моей усталый вид -

разъехались по ''заграницам'' дети.
Как мать, она безропотно молчит -
пусть будет детям хорошо на свете.
Уж как-нибудь она сама, без них,
управится по осени с делами.
И нарожает по весне других,
и назовёт другими именами.
И будет жизнь звенеть, но будет ждать
она вестей нечаянных с чужбины.
Как ждёт детей покинутая мать,
надеясь их увидеть до кончины.


2014.



Мартовские параллели

Проснулся. Март. За окнами - бело.
Нежданно небо разродилось снегом.
Дрожит, не распустившимся побегом,
цветок, едва поверивший в тепло.

Смахнула белка, оборвав полёт,
снежок, упавший на ресницы ели.
Сознание проводит параллели -
жизнь не загадывай поспешно наперёд...

Соседский кот пометил белизну
опять же, параллельными следами...
Но почему же всё трудней с годами
поверить в наступившую весну?


Какая женщина прошествовала мимо!

Какая женщина прошествовала мимо!

Ей до меня, давно седого, дела нет.
В мозгу невидимых фантазий пантомима,
но, Боже упаси, смотреть ей вслед.
Жена ко мне строга не по сезону -
ей кажется, я всё ещё в цене...
Закат, на край земли одев корону,
цвета перемешал на полотне.
Звук каблучков всё тише по аллее.
Прозрачный полумесяц невесом…

Листва ехидно шелестит: "Смелее!
Не оставляй надежду на потом."



Сара Тисдейл. И будет ласков дождь…

И будет ласков дождь, и будет пахнуть поле,
и будут ласточки всегда кружить на воле,

и петь в пруду лягушки до утра,
и сливы белый цвет сдувать ветра.
Малиновка в своём пылающем наряде
зальётся свистом, сидя на ограде...
Никто не будет знать, что кончилась война.
Не вспомнит воевавших имена.
Никто... Ни птицы, ни озябший лес
не будут сожалеть, что род людской исчез.
Заметит ли Весна, в рассвет окрасив дали,
что мы ушли навек? Едва ли.

 

                                                     2014.

 

 

***

There will come soft rains… By Sara Teasdale

 

There will come soft rains and the smell of the ground,
And swallows circling with their shimmering sound;
And frogs in the pool singing at night,
And wild plum trees in tremulous white;
Robins will wear their feathery fire,
Whistling their whims on a low fence-wire;
And not one will know of the war, not one
Will care at last when it is done.
Not one would mind, neither bird nor tree,
If mankind perished utterly;
And Spring herself when she woke at dawn
Would scarcely know that we were gone.



Колыбельная. -ДК-5

Занавешено окно темнотой.

Спать пора давным-давно, мой родной.

Спят игрушечные кошка и мышь.

Только ты, сынок мой крошка, не спишь.

 

Гном из сказки зажигает огни.

Закрывай скорее глазки, усни.

Губки бантиком сложи - чмок, да чмок.

Спят и белки, и ежи - спи, сынок.

 

Дед и бабушка твои крепко спят.

Спят на ветках соловьи, дремлет сад.

Шепчет месяц золотой: "Баю-бай."

Не упрямься, мой родной, засыпай.

 

"Баю-бай, усни" - поёт ветерок.

"Баю-бай, усни" - журчит ручеёк.

Баю-баюшки... Усни, мой родной.

Не тревожься, мама рядом с тобой.

 



 


Мне приснился дом в разрезе...

Мне приснился дом в разрезе.
Видно всё, секретов нет.
Вон хромает на протезе
одноногий мой сосед.
Ногу потерял трёхлетним -
сорок лет тому уже.
Он живёт на предпоследнем,
на четвёртом этаже.
Выше - в двушке-распашонке
многодетная вдова.
Муж разбился на трёхтонке...
Живы впроголодь едва.
Под соседом одноногим -
трое вечных алкашей.
Надоели гады многим,
да не выгонишь взашей.
С папой, мамою и братом
я с рожденья на втором.
Слушаю, как кроют матом
ближних выше этажом.
Ниже бабушку слепую
беды сгорбили в дугу.
Посмотреть бы жизнь иную,
да проснуться не могу.


Спор. ДК-4.

Два ужонка, выгнув шеи,

спорят - кто из них ''ужее''.

Рассудила спор синица:

- Тот, кто в лужицу глядится.

Значит, и водить ему.

И, похоже, одному!

 

(Номинация 7г)



Дома всё в порядке. ДК-4.

Мама гнома папу гнома
просит: "Гном, останься дома!
Для чего? Поймёшь потом.
Запасись терпеньем, гном!"

Папа-гном остался дома
и узнал, что громче грома
плачет их младенец-гном.
Гром, в сравнении с ним - гном!

Папа-гном младенца-гнома
взял на улицу из дома.
В парк, что рядом, за углом.
Там прохладный водоём.

Там однажды папу-гнома
сон сморил у водоёма.
Там, подумал папа-гном -
сын подружится со сном.

Гном носил младенца-гнома
три часа у водоёма!
То неспешно, то бегом...
Утомился крошка-гном.

Возвратилась мама гнома.
Удивилась - тихо дома.
Смотрит - в детской крепким сном
спит на папе крошка-гном.

Улыбнулась мама гнома:
"Славно. Всё в порядке дома,
если крепко спят вдвоём
папа-гном и крошка-гном."

(Я бы отнёс это стихотворение к номинации 7б, но могу и ошибаться)


Расти, сынок, расти!

Дел у мамы-то - всего ничего,

да не оставишь малыша одного.

И трясётся в тесной сумке малыш.

Маме некогда - не пошалишь.

Так торопится - в ушах гул.

Не заметил малыш, как уснул.

Разбудила его мама поутру:

"Время в школу, попрыгунчик-кенгуру!"

Кенгурёнок скок из сумки на лужок.

Прыг да прыг... Не опоздать бы на урок!

Сочной травкою позавтракал в пути...

Мама шепчет вслед: "Расти, сынок, расти!

Пусть тебе во всём сопутствует успех…

Прыгай, прыгай дальше всех и выше всех!"



Плагиат.

У поэта украли точку

Точка - мелочь, поди-ка взвесь

Мысли льются и льются в строчку

Мой поэт исписался весь

Нет возможности взять дыхание,

помолчать, оглянуться назад

Кража знаков, пардон, препинания -

самый гнусный из всех плагиат



Сидел на дереве Антон...

Сидел на дереве Антон,

считал на лавочке ворон.
Сперва их было двадцать пять,
но пять отправились гулять.
На лавочку вернулись две -
отнял, прибавил в голове…
Но тут вернулись три других
и привели ещё троих.
Антон в уме прибавил шесть...
Шум, гам… На лавочку ни сесть!


Совсем запутался Антон...
Так сколько же всего ворон?



Бродвей.

Бродвей, перетекание толпы –

художники, танцоры, музыканты…

Щедры восторгами, на доллары скупы

заполнившие город экскурсанты.

Художник зазывает: ''Пять минут!

По доллару в минуту, без обмана!''

Дрожащею рукой - финансы ''жмут'' -

я достаю пять баксов из кармана.

И вот, он, глядя в душу сквозь прищур,

в ней ищет к потаённому лазейки.

А там – не увлекайся чересчур -

пять долларов и больше ни копейки!



Повадился зайчишка в огород...

Повадился зайчишка в огород...
к соседу. Там хрустящая капуста.
В своём - чертополох, который год.
Никто в семье не сеет и не жнёт...
А у соседа - зелено и густо.


Нет ни забора, ни ворот с замками.
Ну и дела! Не взять воришке в толк.
Подвоха нет, как ни косил глазами.
Грызи себе до хруста за ушами!


Когда бы знал он, что соседом... Волк!!!


Как-то раз учёный гном...

Как-то раз учёный гном,

от чужих проблем устав,

за бугром построил дом,

на дверях, как щит, устав:

''Всяк, переступив порог,

для меня - желанный гость.

Коврик у дверей - для ног,

для одежды - в стенке гвоздь.

На столе стоит обед,

дров достаточно в печи.

Если ты устал от бед,

сразу говорю - молчи!

Понял я за триста лет-

не решить чужих проблем.

Коль не можешь дать совет,

лучше их не знать совсем!''

Разнеслась по миру весть,

мол, у гнома за бугром,

можно вдоволь пить и есть,

не владея языком!

От гостей не продохнуть,

да народ-то всё - жульё…

 

Гном, вздохнув, собрался в путь

новое искать жильё.



Влюблённый комар.

Комар. Любовь его, что кровь - чиста.
Он без ума влюблён в мою соседку.
Лишь выйдем вечером поворковать в беседку -
ей расцелует все доступные места.


Прихлопнуть бы его - и все дела!
Не распускай назойливое жало!
Но я стесняюсь хлопать, где попало,
девиц невинных нежные тела.


Вот вижу: он присел к ней на плечо,
проник в него глубоким поцелуем…
(Как часто мы, завидуя, ревнуем
к тем, кто рискуя, любит горячо.)


А он всё глубже жадным хоботком.
Уже набухло юной кровью тело,
когда по-детски, робко, неумело
смахнул соперника берёзовым листком.



Картинки в четыре строчки.

Заяц. Приклеилась кличка - ''трусишка''.

Это неправда – обычный мальчишка.

Бегает быстро, но это не страх.

Нравится зайцу шум ветра в ушах!

 

**

 

Волк. С ним водиться - плохая идея.

Серый живёт никого не жалея!

Чуть зазевался и будешь таков.

Держитесь подальше от волчьих клыков!

 

**

 

Бобёр. День не может прожить без труда.

Стихии трудяги - земля и вода.

Играя с соседями грозными в прятки,

строит плавучие прочные хатки.

 

**

 

Лось. Всем известно – мужчина серьёзный.

Трубит, будто дует в гудок паровозный!

Ему не страшны ни болота, ни чащи.

Он - вездеход и, причём,  настоящий!

 

**

 

Медведь. Поглядеть – дядька очень солидный.

Издалека – зверь вполне безобидный.

А выйдет весною на свет из берлоги –

не попадайся ему на дороге.

 

**

 

Лисица. Пушистая шуба и хвост.

Муж у неё – всем известный прохвост!

Дети… А дети, как все малыши,

тем, что невинны, уже хороши!

 

**

 

Сова. Это птица ночного полёта.

Выспится днём – ночью спать неохота.

Мыши, заслышав совиное ''Ух'',

в раз превращаются в трепетный слух.

 

**

 

Барсук. Обитатель им вырытых нор.

 Не любит вступать с незнакомцами в спор.

Но лучше его понапрасну не злить,

Он может, обидевшись, вас укусить!

 

**

 

Енот. Он частенько у нас на виду.

Гуляет под окнами в нашем саду.

Енот никогда не бывал ''под судом''

и всё же воришку не пустим мы в дом!

 

**

 

Белка. Упругое гибкое тело.

Ей до всего на деревьях есть дело.

Если не видит опасных помех,

носит в дупло за орехом орех!

 

**

 

Мышка. Зверёк очень хитрый и ловкий.

Любит есть вкусности из мышеловки.

Поест и играет, рискуя хвостом,

с нашим ленивым домашним котом!

 

**

 

Ёж. Любопытный колючий зверёк

Лист наколол и в кусты поволок.

Зачем ему листик – не знает никто.

Может быть, ёж там устроил гнездо?

 

**

 

Крот. Он не часто выходит наружу.

Тепло под землёй даже в лютую стужу.

К тому же – кроты под землёю при деле –

роют во всех направленьях тоннели!

 

**

 

Черепаха. Свой домик совсем небольшой

носит  всегда и повсюду  с собой.

Голову втянет вовнутрь и спит.

А домик хозяйку свою сторожит!

 

**

 

Хомяк. ''Расскажи мне, как дома дела?'' –

спросила летевшая мимо пчела.

Хомяк ни гу-гу, как набравши воды.

Во рту у него на неделю еды!

 

**

 

Хамелеон. ''Какого будет цвета

нас ожидающее лето?''

Хамелеон в ответ тотчас:

''Посмотрите на мой окрас!''

 

**

 

Бурундучок. Туда – сюда.

Соседи думали – беда.

Спросить послали куропатку.

- Я просто делаю зарядку!

 

**

 

Кабан. С ним лучше не шути!

Мох взрыт – уйди с его пути!

Кабан не сеет и не жнёт,

но любит рылом в огород!



Две жабы.

За что же, не боясь греха,
Кукушка хвалит Петуха?
За то, что хвалит он Кукушку.

(И. А. Крылов.)

 

Две жабы, как петух с кукушкой,
не хвалят ласково друг друга.
В болоте с этим делом туго -
ква-ква - и сразу в тину тушкой.
Да что там в сущности хвалить?
Куда не глянь - сплошь бородавки.
От смеха корчатся пиявки:
- У жаб с лица воды не пить!!!
Хватает для прокорма мух.
Лови и радуйся успеху!
Так нет же, надо на потеху
кого-нибудь обквакать вслух.
Найти достойного врага
в болоте, ох, совсем непросто!
Вон лось - мужик большого роста,
к тому ж - копыта и рога!
И с цаплей тоже не шути -
отыщет даже в мутной луже.
Она с жабенциями дружит
лишь за обедом в ассорти!
А жаворонок, например,
невидим и поёт противно.
И стали жабы креактивно
хулить певца небесных сфер.
- Ква-ква! Смешно! Певец, пиит!
- Ква-ква! Да разве это голос!
- Ква-ква! Да это в горле волос
застрял, вот бедный и хрипит!
- А пользы от него на грош.
К чему в болоте эти песни?
Он высоко, хоть рожей тресни -
о чём поёт - не разберёшь!
И жаворонок, сам не свой,
умолк. В природе – или-или!


Мораль?
Уж лучше бы хвалили
друг друга жабы день-деньской!



Роберт Фрост. Голоса деревьев.

Роберт Фрост. Голоса деревьев.

 

Шелест  листвы на ветвях.                                      
Почему мы терпим без отдыха                        
Её шёпот в родных краях,                            
В отличие от других шумов,                    
Этот звук принимая за благо?
День ото дня и дальше                
Сбиваемся с мерного шага,                
Теряем радужность снов,            
Взамен - колыхание воздуха.      
Разговоры - отправиться в путь,          
Но деревья застыли на марше.          
Тем не менее, когда-нибудь,                        
Не сегодня, быть может, с годами,        
Когда станут мудрее и старше.        
Мои ноги срастаются с полом,                    
Голова раскачивается над плечами,                    
Когда вижу в окне как они, уставшие,                
Качают ветвями в пространстве полом.        
Но однажды я всё же выйду из дома,          
Сделаю свой безрассудный выбор.              
Они будут громко шептать верлибр                
И метаться отчаянно, до разлома,                
Пугая облака в небесах над собою.              
Их разговор, лишённый фальши,                      
продолжится, но уже не со мною.

 

**

 

Robert Frost. The Sound of the Trees.


I wonder about the trees.
 Why do we wish to bear
 Forever the noise of these
 More than another noise
 So close to our dwelling place?
 We suffer them by the day
 Till we lose all measure of pace,
 And fixity in our joys,
 And acquire a listening air.
 They are that that talks of going
 But never gets away;
 And that talks no less for knowing,
 As it grows wiser and older,
 That now it means to stay.
 My feet tug at the floor
 And my head sways to my shoulder
 Sometimes when I watch trees sway,
 From the window or the door.
 I shall set forth for somewhere,
 I shall make the reckless choice
 Some day when they are in voice
 And tossing so as to scare
 The white clouds over them on.
 I shall have less to say,
 But I shall be gone.



Они не говорили о любви...

Они не говорили о любви

в присутствии детей,

а может, вообще не говорили.

Как будто не было бурления в крови

всё пожирающих безумием страстей…

И оседали будни слоем пыли

на время, про́житое без обид и ссор,

их мир плыл в море серо-однотонном.

А у соседей, рядом, за стеной,

частенько самый мирный разговор

внезапно прерывался громким звоном,

и дом следил с азартом за ''войной''.

Родители же, просто, без затей,

предвидели желания друг друга,

тем самым открывая вновь и вновь

передо мною тысячи дверей

в пьянящий мир для избранного круга,

название которому – Любовь.



Почему нет топоров у строителей-бобров?

Как предания гласят,

много лет тому назад,

(сам не видел – врать не буду)

строили бобры запруду.

Топором валили лес -

знать и к ним пришёл прогресс.

Каждый рвался к топору

(сам не видел, но не вру).

 

Слово за слово – раздор.

В реку бросили топор.

И с тех пор, смотрите сами,

Валят лес бобры зубами.

 

Нет ни ссор, ни топоров

У строителей-бобров!



По разные стороны.

Звучит надорвано струна,

саднят натруженные пальцы

и поднимаются со дна

глубин бездонных постояльцы.

Из мира вечной темноты

туда, где свет царит кромешный,

они, по зову красоты,

плывут в попытке безуспешной.

Зов музыки не побороть,

но смерть, не подавая знака,

рвёт размечтавшуюся плоть,

достигнувшую полумрака.

И наступает тишина,

и опускаются тоскою

на ил покинутого дна

обманутые красотою.

А музыка звучит, маня

наивных, музыкант не знает,

что он, играя для себя,

других невольно убивает.

Над миром вечной тишины,

где жизнь прерывистей пунктира,

всегда отчетливей слышны

мелодии чужого мира.

 

**

 

Вздрогнул, напрягся и оттолкнул
причал от себя волну.
Рождённый в недрах моторов гул
эхом ушёл ко дну.
Едва заметный во тьме буксир,
пыхтя из последних сил,
тянул нас из сонной гавани в мир
тросами надорванных жил.
Мерно качаясь над головой,
звёзды входили в транс.
Ночь, отсекая былое стеной,
давала нам хрупкий шанс.
Гасли за кромкой обид огни,
ветер шумел в ушах...
И вечными были только они -
наши любовь и страх.
И было не деться от них никуда -
они наполняли грудь.
Винтами взъерошенная вода,
оседала в пенную муть.
Уже розовела рассветом даль…
Горизонта прозрачный круг,
сжимаясь, смывал ночную печаль
с наших озябших рук...



Медведь усыновил ежонка...

Медведь усыновил ежонка.

Не просто было – сплошь иголки!

Облизывались злобно волки

на ускользнувшего ребёнка.

(И хоть в нём мякоти - на клык,

да и пораниться несложно,

в лесу такой поднялся крик,

что и представить невозможно!)

- Вернуть несчастного домой! -

заполнили призывы ''Google''.

- Нельзя его в медвежий угол!

- Он – генофонд, до боли свой!!!

Куда ежа в чужие дали? -

здесь жили дед его и мать!

Медведь пытался возражать:

- Да вы же сами их сожрали…

 

И ''вдруг'', как водится – мороз.

Снегами замело дороги.

И спят медведь с ежом в берлоге.

Спокойно… До весенних гроз.



Я её не звал...

Я её не звал, она сама
как-то раз пришла, да и осталась.
Нежно телом худеньким прижалась.
Показалось – я схожу с ума.
Я же по натуре – одиночка,
старый безнадёжный эгоист!
Кто угодно, но не мазохист!
С женщинами - вечно заморочка!


Я пытался с ней и так, и сяк.
Ласково и даже по-плохому,
а она всё шастает по дому
и за дверь не выманить никак.
День прошёл, потом ещё три дня.
Холостятский кров обрёл уют.
Непривычно знать, что где-то ждут,
но приятно - именно меня!


В жизни стало веселей, иначе.
Повезёт – ночь ''коротнёшь'' с другой.
Возвратишься засветло домой,
к двери подойдёшь – похоже, плачет.
Даже, как-то совестно немножко.
Пусть ей ничего не обещал,
я делю с ней кухню, спальню, зал...

Двое нас в квартире - я и кошка.



Когда нам от рожденья пять...

Когда нам от рожденья пять
и завитушки на макушке -
нам, за конфеты и игрушки,
легко друзьями обрастать.


В пятнадцать хочется дружить
нам с противоположным полом.
И ни родителям, ни школам
не оборвать влеченья нить.


Когда нам тридцать и пора
свободу обрести от нянек -
нам лучший друг - автомеханик.
Урчит машина средь двора.

 

Когда за сорок и домой

бредём, но мыслями крылаты –

в друзьях всё чаще адвокаты…

И снова крылья за спиной.

 

Взрослеем. Нам за шестьдесят

и тонус не поднять речами -

дружить желательно с врачами –

у них на жизнь особый взгляд.

 

А вот и восемьдесят пять,

и жизнь почти что летописна…

И дружба наша бескорыстна.

Надолго ли? Как знать, как знать.



Чёрно-белая зарисовка.

Чёрная мама, чёрная дочка.
Йогуртом белым испачкана щёчка.
Мама смеётся, светла и нежна.
И оттирает её до черна.


Вот, поскрёб по сусекам.

Удивляются тюлени:

- Где же, где же наши тени?

- Тише, тише, не галдите!

Полдень. Вы на них лежите!

 

**

 

Слону сказала гордо Люба:

- На мне мутоновая шуба!

В ответ, качнув ушами, слон

спросил: ''Как выглядит Мутон?''

Расхохотался павиан:

''Мутон – подстриженный баран!''

 

И как теперь зазнайке Любе

ходить в простой бараньей шубе?

 

**

 

У каждого бывают дни –

то очень, то - не лучшие.

А вот у ёжика они

С рождения - колючие.

Он не узнает дней плохих,

хоть нет пока иголок.

У мамы с папой много их…

И у соседских ёлок!

 

 

**

 

У нас в палатке поселился ёж.

Без разрешения. Да что с ежа возьмёшь?

Ему, колючему, совсем не ведом страх.

Он – дома. А вот мы в лесу – в гостях.

 

**

 

- Ты здесь сидишь который час.

Скажи мне, ворон – зоркий глаз,

забыв старинную вражду,

где отыскать ежа? Я жду!

 

- Зачем тебе, лисица, еж?

Ежа-то ты не проведёшь.

Он с виду прост, зато – колючий.

Остерегись, на всякий случай!

 

- Меня к ежу отправил волк -

порвался шкуры серый шёлк.

Волк просит одолжить иголку,

зашить дырявую соколку.

 

- Нашла, плутовка, дурака!

А нитка где?

- У паука!

 

- Ой, клювом чувствую – ты врёшь!

Не знаю, где гуляет ёж!

 

**

 

Слон слонёнка мог подкинуть

до шестого этажа.

Но не смог и с места сдвинуть

с виду лёгкого ежа.

Только с виду лёгок ёж –

как не пыжься – не возьмёшь!

 

**

 

Людям не страшны метели!

Люди вырыли тоннели

во все стороны хитро…

Называется – Метро!

Крот вздыхает: ''Рою, рою,

жизнь с рожденья под землёю.

У меня здесь тоже свой,

незаметный Метрострой!

Жаль не строят для кротов

быстроходных поездов…''

 

Впрочем, и без поездов

дел хватает у кротов!

 

**

 

Говорит Андрюша Пете:

- Мы с тобою на ракете

в межпланетный детский сад

полетим сегодня, брат!

За сто тысяч звёздных миль!

Пристегнись. Готов? Фитиль!

 

…Мама с папой на рассвете

Удивились:

- Где же дети?

 

**

 

Говорит корова:

- Ой!

Где же скачет мой ковбой?

Очень я расстроена.

Третий день не доена!

Как бы научиться

мне самой доиться.

 

**

 

Нашей с братом черепахе,
чтоб ей плыть не тратя сил -
я из папиной рубахи
парус прочный смастерил.
Черепаха, выгнув шею,
оглянулась:
- Ну и ну!
Я же плавать не умею -
я в два счёта утону!


Если ты такой рукастый,
если грезятся шторма -
одевай на лыжи ласты...

Глянь! На улице зима!



Дедушка, ты воевал?

- Дедушка, ты воевал?
- Воевал.
- Дедушка, ты убивал?
- Убивал.
Убивал, ненавидя себя и кляня,
но чаще, малыш, убивали меня.
- Но так не бывает!
- Бывает, дружок.
Не всех убивает осколок в висок.
Когда убивают любимых тобой -
тебя убивают, хоть ты и живой.
Ты жить продолжаешь о близких скорбя...
- И сколько же раз убивали тебя?
- Как минимум пять... Да, как минимум пять.
Три брата на фронте, плюс младший и мать...
- Тогда, почему же ты жив до сих пор?
- Спи, завтра продолжим о том разговор.


У меня собралась коллекция коньяков...

У меня собралась коллекция коньяков -
мне их дарит, в который раз, один Чудак.
Он не знает, что я из созвездия ''Дураков'' -
я не знаю, как правильно пить коньяк.
И стоят на полке бутылки в ряд,
завтра он мне подарит ещё одну.
Я, конечно, буду подарку рад.
Мы откроем её и пойдём ко дну.


Мы в ней будем тонуть и вести разговор
о пользе наших бесед и вина.
А Чудак-то мой - ещё как хитёр -
ему дома пить не велит жена.
И моя мне тоже не очень-то и велит,
но она терпеливо молчит, не браня.
С Чудаком у нас на двоих один гастрит,
и сегодня он, кажется, весь у меня.


Мы его не лечим - пройдёт и так,
как проходит утром тревожный сон.
Только с кем однажды Чудак будет пить коньяк,
если первым в янтарной слезе утонет не он?
За окном уже темнеет, ему пора.
Завтра ждёт нас обоих рабочий день.

- Оставайся, Чудак, дождь льёт, как из ведра...

Но коньяк допит и ему оставаться лень.



Любовь… История стара.

Любовь… История стара.

Судьба готовила им встречу.

Строкою этот миг помечу,

чтоб не забыть его с утра.

 

Её, тринадцать лет назад,

с рожденья нарекли Джульеттой…

Слыла проказницей отпетой –

всё норовила голой в сад.

Но годы шли, она росла,

взрослела, наливалась соком.

И вот однажды, ненароком,

с ним повстречалась у села.

В тот день им было по пути.

Он развлекал её беседой.

Она, игривой непоседой,

всё норовила прочь уйти,

его дразня. Недалеко.

Чтоб не терять его из вида.

(Вдруг в нём поселится обида?

Избыть обиду нелегко.)

Он сразу стал Джульетте мил.

Случайное прикосновенье,

продлившееся лишь мгновенье,

её лишило прежних сил.

Как он несказанно красив!

Как развевает ветер кудри!

Как пылью придорожье пудрит

среди колышущихся нив.

А имя… имя у него –

Ромео! Отзвук бурной страсти!

С ним не страшны судьбы напасти!

Ей с ним не страшно ничего!

Она забыла обо всём…

Она… Она на всё готова!

 

- Куда ты, глупая корова?

 

И он стегнул её кнутом.




У тебя - даже взгляд колючий.

У тебя - даже взгляд колючий.
Лишь помыслю коснуться - в дрожь!
Неужели всего лишь случай
нам позволил примять эту рожь?
Неужели случайность встречи
не позволит проникнуть в суть?
Странно слушать пустые речи,
если солнце торопит в путь.
Пред тобой преклонив колени,
я к тебе протянул ладонь.
Но едва лишь коснулись тени -
будто окрик: "Не смей! Не тронь!"
Вот и всё - я своей дорогой,
но осталась примята рожь
там, где встретился с недотрогой...

 

До свидания, что ли ... ёж?



Отгадка.

Вот для бабушки загадка:
- Маме с папой спиться сладко.
Почему?
                 - Они едва ли
Ночью хоть минуту спали!
Виноват твой младший брат!
Он не спит - они не спят!
У них ушки на макушке -
тише собирай игрушки!
Ты же старшая сестра -
понимать уже пора!


Загадочная россыпь. ДК-3


С ним повстречавшись ненароком -

не обойдёшь так просто боком.

 

**

 

Спорить с ним себе дороже –

Лишь наплачешься до дрожи.

 

**

 

Он всегда недалеко,

но от него бежать легко.

 

**

 

С ним не страшен дождь любой,
если он в пути с тобой.

 

**

 

Его приходу всякий рад,

Но всё равно отводит взгляд.

 

**

 

День за днём, за годом год -
то садится, то встаёт.

 

**

 

Бежит - журчит.
Застыл - молчит.

 

**

 

Хоть оно и тешит взгляд,
всё равно его съедят!

 

**

 

Не струны, а звенят.
в дорогу нас манят.


**

 

Разбросаешь – какофония.

Упорядочишь – симфония.

 

**

 

Чтобы мы позабыли про наши заботы,

у них непочатое поле работы.



Почти загадки.

Вместо утренней зарядки

лук играл с морковкой в прятки.

Где? Есть тема для загадки!

Ну, конечно же, …

на грядке!

 

- Это лук, или морковка?

- В поисках нужна сноровка.

Лук в земле растёт головкой.

Выдернешь – сравнишь…

с морковкой!

 

 

**

 

- В буфете было пять конфет.

Теперь конфет в буфете нет!

Лишь пять обёрток на паркете…

- Мам, с этою загадкой…

к Свете!

 

Сестрёнка Света – не в накладе -

по уши  щёки в шоколаде!

Смешно, что взрослым невдомёк

повесить на буфет…

замок!



Бросает бедолагу в жар...

Бросает бедолагу в жар.
Жужжание сменилось хрипом.

Похоже, заразился гриппом
меня ужаливший комар.

Его по-человечьи жаль –

озноб, понос, температура…

Супруга, нежная натура,

укутала больного в шаль.

Повис уныло хоботок.

Обмяк вчерашний непоседа.

''Эх ты, присел бы на соседа -

и был бы вам обоим прок.

Меня же жалить – глупый риск –

я третий день уже гриппую…''

''Прости, охотился вслепую…'' -

в ответ раздался хриплый писк.

…Бывает, иногда и мы

так невнимательны к деталям…

Не думаем, кого мы жалим

для чего берём взаймы.



Мы строим дом.

Мама-гном и папа-гном

строят детям гномам дом.

Дом растёт всё выше, выше.

Дом уже дорос до крыши!

Окна, двери, стены, пол…

Полом стал наш с братом стол.

Потому что гномам дом

строим с братом мы вдвоём.

Мама-гном – конечно – я.

Папа-гном – моя семья.

Дети-гномы – Коля, Зина –

ждут в коробке пластилина.

Дети – это на потом.

Для детей и строим дом.



Ты меня согреваешь теплом глаз...

Ты меня согреваешь теплом глаз,
ты меня утешаешь музыкой слов.
Ты придумала целую жизнь за нас,
ты её раскрасила в пять цветов.
Нашей встречи цвет - метель февраля -
мы пошли на вечерний сеанс в кино.
Я потратил последние три рубля
на билеты с рук и сухое вино.

А когда, внезапно, случилась весна,
мир окрасился в сочно-зелёный цвет.
И меня твои губы лишили сна,
превратив всё "до" и всё "после" в бред.
За весною - лето, речной песок,
покрывал тела золотой загар.
На твоей ладони дремал мотылёк.
Я смотрел, вдыхая любовный угар.

Вот уже и осень шуршит листвой.
Журавли улетают в чужую даль.
Ты окрасила мир небес в голубой,
и вздохнула: "Уже недалёк февраль."
Сколько нам ещё отпущено лет?
Утекает время за часом час.
Я уверен, в палитре последний цвет -
цвет твоих, неразгаданных мною глаз.


Это стихотворение мой товарищ Александр Гоман положил на музыку.


https://youtu.be/MJAkePczn6I


Бабушкин помощник.

Бабушка уснула - убежал клубок.
Вниз по складкам пледа - пряжи ручеёк.
Ёжик-непоседа, не смотри, что мал,
бабушкин клубочек спинкою поймал.

- Спи спокойно, бабушка, я посторожу.
Чем ещё заняться в зимний день ежу?


''ДК-2'' Светлячок. Пасоги.

На конкурс ''Устами младенца'' -2

Светлячок.

- Яркой звёздочкой, сорвавшейся с небес,
светлячок несёт фонарик через лес.
Страшно ночью без фонарика в лесу,
вот и держит он фонарик на весу.
Почему, скажи, моргает маячок?

- Экономит батарейку светлячок.

**

Пасоги.

- Даня, скажи ''пироги''.
- Пироги.
- Даня, скажи ''малышу''.
- Малысу.
- Даня, скажи ''сапоги''.
- Пасоги!

Это я бабушку с мамой смешу.


Предвоенное.

Скрипки уснули в тесных футлярах,
трясясь на жестких ложах сидений.
Парнишка в рубашке и шароварах
улыбался принцессе своих сновидений.
В ушах не смолкали мелодии Баха,
они их совсем недавно играли.
Зал был переполнен, но не было страха,
им в музыке грезились светлые дали.
Они целовались в пустом трамвае.
Дробно звучали на стыках колёса.
Когда это было? В апреле? Мае?
Выгнулось время знаком вопроса.
Не было прошлого, дней отдалённых,
Не было завтра, грядущей разлуки…
Город качался и двое влюблённых
крепко держали друг друга за руки.

Ночь хищно кралась вслед за вагоном.
Дрожали стёкла в разболтанных рамах.
Казалось, Бог потревожил звоном
колокола в невидимых храмах…

И они не могли разорвать объятий,
словно сердцами предчувствуя, где-то,
мир, обвалившись громом проклятий,
им уготовил войну и гетто.




Исповедь взрослой девочки.

Лицом припадая к его ладоням,
сквозь дрёму слышу: ''А шейнем поним.
Майн либэ мейделе. А шейнем поним.''
Зачем я о самом… с посторонним?

Его много лет уже нет на свете.
И дети мои - для меня лишь дети.
И то, что в глубинах себя хороним,
наружу рвётся: ''А шейнем поним.''

Одно из ранних воспоминаний,
ещё до первых потерь-прощаний,
почти забытом, потустороннем:
"Майн либэ мейделе. А шейнем поним."

Потом были в жизни ещё мужчины.
Память о них, как рубцы, морщины.
Пока мы молоды - всё фасоним...
"А шейнем поним. А шейнем поним.''

Казалось, молодость будет вечной...
Ещё две станции до конечной.
Память... Мы в ней, будто в море, тонем...
И дедушкин голос: "А шейнем поним.''

1 - Майн либэ мейделе. (Идиш)
Моя любимая девочка.

2 - А шейнем поним. (Идиш)
Красивое лицо.


Зарисовка.

С вечера гудевшая гроза
стихла где-то гулким отголоском.
Сонный мир, нажав на тормоза,
замер неоконченным наброском.
И уже нечаянный покой
оглушил внезапной тишиною…
Обнажилось небо над землёй
первозданной звёздной целиною.

То ли ветер звёзды разбросал,
то ли разогнал ночные тучи...
Млечный Путь, похожий на причал,
в темноту небес плывёт скрипуче.
Ждёт из дальних странствий корабли
в ярком абразиве звёздной пыли,
чтобы заплутавшие вдали
до него когда-нибудь доплыли.


По дороге к бабушке...

По дороге к бабушке, среди могил,
под гранитной плитой, навеки в мире
брат и сестра... их зарубил
пьяный сосед по коммунальной квартире.

Сколько раз он стучал в их дверь кулаком.
Сколько раз угрожал кровавой расправой...
Бессмысленно в спор вступать с дураком.
У пьяного мысль не бывает здравой.

Потом он трезвел и, потупив взгляд,
несколько дней ходил виноватый.
Мог даже не пить две недели подряд...
До аванса, или там... до зарплаты.

Затем в нём опять просыпался зверь
и он, со всей своей пьяной силы,
гремел ногами в закрытую дверь,
грозясь довести жидовьё до могилы.

И так продолжалось за годом год.
Брат и сестра играли гаммы...
Её виолончели вторил фагот.
Коммунальный народ не предвидел драмы.

- Ну, выпил малость, вот и кричит,
не может уснуть, настроенье плохое...
Да нет, ну какой он антисемит?
Антисемит - это другое.

- Пьяница - да! Но ни жулик, ни вор -
На кухне частенько текла беседа.
И, даже когда взметнулся топор,
соседи жалели... убийцу-соседа.

Поменьше - его, побольше - семью.
- Как они будут жить без опоры?
- Ох, пропадёт он в далёком краю...
Звучали негромко теперь разговоры.

Жалели, конечно, и убиенных:
- Их имена не мелькнут на афише.
И шёпотом, в мыслях от всех сокровенных:
- А в коммуналке-то стало потише.


Когда совсем невмоготу...

Когда совсем невмоготу
и рвётся вечное на части,
спасаясь, вспоминаю ту,
дарившую мне щедро счастье.
Она, не требуя взамен
любви, сама в любви безбрежна,
рукой, в прожилках тонких вен,
моей щеки касалась нежно.
Не осуждая, не браня
повадки дурака и хама,
до смерти бережно меня
таким как есть любила мама.


Копилка.

Завитушки на затылке,
Уши, щёки - голова!
В ней, как денежки в копилке,
Собираются слова.
Понемногу, слово к слову.
Мама, папа, баба... ДАЙ!
''Дай'' берётся за основу.
Дальше только успевай!
''Дай конфету! Дай игрушку!
Мама, папа, баба... ДАЙ!''

- Всё! ''Копилку'' на подушку!
Спи, мой сладкий, баю-бай.


Р. Б. Мариот-Ватсон. Судьба.

Р. Б. Мариот-Ватсон.

Погиб 24 марта 1918.

Судьба.

Облака на западе цвета опала,
(Целую вечность горят над землёй).
И пуля с визгом вонзила жало
В сердце дежурному рядом со мной.

Кому-то раньше, кому-то позже
Вечер ответит предсмертным криком.
Кто здесь не верит в Судьбу до дрожи
И в уход души предзакатным бликом?

***

Kismet
By R. B. Marriott-Watson
Killed in action, 24 march 1918.

Opal fires in the Western sky
(For that which is written must ever be),
And a bullet comes droning, whining by,
To the heart of a sentry close to me,

For some go early, and some go late
(A dying scream on the evening air)
And who is there that believes in Fate
As a soul goes out in the sunset flare?




Памяти друга.



Какою мерой измерить боль?
Какою мерой - масштаб потери?
В слезе, стекающей исподволь,
Жизнь отражается в полной мере.
Глухое эхо: "Прощай… Прости...''
Разлука ветром струну задела.
Уверен, будет легко в пути
Душе, покинувшей бренность тела.
В сердцах скорбящих оставив след,
Паря в просторах необозримых,
Ты вновь и вновь зажигаешь свет
В глазах так нежно тобой любимых.
Войны безумие, Холокост -
Тебя, негромкого, не согнули.
Своих солдат поднимая в рост,
Ты сердце сам подставлял под пули.
В себе самом побеждая страх,
Себя самого становясь сильнее,
Отважно жил на семи ветрах,
Оставив детство своё в Черее.*

Мечты, наполнявшие воздухом грудь,
Хранит исписанная бумага...
Ты не ушёл, ты прилёг отдохнуть
Дома, в тебя приютившем Чикаго.


Стихотворение посвящается Михаилу Лазаревичу Миркину - трижды раненому участнику Второй Мировой Войны.

*Черея - Местечко в Витебской области Белоруссии. Там мой старший друг родился. Там, 6-го марта 1942-го года, вместе со всеми евреями местечка была убита вся его семья.


Хадсон Вильям Ноэл. Англия своим сыновьям.

Хадсон Вильям Ноэл.

Родился 3 января1893.
Погиб 1 июля 1916.

Англия своим сыновьям.

Сыновья мои, звуки восторга
Слышу в трубах, зовущих в бой.
Усмехайтесь, но я, без торга,
Вас равняю с избранными судьбой,
Великими мира сего. Вы в сердце моём тоской.

Добровольцы, правые делом,
Не приемлющие бесчестья,
Прочнее стали духом и телом.
О смертях и увечьях принимали известья,
Как данность, без страха шагая к победным пределам.

Вперёд, и может быть Бог сражений
Убережет вас хранящей своей рукой.
Если же Он отправит вас в мир сновидений,
К любимым своим, в вечную тишь и покой,
Я и это покорно приму, и оплачу вас чистой слезой.

***

England to her sons
By Hodgson William Noel.
3 January 1893 - Killed in action 1 July 1916.

Sons of mine, I hear you thrilling
To the trumpet call of war;
Gird ye then, I give you freely
As I gave your sires before,
All the noblest of the children I in love and anguish bore.

Free in service, wise in justice,
Fearing but dishonour's breath;
Steeled to suffer uncomplaining
Loss and failure, pain and death;
Strong in faith that sees the issue and in hope that
triumpheth.

Go, and may the God of battles
You in His good guidance keep:
And if He in wisdom giveth
Unto His beloved sleep,
I accept it nothing asking, save a little space to weep.


Паучок на тонкой нити...

Паучок на тонкой нити
Опускается с небес.
Объясняю внуку Мите,
Как на небо он залез.

Посмотрел малыш на тучи
И, по-взрослому совсем,
Произнёс: "Скажи-ка лучше,
Мне, пожалуйста, зачем?"


Еварт Элан Макинтош. In Memoriam.

Еварт Элан Макинтош

Родился 4 марта1893.
Погиб 21 ноября 1917.

In Memoriam.

Тебе Давид был сыном,
Ты был ему отцом.
Ржавеют инструменты
Без дела под крыльцом.
Сочится по морщинам
Слёз безутешных яд.
Как нестерпимо больно –
Сын не придёт назад.
В отправленных им письмах
Ни слова о войне.
Всё больше о погоде,
О молодом вине.
О том, что скоро осень,
Холодные дожди…
Его убили Боши,
Прости, старик, не жди.
Он был в моём отряде,
Одним из тех солдат,
Кто по чужим просторам
Недвижимо лежат.
Мы вышли на закате,
Был страшен лай мортир.
Ты был отцом Давида,
Я - всем им командир.
О, Боже, эти стоны
Над мешаниной тел…
Их слышать, до кончины –
Печальный мой удел.
Я к ним тянусь душою,
Но чем помочь бойцам?
Они мне доверяли,
Сильнее, чем отцам.
Отцам, хранящим в сердце
Их первый, звонкий крик.
Я ж вёл их в бой, был рядом
В предсмертный, страшный миг.
Вы были их отцами,
Но, покидая мир,
Они меня молили:
''Дай руку, командир.''

***
In Memoriam
by Ewart Alan Mackintosh.
4 March 1893 – killed in action 21st November 1917 .

So you were David’s father,
And he was your only son,
And the new-cut peats are rotting
And the work is left undone,
Because of an old man weeping,
Just an old man in pain,
For David, his son David,
That will not come again.
Oh, the letters he wrote you,
And I can see them still,
Not a word of the fighting,
But just the sheep on the hill
And how you should get the crops in
Ere the year get stormier,
And the Bosches have got his body,
And I was his officer.
You were only David’s father,
But I had fifty sons
When we went up in the evening
Under the arch of the guns,
And we came back at twilight -
O God! I heard them call
To me for help and pity
That could not help at all.
Oh, never will I forget you,
My men that trusted me,
More my sons than your fathers’,
For they could only see
The little helpless babies
And the young men in their pride.
They could not see you dying,
And hold you while you died.
Happy and young and gallant,
They saw their first-born go,
But not the strong limbs broken
And the beautiful men brought low,
The piteous writhing bodies,
They screamed “Don’t leave me, sir”,
For they were only your fathers
But I was your officer.


Джон Вильям Стритс. Солдатское кладбище.



Джон Вильям Стритс.

Родился 1885.
Погиб 1 июля 1916.

Солдатское кладбище.

За линией траншей, где жизнь и смерть
Всегда соседствуют, как мужество и страх,
Есть кладбище. На нём в земную твердь
Без почестей зарыт солдатский прах.
Так гибнут поздней осенью цветы,
Презревшие грозивший им мороз.
Разрывы бомб развеяли мечты,
Над ними эхом канонада гроз.
Залечит время раны тишиной,
Война закончится, всему приходит срок.
Цветы им станут памятью живой,
Их принесёт паломников поток.
И многие из них, преодолевших даль,
Повесят на кресты своих сердец печаль.

***

A Soldier’s Cemetery
by John William Streets
1885 - killed and missing in action on 1st July 1916


Behind that long and lonely trenched line
To which men come and go, where brave men die,
There is a yet unmarked and unknown shrine,
A broken plot, a soldier’s cemetery.
There lie the flower of youth, the men who scorn’d
To live (so died) when languished Liberty:
Across their graves flowerless and unadorned
Still scream the shells of each artillery.
When war shall cease this lonely unknown spot
Of many a pilgrimage will be the end,
And flowers will shine in this now barren plot
And fame upon it through the years descend:
But many a heart upon each simple cross
Will hang the grief, the memory of its loss.


Т. М. Кэтл. Моей дочери Бетти.


Т. М. Кэтл.

Родился 9 февраля 1880.
Погиб 9 сентября 1916.

Моей дочери Бетти.

Настанет день и ты - распустишься цветком
И маминой красы в тебе пробьётся семя.
Как далеко ещё то, дорогое время…
Ты спросишь, как я мог родной покинуть дом.
Зачем я вдруг решил играть со смертью в кости.
И будут нас жалеть, и рифмовать слова,
Пытаясь доказать, что жизнь во всём права,
А кто-то, усмехнувшись, скажет – бросьте…
Сейчас здесь воздух рвёт протяжный вой.
Орудия нам шлют проклятья и угрозы.
Здесь все обмануты – и мёртвый, живой…
Мы погибаем не за флаг – за грёзы,
Рождённые под вспыхнувшей звездой,
И верим в то, что смерть осушит слёзы.

***

To my daughter Betty
By T. M. Kattle
9 February 1880 – Killed in action 9 September 1916.

IN wiser days, my darling rosebud, blown
To beauty proud as was your mother's prime,
In that desired, delayed, incredible time,
You'll ask why I abandoned you, my own,
And the dear heart that was your baby throne,
To dice with death. And oh! they'll give you rhyme
And reason: some will call the thing sublime,
And some decry it in a knowing tone.
So here, while the mad guns curse overhead,
And tired men sigh with mud for couch and floor,
Know that we fools, now with the foolish dead,
Died not for flag, nor King, nor Emperor,—
But for a dream, born in a herdsman's shed,
And for the secret Scripture of the poor.








Роберт Эрнест Вернед. A Listening Post.



Роберт Эрнест Вернед.

Родился1875.
Погиб 9 апреля 1917.

A Listening Post.

Солнце смыло с неба веснушки звёзд,
Трава под ногами серела росой.
Рядом беспечно пел чёрный дрозд –
Он не знал, что мир искажён войной.

Я и поодаль сидящий стрелок
Притаились в туманом окутанной роще,
Готовые пулей пробить висок,
Или сердце врага. Что может быть проще?

Откуда беспечной пичуге знать,
Если нам сегодня судьба промахнуться,
В далёкой Англии чья-то мать
Не сможет сына слезой коснуться.

Как странно слышать песню дрозда,
Готовясь к убийству себе подобных.
Его жизнь, в сравнении с нашей, проста.
Он счастлив среди просторов свободных.

Но может быть, Бог всесильной рукой,
Книги судеб перелистав страницы,
Дарует нам долгожданный покой
И гармонию слаще пения птицы.

***


A Listening Post.
By Robert Ernest Vernede.
1875 - Killed in action, april 9, 1917

“The sun’s a red ball in the oak
And all the grass is grey with dew,
Awhile ago a blackbird spoke –
He didn’t know the world’s askew.

And yonder rifleman and I
Wait here behind the misty trees
To shoot the first man that goes by,
Our rifles ready on our knees.

How could he know that if we fail
The world may lie in chains for years
And England be a bygone tale
And right be wrong, and laughter tears?

Strange that this bird sits there and sings
While we must only sit and plan –
Who are so much the higher things –
The murder of our fellow man.

But maybe God will cause to be –
Who brought forth sweetness from the strong –
Out of our discords harmony
Sweeter than that bird’s song.”




















Патрик Шо – Стюарт. Без названия.

Патрик Шо – Стюарт.

Родился 17 августа 1888года.
Погиб 30 декабря 1917.

Без названия.

''Хочу ли я исчезнуть
Как ночь в момент рассвета?'' -
Спросил я сам себя
И не нашёл ответа.

Виднелись Дарданеллы
Сквозь утренний туман.
Я свежим лёгким ветром
Был, словно чайка, пьян.

Мне за Эгейским морем
В прохладе не прилечь.
Там пушки ждут команды,
Чтоб выплюнуть картечь.

Исчезнут в адском пекле
Дома и корабли.
Должно быть так же греки
Когда-то Трою жгли.

Но пал непобедимый
В сраженьях Ахиллес.
Пред ним стояла Троя,
Пред нами – Херсонес.

Пока ещё не поздно
Поворотить всё вспять,
Скажи, отважный воин,
Не страшно ль умирать?

Я ухожу. За морем
Исчезнет Херсонес.
Пусть за меня в окопах
Воюет Ахиллес.

***

Untitled.
By Patrick Shaw – Stewart.
17 August 1888. - Killed in action 30 December 1917.

I saw a man this morning
Who did not wish to die:
I ask and cannot answer,
If otherwise wish I.

Fair broke the day this morning
Against the Dardanelles;
The breeze blew soft, the morn's cheeks
Were cold as cold sea-shells.

But other shells are waiting
Across the Aegean Sea,
Shrapnel and high explosive,
Shells and hells for me.

O hell of ships and cities,
Hell of men like me,
Fatal second Helen,
Why must I follow thee?

Achilles came to Troyland
And I to Chersonese:
He turned from wrath to battle,
And I from three days' peace.

Was it so hard, Achilles,
So very hard to die?
Thou knewest, and I know not---
So much the happier I.

I will go back this morning
From Imbros over the sea;
Stand in the trench, Achilles,
Flame-capped, and shout for me.















Джон Мэги. Высота.

Джон Мэги.

Родился 9 июня 1922.
Погиб 11 декабря 1941.

Высота.

О! Я, разъяв земли угрюмые объятья,
Танцую на блестящих крепких крыльях
Средь белых облаков. Я рву их платья,
Несдержанный в желаньях и усилиях.
Я счастлив, я свободен, я беспечен!
Вонзаясь в солнцем дышащий простор,
Сливаюсь с ним. Я, словно ветер вечен,
Гуляю выше неприступных гор.
Я, бредя, обжигаюсь синевою -
Так высоко вовек не заносило птицу.
Ещё чуть-чуть, и я коснусь рукою
Лица Всевышнего… С усмешкой на устах
Он смотрит на меня, я пересёк границу
Его святых владений в небесах.

***


High Flight
By John Magee.
9 June 1922. - Killed in action 11 December 1941.

Oh! I have slipped the surly bonds of Earth
And danced the skies on laughter-silvered wings;
Sunward I've climbed, and joined the tumbling mirth
Of sun-split clouds, — and done a hundred things
You have not dreamed of — wheeled and soared and swung
High in the sunlit silence. Hov'ring there,
I've chased the shouting wind along, and flung
My eager craft through footless halls of air. . . .
Up, up the long, delirious burning blue
I've topped the wind-swept heights with easy grace
Where never lark, or ever eagle flew —
And, while with silent, lifting mind I've trod
The high untrespassed sanctity of space,
Put out my hand, and touched the face of God.





Новел Окслэнд. Притяжение памяти.



Новел Окслэнд.

Родился в 1891.
Погиб 15 августа 1915 года


Притяжение памяти.


Там водопад, знакомый с детства,
Роняет пену меж камней.
Там озеро – моё наследство
Из прошлой жизни милых дней.
В краю преданий и легенд
Кроншнепы плачут над водой.
Мой вересковый Камберленд,
С тобой я сердцем и душой.

Пока ночь ласковым крылом
Укрыла очертанья гор,
Всплывают мысли о былом,
Я слышу рек волшебный хор.
Свет звёзд в далёких небесах,
Размытый пеленой тумана,
Похож на хитрый блеск в глазах
Задорно пляшущего Пана.

Ах, если б прошлое назад
Вернув, связать его ветрами:
Луны полночной кроткий взгляд
С реки безумством под мостами,
Ущелья и вершины гор
С мерцаньем звёзд над головою,
Небес сияющий простор
С тумана рваной бахромою.

Теперь же здесь моторов гул
Дежурных погружает в дрёму.
В барашках волн залив уснул…
Найдём ли мы дорогу к дому?
Огней не видно, за кормой -
Ночь непроглядная для глаз.
Лишь волны мерной чередой
В дорогу провожают нас.

Блаженны те, чей крепок сон,
Те, кто неведеньем невинны.
Им снится шелест пышных крон
И полыхание рябины,
Луга, покрытые травой -
Они когда-то в них гуляли.
Ещё не ставшие золой
Мечты, волнующие дали.

Нам знать ли, что там впереди,
Кто нам ответит без обмана?
Кому судьба припасть к груди
Косматого по пояс Пана –
Отца всех нас, или война
Удобрит грязь полей телами,
Что б наступившая весна
Нас оживила вновь цветами.

С улыбкой Боги смотрят вниз,
Порой задумчиво вздыхая.
Мы дети их, мы - их каприз,
Мы – приведенья Минелая,
Как он, пришедшие сюда
Из тех же самых мест за морем,
Что бы исчезнув без следа,
Стать чьей-то памятью и горем.

Мы превратимся в жаркий день,
В прохладой радующий вечер.
Нас унесёт за тенью тень
На лёгких крыльях свежий ветер.
И мы вернёмся навсегда
В край птичьих песен и легенд
Туда, где рек журчит вода,
В наш вересковый Камберленд.

***

Outward Bound.
By Nowell Oxland
1891. - Killed in action in Gallipoli, Aug. 15, 1915.

There's a waterfall I'm leaving
Running down the rocks in foam,
There's a pool for which I'm grieving
Near the water-ouzel's home,
And it's there that I'd be lying
With the heather close at hand,
And the Curlew’s faintly crying
Mid the wastes of Cumberland.

While the midnight watch is winging
Thoughts of other days arise.
I can hear the river singing
Like the Saints in Paradise;
I can see the water winking
Like the merry eyes of Pan,
And the slow half-pounders sinking
By the bridges’ granite span.

Ah! To win them back and clamber
Braced anew with winds I love,
From the rivers’ stainless amber
To the morning mist above,
See through clouds-rifts rent asunder
Like a painted scroll unfurled,
Ridge and hollow rolling under
To the fringes of the world.

Now the weary guard are sleeping,
Now the great propellers churn,
Now the harbour lights are creeping
Into emptiness astern,
While the sentry wakes and watches
Plunging triangles of light
Where the water leaps and catches
At our escort in the night.

Great their happiness who seeing
Still with unbenighted eyes
Kin of theirs who gave them being,
Sun and earth that made them wise,
Die and feel their embers quicken
Year by year in summer time,
When the cotton grasses thicken
On the hills they used to climb.

Shall we also be as they be,
Mingled with our mother clay,
Or return no more it may be?
Who has knowledge, who shall say?
Yet we hope that from the bosom
Of our shaggy father Pan,
When the earth breaks into blossom
Richer from the dust of man,

Though the high Gods smite and slay us,
Though we come not whence we go,
As the host of Menelaus
Came there many years ago;
Yet the self-same wind shall bear us
From the same departing place
Out across the Gulf of Saros
And the peaks of Samothrace;

We shall pass in summer weather,
We shall come at eventide,
When the fells stand up together
And all quiet things abide;
Mixed with cloud and wind and river,
Sun-distilled in dew and rain,
One with Cumberland for ever
We shall go not forth again.






Франсис Ладвидж. Монолог.

Франсис Ладвидж.

Родился19 августа 1887.
Погиб 31 июля 1917.

Монолог.

Я был когда-то юн и смел
И был уверен – мой удел,
Шагнув наперекор судьбе,
Добыть величие в борьбе,
Чтоб не могли затмить мой след
Ни жаворонок, ни поэт.

Я рос, озорничал, был рад
С мальчишками обчистить сад,
Взобраться на церковный шпиль,
Вспугнуть ворон и сбросить пыль
С безмолвия колоколов
Старинных башенных часов.
Соседи же, за годом год,
Вели моим проказам счёт.

Теперь французское вино
Я пью и детство уж давно
Осталось позади, война …
Кто скажет – в чём моя вина?

Но поздно что-нибудь менять,
Мечты разбиты, время вспять
Не повернуть и всё же Бог,
Дел ратных подводя итог,
Солдату, как венец трудов,
Могилы безымянной кров
Дарует и награда эта
Прекрасней, чем венец поэта.

***


Soliloquy
By Francis Lеdwidge.
19 August 1887. - Killed in action 31 July 1917.


When I was young I had a care
Lest I should cheat me of my share
Of that which makes it sweet to strive
For life, and dying still survive,
A name in sunshine written higher
Than lark or poet dare aspire.

But I grew weary doing well.
Besides, 'twas sweeter in that hell,
Down with the loud banditti people
Who robbed the orchards, climbed the steeple
For jackdaws' eyes and made the cock
Crow ere 'twas daylight on the clock.
I was so very bad the neighbours
Spoke of me at their daily labours.

And now I'm drinking wine in France,
The helpless child of circumstance.
To-morrow will be loud with war,
How will I be accounted for?

It is too late now to retrieve
A fallen dream, too late to grieve
A name unmade, but not too late
To thank the gods for what is great;
A keen-edged sword, a soldier's heart.
Is greater than a poet's art.
And greater than a poet's fame
A little grave that has no name.


Роберт Палмер. Когда же, о Всевышний?

Роберт Палмер.

Родился в 1888.
Погиб в 1916.

Когда же, о Всевышний?

Ответь, когда, когда же, наконец,
Потопу лютой злобы выйдет срок?
Не дай исчезнуть миру, о, Творец!
Напились крови Запад и Восток.
В тумане ненависти, даже с двух шагов,
Не рассмотреть сомнение в глазах.
Бледнеет мудрость прожитых веков
Пред варварством, несущим смерть и страх.
Злорадно пляшет дьявол в облаках,
О, Всемогущий, до каких же пор,
Он будет нас, слепых, держать в руках,
Вершить над нами суд и приговор?
Сердца детей своих, согрев у очага,
Дай знанье: ''Ненависть к врагу – триумф врага.''

***

How Long, O Lord?
By Robert Palmer
1888 - Killed in action, 1916

How long, O Lord, how long, before the flood
Of crimson-welling carnage shall abate?
From sodden plains in West and East, the blood
Of kindly men steams up in mists of hate,
Polluting Thy clean air; and nations great
In reputation of the arts that bind
The world with hopes of heaven, sink to the state
Of brute barbarians, whose ferocious mind
Gloats o'er the bloody havoc of their kind,
Not knowing love or mercy. Lord, how long
Shall Satan in high places lead the blind
To battle for the passions of the strong?
Oh, touch Thy children's hearts, that they may know
Hate their most hateful, pride their deadliest foe.


Лэсли Коулсон. Из Соммы.


Лэсли Коулсон.

Родился1889.
Погиб в октябре 1916.

Из Соммы.


В былые дни я пел о пустяках –
Восходах и закатах, летнем дне.
Траве, в сиянье рос, лугах, цветах,
О жаворонке в яркой вышине.

В лесу звучала музыка моя
Для белки, разгрызающей орех.
На берегу я воспевал моря
И облака, парящие для всех.

В ночи, у растворённого окна,
Где мрамор статуй отливал луной,
Я пел любовь без отдыха и сна,
Сравнимую с прекрасною весной.

В таверне пел о молодом вине,
О солнце, насыщающем лозу.
И струны радости, звеневшие во мне,
Хмельною влагой полнили слезу.

Играя тем, что даровал мне Бог,
Беспечен был у счастья на краю.
Гримаса жизни – вышел играм срок,
Я бросил лютню верную свою.

Певец в былом, я хохочу до слёз,
Масштаб людской трагедии велик.
Как страшен мир опустошённых грёз.
И ужасом немеет мой язык.

***


From the Somme.
by leslie Coulson.
1889 – Killed in action, october1916.


In other days I sang of simple things,
Of summer dawn, and summer noon and night,
The dewy grass, the dew wet fairy rings,
The larks long golden flight.

Deep in the forest I made melody
While squirrels cracked their hazel nuts on high,
Or I would cross the wet sand to the sea
And sing to sea and sky.

When came the silvered silence of the night
I stole to casements over scented lawns,
And softly sang of love and love’s delight
To mute white marble fauns.

Oft in the tavern parlour I would sing
Of morning sun upon the mountain vine,
And, calling for a chorus, sweep the string
In praise of good red wine.

I played with all the toys the gods provide,
I sang my songs and made glad holiday
Mow I have cast my broken toys aside
And flung my lute away.

A singer once, I now am fain to weep,
Within my soul I feel strange music swell,
Vast chants of tragedy too deep - too deep
For my poor lips to tell.


Давид Бёрн. Операция зовёт.

Дэвид Бёрн. Операция зовёт

Родился1921. Погиб - сентябрь1941.


''Чистим чёрную зону,
Патруль Bass Rock’’*.
Сердце упало, что-то не так.
Время ужалось,
Хватай свой шлем.
Бегом, прочь усталость.
Мерлин** гулко урчит,
Воздух сжат винтом.
Ты здесь – остальное потом,
Твой номер в конце.
Тяжёлым грузом внизу за спиной
Парашют, ты словно слепой
В кислородной маске.
Но щёлкнули пряжки и ты готов,
Всё в порядке, вперёд.
Огибая крыло,
Кричишь: ''Из кабины,
Эй, ты, времени мало!''
Лесенка вверх, заклёпки крыла ранят как жала.
Последний рывок и ты внутри,
Считаешь секунды.
Время уснуло – раз, два, три,
Ну же, четыре…
Нет ничего надёжнее в мире
Рук на штурвале…
''Операция'' началась,
Нас позвали.

* ''Bass Rock’’ – название отряда.
** ''Мерлин'' – название авиамотора.

***

OPERATIONS COLLING

By David Bourne
1921.
Killed in action septembr1941.

Operations Calling!

Clearing Black Section
Patrol Bass Rock,'
Leaps heart; after shock
Action comes stumbling;
Snatch your helmet;
Then run smoothly, to the grumbling
Of a dozing Merlin heating
Supercharged air,
You are there
By 'Z'.
Down hard on the behind
The parachute; you are blind
With your oxygen snout
But click, click, click, you feel
And the harness is fixed.
Round the wing
And 'Out of the cockpit, you,'
Clamber the rung
And the wing as if a wasp had stung
You, hop and jump into the cockpit
Split second to spike
The Sutton harness holes,
One, two, three, four,
Thrust with your
Hand to the throttle open…

'Operations'
called and spoken.






Ёжик и тучки

В полдень вышел за порожек
Погулять по лесу ёжик.
Запер домик свой на ключ,
Улыбнулся стайке туч:
"Чур, не баловать с дождём!"
Те в ответ: ''Мы подождём.
Мы же давние друзья,
А друзей мочить нельзя.''
Хоть и хмурилась погода,
Ни дождинки с небосвода
Не упало на ежа.
Он по лесу, не спеша,
Погулял часок, другой,
И решил - пора домой.
Тут-то дождик, что есть сил,
С небосвода вдруг полил.
Ёжик вымок до иголки -
Зонтик он забыл на полке,
Покидая в полдень дом,
Но рассказ мой не о том.

Тучи - знаем ёж и я -
Ненадёжные друзья.


Размытые полутона заката.

Размытые полутона заката
Заполнили проём оконной ниши.
Дождь выбивает пальцами стаккато
На черепичном ксилофоне крыши.
Мелодия, знакомая с рожденья,
Звучит в ушах забытой колыбельной.
Я детских снов прозрачные виденья,
Расцвечиваю краской акварельной.

Мне одному понятные сюжеты
К мазку мазок ложатся на бумагу.
Соцветье снов беспечные рассветы
Пьют словно лужи дождевую влагу.
День обретает половодье красок.
Нет грани между музыкой и цветом.
Зло справедливость бабушкиных сказок
Не в силах одолеть лихим наветом.

Мне хорошо - спокойно и уютно,
На кухне мама накрывает ужин.
Я, обращаясь к ней ежеминутно,
Вдруг понимаю, что любим и нужен.
Ещё не зная, что такое счастье,
Я слушаю дождливое стаккато…
А за окном промозглое ненастье
Смывает с неба волшебство заката.


О близнецах.

- Это что за сорванцы
Здесь устроили разгром?
- Это братья-близнецы
Обживают новый дом.

Мама хмурится сердито:
'' Кто сегодня виноват?
Чашка вдребезги разбита...''
Правый брат и левый брат
Взгляд отводят виновато,
Дома не было чужих.
Ждёт их скорая расплата,
Но расплата на... двоих!

Значит будет меньше вдвое
Каждому из сорванцов.
Это дело непростое -
Воспитанье близнецов.



***

- Это ты!
- Нет, это ты!
- Это я!
-Нет, это я!
Ссорятся до хрипоты
Над портретом сыновья.
Папа стонет: "Быть беде."
Разлетелась с шумом рама.
Знает точно кто и где
На портрете только мама.
Дело близится к развязке,
Нет управы на бойцов.
Папа взял цветные краски
И... пометил близнецов.


Попросила я Николку...

Попросила я Николку
Отыскать мою заколку.
А Николка мне в ответ:
''Это стоит пять конфет!''
Получил одну и рад
Малолетний дипломат.
Ох, сдаётся мне, Николка
Знал, где пряталась заколка.


(Устами младенца) "Кто бы только знал..."

''Кто бы только знал, как я устала!
И не спорь, не начинай сначала…
Папа, что ты топчешься, как гусь?
Я же в детский садик тороплюсь!''

Папа сразу стал как будто строже:
''Как вы с мамой, доченька, похожи.''
И расхохотался: ''Гусь, так гусь.
Рождество наступит - пригожусь.''


После залпа - Герберт Эшли Асквит

То вверх, то вниз, то вверх, то вниз
Полчища серо-коричневых крыс.
Провода телеграфа спутались косами,
Грузовик у дороги - к небу колёсами.
Над городком, превратившимся в пыль,
Воздух недвижим, пугающий штиль
Утренней дымкой над миром повис…
То вверх, то вниз, то вверх, то вниз
Полчища серо-коричневых крыс.
Из развороченной взрывом гробницы
Череп глядит сквозь пустые глазницы.
Бабочка плавно плывёт над травою
В утро, омытое чистой рoсою.
Что нами движет? Отчаянье? Страх?
Мы заблудились в себе, как впотьмах?
Кто мы? Солдатики в Божьих руках?

Там, где разрыв лёг – центр картины,
По краю воронки застыли руины,
Лишь маки, как прежде, пылают свежи,
Замков паучьих растут этажи.
Да капли росы невредимы висят
В юной листве, блеском радуя взгляд.
Бог всемогущ, Он берёт и даёт
Каждому, в им отведённый черёд.
От храма людского убрав свою длань,
Он спас паутины прозрачную ткань.

То вверх, то вниз, то вверх, то вниз
Полчища серо-коричневых крыс.
Щелчок пистолета и крысы мертвы…

Лишь ветер шуршит парусами листвы.


After the Salvo
by Herbert Ashley Asquith.


UP and down, up and down
They go, the gray rat, and the brown.
The telegraph lines are tangled hair,
Motionless on the sullen air
An engine has fallen on its back,
With crazy wheels, on a twisted track
All ground to dust is the little town.
Up and down, up and down
They go, the gray rat, and the brown
A skull, torn out of the graves near by,
Gapes in the grass. A butterfly,
In azure irridescence new,
Floats into the world, across the dew
Between the flow'rs. Have we lost our way,
Or are we toys of a god at play,
Who do these things on a young Spring day?

Where the salvo fell, on a splintered ledge
Of ruin, at the crater's edge,
A poppy lives: and young, and fair,
The dewdrops hang on the spider's stair,
With every rainbow still unhurt
From leaflet unto leaflet girt.
Man's house is crushed ; the spider's lives
Inscrutably He takes, and gives,
Who guards not any temple here,
Save the temple of the gossamer.

Up and down, up and down
They go, the gray rat and the brown:
A pistol cracks: they too are dead.

The nightwind rustles overhead.


Оторочены снегом Чикагские улицы

Оторочены снегом Чикагские улицы,
Зябко ёжатся в мягких попонах машины.
Накатила зима, небо тучами хмурится,
Белым паром сопят небоскрёбов вершины.
Город стал как-то чище и даже светлее,
Лёг размеренным хрустом под ноги прохожим.
И, оттаяв морозом, мы стали добрее
К нам самим и другим, на нас не похожим.


Клоун и слон.

Цирк затих, погружается в сон,
Разбежались все по домам.
На манеже - клоун и слон
Разговор ведут по душам.
Клоун пьёт с причмоком вино,
Слон капусту ест не спеша,
Разговор затеян давно,
Он о том, а есть ли душа.

А и то, куда им спешить?
Мир вокруг первозданно пуст,
В путеводную вьются нить
Мысли, срываясь с уст.
Молчащий зрительный зал,
Манежа замкнутый круг…
В нём каждый по-своему мал:
Ни врагов, ни друзей, ни слуг.

''Не молчи, мой ушастый брат,
Брось кочан, отвечай скорей,
Ведь недаром же ты носат,
Словно мудрый старик-еврей!''
… убывало в бутылке вино,
Становилась несвязней речь…
За них, как в немом кино,
Говорила покатость плеч.

Седину приоткрыв, сполз парик,
На лице - разводами грим.
- Хоть ты телом, приятель, велик,
Как и я, душою незрим.
Слон в ответ качнул головой,
Хобот к небу поднял перстом,
Словно хочет сказать: ''Бог с тобой,
Закуси капустным листом.

Что душа – невнятная муть,
Невесомость, так, пустячок,
Не дающий спокойно уснуть
Надоедливой песней сверчок.
Комплекс чем-то ущербных людей
Приручивших огромных слонов.
Утро вечера мудреней,
Ну, плесни-ка в ведро. Будь здоров!''


Куда уходят сказки спать?

- Куда уходят сказки спать,
Когда приходит ночь?
Быть может под мою кровать?-
Сквозь сон спросила дочь.

Я призадумался чуток
- Конечно под кровать,
Ты как всегда права, дружок.
А где ж ещё им спать?

Они с тобой не только днём,
Но и когда ты спишь.
В них звёзды золотым дождём
Смывают время с крыш.

И бесконечности река
Бежит по мостовой,
А впереди ещё века
У нас, дружок, с тобой.

В ночной тиши плыла луна
Серебряной ладьёй,
Средь ярких звёзд – осколков сна,
Повисших над землёй

Окна касался лунный след,
Стекая со стекла…
Она не слышала ответ,
Она уже спала.


Настало время возвращать долги

Настало время возвращать долги
Всем, кто когда-то проявил участье
В дни радости, безоблачного счастья,
А в день ненастный не подал руки.

Я не сужу их. В тот убогий век,
Когда страною правили с размахом,
Таким, что души леденели страхом,
Был не всегда собою человек.

Быть может, потому что жизнь одна,
Не просто воспарить, скрывая робость,
Или шагнуть в поступок, словно в пропасть,
Где только эхо достигает дна.

Я их, давно не поминая злом,
Сквозь годы разделившей нас разлуки,
Приветливо протягиваю руки
И улыбаясь говорю :''Шалом''.


Нашей дружбе давно за полста

Нашей дружбе давно за полста .
Ты взрастил её, добрый садовник.
Разве можно забыть, как с куста
Дружно ели неспелый крыжовник?
Как летели на санках с горы
И ходили в рассвет за грибами?
Сколько зим с той чудесной поры
По весне отжурчали ручьями.
Мы делили с тобой не тая
Наши радости, наши печали.
Вспоминая родные края,
Обживали заморские дали.
В нашей дружбе хватало обид,
Оседала годами усталость.
Ты учил: ''Всё пройдёт, отболит''.
Всё прошло… А вот дружба осталась.
До сих пор, если в жизни тупик,
И тоску не осилить с нахрапа,
Я с вопросом к тебе напрямик:
''Как дела? Что ты думаешь, папа?''


A был ли я уже?

А был ли я уже? –
Мне не понять.
В безумном кураже –
Сознанье вспять
Летит туда,
Где в жилах стынет кровь,
Где слёз вода
Со щёк смывает вновь
Румянец дня…
Где непроглядна ночь
И свет огня
Не отгоняет прочь
Последний страх
У края бытия …
Шесть миллионов - прах…
И в каждом - я!


"Встреча в ночи" - Роберт Браунинг



Море виделось серым, чернела земля вдалеке,
Жёлтой луны полукруг был огромным и низким.
Невесомые локоны пены - воды беспокойной покров,
Казались волшебною сказкой разбуженных снов,
Когда неожиданно берег вдруг сделался близким,
И нос моей лодки мягко увяз в песке.

Пляж шириною в милю - пахнущий морем песок,
Потом за тремя полями покажется фермерский дом.
В окне ярким всполохом спички зажжётся свеча,
Скрипнет чуть слышно калитка, сердито ворча.
Когда ж я услышу твой голос, согретый теплом,
Два сердца, журча, сольются в один ручеёк.


MEETING AT NIGHT

THE gray sea and the long black land;
And the yellow half-moon large and low;
And the startled little waves that leap
In fiery ringlets from their sleep,
As I gain the cove with pushing prow,
And quench its speed i' the slushy sand.

Then a mile of warm sea-scented beach;
Three fields to cross till a farm appears;
A tap at the pane, the quick sharp scratch
And blue spurt of a lighted match,
And a voice less loud, through its joys and fears,
Than the two hearts beating each to each!

Robert Browning


Месяц прячется улыбкой

Месяц прячется улыбкой
В дымки лёгкую вуаль.
Горизонт полоской зыбкой
Очертил ночную даль.
Под мелодию капели
Тает чёрный небосвод,
У вселенной колыбели -
Звёзд прозрачных хоровод.
Потянулись птицы с юга,
Звонким криком высь тесна.
Даже если завтра вьюга,
Всё равно придёт весна!


Тяжёлый снег который час...

Тяжёлый снег который час
Устало падает на город.
Он белизною тешит глаз
И дрожью злит, попав за ворот.
В размытом свете фонарей
Знакомые фасады зданий
Становятся ещё родней,
Утратив чёткость очертаний.
Вчерашней оттепели грязь
Ещё не скована морозом,
Заснеженных деревьев вязь
Плывёт в ночи, подобно грёзам.
Привычных будней череду
Скрипящая укрыла мякоть.
А я домой по ней бреду,
И счастлив так, что впору плакать.


Несмышлёныш-червячок

Несмышлёныш-червячок,
Прогулять решив урок,
С братом начал перепалку:
''Я с соседом на рыбалку
Выбраться мечтал не раз.
Всё, настал желанный час!''
Брат ответил без улыбки:
''Захотел отведать рыбки?
Осторожней, дурачок,
Не поранься о крючок.''


Азбука от «А» до «Р» - всё, что дальше, было раньше.(Асе Сапир)

Сегодня, в руки взяв букварь,
Мы словно аргонавты встарь,
Отправимся без колебаний
За золотым руном познаний.

''А''
Буквам старшая сестра
В Алфавите буква «А».
Вот с неё то, мой дружок,
И начнём мы наш урок.
Превратившись в самолёт,
«А» отправится в полёт
В Азбуки волшебный мир.
- Ну ж, смелее, командир!

''Б''
Барсик в бабушкин сапог
Целиком залезть не смог.
И хвостом, торчащим вбок,
Стал на «Б» похож сапог.

''В''
Букву «В» найти легко.
Не ходите далеко.
Оглянитесь лишь вокруг –
Сосчитать не хватит рук.
Буквой «В» верблюдов спины,
Гор заоблачных вершины,
Пара набежавших волн,
Парус, вдаль несущий чёлн.

''Г''
Мы поставили в углу
Возле печки кочергу.
Много лет назад кузнец
(нашей бабушки отец),
Буквой «Г» её ковал,
Хоть и азбуки не знал.

''Д''
Наш космический корабль –
Межпланетный дирижабль –
Мощных двигателей дрожь…
Формою на «Д» похож,
А над нами – солнца круг
В окружении звёздных слуг.

''Е'' ''Ё''
Шепчет буква «Е» сестре
(на неё похожей «Ё»):
«У тебя на голове
Кружев яркое шитьё.
Завтра в школе маскарад,
Коль позволишь поносить
Мне свой праздничный наряд,
Нас вовек не отличить».

''Ж''
Буква «Ж», как майский жук,
Издаёт жужжащий звук.
Слышен он издалека.
Да и лапками жука
Буква «Ж» напоминает.
Ну же, кто их сосчитает?

"З"
"З" на чашечкaх весов
Взвешивает тяжесть слов,
Помогая осознать:
Где сказать, где промолчать.
Очень важная забота -
Уберечь от слёз кого-то.

''И'' ''Й''
Букве «И» «И»-краткое
Говорит: «Я – сладкое,
Словно йогурт в баночке
И хожу в панамочке».
«И» в ответ: «Короче,
Хвастайся не очень!
Не таких учили,
Всё! Поговорили».

''К''
Быстрой птицей буква «К»
К нам летит издалека.
В клюве - лёгонькая ветка…
- С возвращением, соседка!
Знаю, над моим окном
Ты птенцам построишь дом.

''Л''
Говорит Серёжа другу:
«Стрелки двигались по кругу,
А недавно посмотрел,
Стрелки стали буквой «Л».
То ли кончился завод,
То ли время не идёт».

''М''
«Невесёлые дела» -
Жалобно звенит пила.
«Были зубья буквой «М»,
А теперь их нет совсем!»
Ей в ответ могучий дуб
Молвит: «Не сочти, что груб,
Но к тому, что ты беззуба,
Нет сочувствия у дуба».

''Н''
Букву «Н» писал Никита,
Утром в школу торопясь.
Очень буква «Н» сердита:
«Посмотри, какая грязь!
Показать кому-то – срам!
Есть всему на свете сроки.
Не годиться по утрам
Делать ''на бегу'' уроки!».

''О''
Удивившись, буква «О»,
Рот открыла широко
И исчезла, как в провал,
Виден только губ овал.

"П"
Буквой "П" старинный стол
Ножками упёрся в пол,
Ждёт, когда придёт соседка -
Невеличка-табуретка.
Очень уж она пригожа,
Как и он, на "П" похожа.
Ощущается культура
Дорогого гарнитура.

''Р''
Тяжело быть буквой «Р» -
Не один тому пример:
Кто картавит, кто храпит,
Даже Тузик «Р-Р-Р» рычит.


Азбука ''Заключение"

От буквы "А" до буквы "Я",
Пройдя нелёгкий путь,
Познали Вы чуть-чуть себя,
И мир вокруг. Чуть-чуть.

Едва-едва, но он Вас ждёт
Сиянием небес.
Вы отправляетесь в полёт
К созвездию чудес!


Буква ''Я'' – Азбука

Буква ''Я'' – Азбука.

Буква ''Я'' горда собою,
Выпятила грудь дугою:
''Что мне прочих букв семья?
Я сама себе - семь ''Я''!
Для кого-то говорите
''Я'' последней в алфавите?
Я ж, не уронив лица,
Крикну – ''первая с конца!''

**
Словно Янус ''Я'' двулична,
Формою ассиметрична,
Ножка в пляс, рука дугой -
Слева, справа вид другой.

Справа ''Я'' строга собою,
Не взмахнёт, шутя, рукою.
И читается с лица –
Я, Я -первая с конца!

**
Папа загадал загадку:
''В алфавите по порядку
Тридцать третьей буква…
- ''Я!
Тороплюсь с ответом я.
- А последней?
- Тоже ''Я''!
Снова отвечаю я.
Буквам младшая сестра…
- В школу сын тебе пора.


Буква ''Ю'' – Азбука

К нашей крыши острию
С папой флюгер, буквой ''Ю'',
Прикрутили мы чуть свет.
Только ветра нет и нет.

Я его не тороплю,
Лишь на флюгер – ''Ю'' смотрю.

**

Встретил я во сне семью –
Мама ''Ю'' и папа ''Ю'',
Дети – пятеро ''Ютят''-
То смеются, то галдят.

А проснулся – где семья?
В доме только кот и я.


Буква ''Э'' - Азбука

Это витязь могучей рукой
Букву ''Э'' изгибает дугой.
Ещё миг – зазвенит тетива
И стрелу поглотит синева,
Глубиной бесконечных небес
Превратив букву ''Э'' в букву ''С''.

**

Отражаясь в водной глади,
Яркий месяц смеха ради
Показал себе язык –
Он у нас большой шутник.
И теперь любитель рож
Стал на букву ''Э'' похож.


Буква ''Ы'' – Азбука


Без буквы ''Ы'' не скажешь ''мы'',
Не скажешь ''сны'' или ''мечты''.
И, словно царство пустоты,
Мир языка без буквы ''Ы''.

**

Путник с посохом в руке
К тихой подошёл реке,
Сел на камень у воды,
Замер грустной буквой ''Ы''.

Отдохнул и говорит:
''Эх, учил бы алфавит,
Не ходил бы я с сумой,
Ел бы финики с хурмой''.

**

Эхо.

Эхо гулкое весны – это мы…ы,
Недосмотренные сны – это мы…ы
Робкий шорох тишины – это мы…ы,
Нежный плеск речной волны – это мы…ы,
Звук разбуженной струны – это мы…ы,
Мир, в который влюблены – это мы…ы,
Изучаем букву ''Ы'' тоже мы…ы.

**
Новогодняя азбука

С мамой ёлку до макушки
В буквы, будто бы в игрушки,
Наряжали целый год…
- Глянь! К нам Дед Мороз идёт.

У него мешок и посох,
Опыт в азбучных вопросах,
Абрисом похож на ''Ы''…
- Пап, я знаю, это ты!


William Allingham ''В снегу''

В СНЕГУ.

Когда видишь, как падает тихий, пушистый снег,
Мать – англичанка, обними своего малыша,
Согрей его лаской в безумно-жестокий век,
В котором за хрупкую жизнь не дают и гроша.
Мысли твои, словно бездомный странник,
Отправились в край снежных вершин и ущелий,
Где ищет добычу волк, смерти посланник,
Среди промозглых туманов и пыльных метелей.
О чём там задумался юный английский солдат,
Что холодно смотрит на кровью окрашенный снег?
Может о том, здоровы ли мама и брат?
Может о том, как короток жизни бег?
А может о том, для чего этот юноша жил,
Которого он, чужеземец, сегодня убил?!

In Snow

O English mother, in the ruddy glow
Hugging your baby closer when outside
You see the silent, soft, and cruel snow
Falling again, and think what ills betide
Unshelter\'d creatures,--your sad thoughts may go
Where War and Winter now, two spectre-wolves,
Hunt in the freezing vapour that involves
Those Asian peaks of ice and gulfs below.
Does this young Soldier heed the snow that fills
His mouth and open eyes? or mind, in truth,
To-night, his mother\'s parting syllables?
Ha! is\'t a red coat?--Merely blood. Keep ruth
For others; this is but an Afghan youth
Shot by the stranger on his native hills.


Буквы "Ь" и "Ъ" - Азбука

Я за стол накрытый сел,
Весь обед до крошки съел,
Потому, как натощак
Не осилить твёрдый знак.

***

За окном, гудя, метель
Укрывала снегом ель.
Я же в комнате сидел,
Сушки с пряниками ел.
Ложка в чашке - звяк да звяк.
Ой! Да это ж мягкий знак!

***

- Наша лодка дала течь.
Как её нам уберечь?
Кто поможет? Как нам быть?
Как до берега доплыть?
- Где-то должен быть черпак,
Он похож на мягкий знак.
- А на твёрдый?
- Не болтай!
Лучше побыстрей черпай!


Буква ''Щ'' – Азбука.


- Крепче вредного клеща
В букву ''Ш'' вцепился хвостик…
- Мама, это ж буква ''Щ''!
Радостно воскликнул Костик.

**
Буквой ''Ш'' был наш забор,
Но отростками плюща,
Что крадётся словно вор,
Стал похож на букву ''Щ''.

**
Буква ''Ш'', устав с дороги,
Села в кресло, свесив ноги.
Съела вкусного борща,
И… уснула буквой ''Щ''.

**
'' Я вчера поймал леща,
Показать – не хватит рук!'' -
От восторга трепеща
Всем рассказывал мой друг.

'' Да, рыбалка это ''вещь''! -
Шутим мы, собравшись вкруг -
Но, похоже, этот лещ
Съел десяток крупных щук''.

**
Ствол обвивая, к небу плющ
Ползёт, хоть рви его, хоть плющь.
Ползёт за светом и теплом
Невидимым для глаза злом.
И как бабуля говорит:
''Красив, однако, паразит''.


George Ellis ''The Twelve Months''

Двенадцать месяцев

Снежный, Тающий, Задувающий,
Дождливый, Цветущий, Отдыхающий,
Созревающий, Родящий, Опадающий,
Прохладный, Чихающий, Замерзающий.

George Ellis

The Twelve Months

Snowy, Flowy, Blowy,
Showery, Flowery, Bowery,
Hoppy, Croppy, Droppy,
Breezy, Sneezy, Freezy.


Буква ''Ш'' Азбука и не только...

Штат Невада, США.
У дороги буквой ''Ш''
Дремлет кактус-исполин,
Под шуршащий шёпот шин.

**

Трясогузки, не спеша,
Лапками писали ''Ш''
На песочке, у воды,
Оставляя в нём следы.

Сколько букв легко узнать,
Если птичек сосчитать.
Я хотел, да пёс мой Тошка
Лаем их вспугнул немножко.

**

Разудалый петушок
Лихо вспрыгнул на шесток,
Громко просится в стишок:
''Буквой ''Ш'' мой гребешок.

Посмотрите, как хорош,
Как на букву ''Ш'' похож,
Слышите, как я кричу?
Не возьмёте – улечу!''

**

- На что похож звук буквы ''Ш''? -
Спросил я сына-малыша.
Недолго думая, малыш
Ответил: 'Так шумит камыш,
Когда деревья поутру
Покорно гнутся на ветру.
Как в песне, той, что ты поёшь,
Когда домой едва бредёшь''.
-Ты как со мною говоришь?
Отца учить, негодник? Кыш!


Буква ''Ч'' - Азбука



Акробат-силач Артём,
Стул поставив буквой ''Ч'',
Балансирует на нём
С медвежонком на плече.

''Браво!'' - публика кричит,
Восхищаясь циркачом.
Медвежонок же рычит:
''Осторожно, упадём.''

**

''Чик – чирик, чирик – чик – чик!''-
Воробьи подняли крик .
'' Перепрыгнул к нам во двор
Чёрный кот через забор.
Чик – чирик, черней, чем ночь.
Улетайте, птицы, прочь!''

**

У Ирины на плече
Обезьянка - буквой ''Ч''.
'' Улыбнитесь, щёлк, готово!''-
Говорит ''фотограф'' Вова.
Обижается сестричка:
'' Где обещанная птичка?''


Жизнь – затянувшаяся пьеса

WHAT is our life? A play of passion…
Sir Walter Raleigh


Жизнь – затянувшаяся пьеса.
Нелепо, глупо, невпопад
Играем. Зрители сидят,
Смотря сквозь нас без интереса.
Какой там к чёрту интерес.
Мы повторяем чьи-то роли,
Всем надоевшие до боли…
А где-то музыка с небес
Пролилась песней журавлиной,
Шуршаньем падающих звёзд,
Мотив естественен и прост…
Но мы, с упрямостью ослиной,
Не поднимая к небу глаз,
Спешим, доигрывая роли,
В спектакле о земной юдоли,
Кто в первый, кто в последний раз.


Прокукуй ещё хоть раз

Облаками небосвод
Тяжелее во стократ.
Уходили мы в восход,
Возвращаемся в закат.

Отшумел беспечный день,
Стёрлись обувью года.
На воде длиннее тень
Ивы около пруда.

Ку, ку-ку – издалека
Эхом просится в висок.
Бог рукой часовщика
Отмеряет жизни срок.

Лично каждому из нас,
Долгий ли, короткий срок.
Прокукуй ещё хоть раз
Мне, кукушечка-дружок.


Дорога к самому себе

Мы на разных концах бесконечности,
Если у таковой есть оные.
Я пытаюсь к тебе приехать,
Да не выписаны прогонные.

В канцелярии Бога не чешутся -
У них свои заморочки.
И морзянкой поёт Вселенная,
В ней звёзды - тире да точки.

Млечным Путём рассыпались -
Поди, прочитай послания,
Но с каждой упавшей звездой,
Сокращаются расстояния.

Между двух концов бесконечности,
Где пространство связано временем,
Где наше с тобой одиночество
Стало спасительным бременем.

***

Улетая в ночь, прилетал в рассвет,
Всем хотел помочь, всё искал ответ.
Ничего не нашел, никому не помог -
Каждый сам себе и судья, и Бог.
Каждый сам себе, каждый сам себе,
Отчего же я всё спешу к тебе?

***

Дорога к самому себе
Порой почти неодолима.
Устав с самим собой в борьбе,
Самих себя проходим мимо.
Рассветом гаснет ночь в окне,
Бессонное закончив бденье.
Тень вниз сползает по стене,
Грядущий день как наважденье.
Мы снова трогаемся в путь,
Самих себя, надеясь, встретить.
И будней оседая муть,
Даёт нам шанс себя заметить.


О чём я пожалею в час ухода?

О чём я пожалею в час ухода?
Что омрачит последние мгновенья?
Тревожившая старость непогода?
Не сбывшиеся в детстве сновиденья?
Кому-то причинённая обида,
Коротким словом, брошенным небрежно?
Иль то, что я, не подавая вида,
Любил Её нелепо - безнадежно.


Буква ''Ц'' - Азбука

- Цыплёнок – малец
Начинается с ''Ц'',
А в слове птенец
Та же буква в конце…

- Да ты башковит
Я гляжу, молодец,
Учи алфавит.
Улыбнулся отец.

***

Вова с Ирой – сорванцы.
Гигиену позабыв,
С хрустом ели огурцы,
Прямо с грядки, не помыв.
- Умывальник на крыльце.
Краником похож на ''Ц''.


"Отель Калифорния" - композиция группы "Eagles" - попытка перевода

"Отель Калифорния"

Ветер волосы треплет, ночное шоссе,
Всё живое в пустыне видит сны о росе.
День выдался жарким, в голове - будто звон,
И я чувствую, как я устал, как мне нужен сон.
Отель у дороги – долгожданный приют.
Она стояла в проёме дверей, я поверил, меня здесь ждут.
Ничуть не смущаясь, встретила взгляд.
Я не мог понять, куда попал: в рай или в ад.

Ждёт нас всех отель ''Калифорния'',
Поднимись на крыльцо,
Поднимись на крыльцо,
Ей смотря в лицо.
Ждёт нас всех отель ''Калифорния'',
Круглый год открыт,
Круглый год открыт -
Всех к себе манит.

От брильянтов хмелея, гонит свой Мерседес,
А вокруг неё так много всегда весёлых повес.
Она с ними танцует, хочет любить,
Но сердце не знает, что забыть, что хранить.
Я крикнул бармену: ''Ты забыл про вино!''
Он в ответ мне: ''Так весело здесь не бывало давно!''
И вдруг стало ясно - я здесь не чужой,
Голоса, что будили в ночи, говорили со мной!

Ждёт нас всех отель ''Калифорния'',
Поднимись на крыльцо,
Поднимись на крыльцо,
Ей смотря в лицо.
Наша жизнь – отель ''Калифорния'',
Каждый миг – сюрприз,
Каждый миг – сюрприз.
Не сорваться б вниз!

Недвижимо время в мёртвых зеркалах,
А её глаза смеются: ''Победи свой страх!
Отпусти на волю, душу не скорбя,
Ты – всего лишь жалкий узник самого себя ''.
Дальше помню только тёмный коридор,
И с ночным портье за стойкой странный разговор.
Он смотрел куда-то, будто сквозь меня:
''Можно убежать отсюда, но не от себя!''


"Hotel California" lyrics by “Eagles”

On a dark desert highway, cool wind in my hair
Warm smell of colitas, rising up through the air
Up ahead in the distance, I saw shimmering light
My head grew heavy and my sight grew dim
I had to stop for the night
There she stood in the doorway;
I heard the mission bell
And I was thinking to myself,
'This could be Heaven or this could be Hell'
Then she lit up a candle and she showed me the way
There were voices down the corridor,
I thought I heard them say...

Welcome to the Hotel California
Such a lovely place (Such a lovely place)
Such a lovely face
Plenty of room at the Hotel California
Any time of year (Any time of year)
You can find it here

Her mind is Tiffany-twisted, she got the Mercedes bends
She got a lot of pretty, pretty boys she calls friends
How they dance in the courtyard, sweet summer sweat.
Some dance to remember, some dance to forget

So I called up the Captain,
'Please bring me my wine'
He said, 'We haven't had that spirit here since nineteen sixty nine'
And still those voices are calling from far away,
Wake you up in the middle of the night
Just to hear them say...

Welcome to the Hotel California
Such a lovely place (Such a lovely place)
Such a lovely face
They livin' it up at the Hotel California
What a nice surprise (what a nice surprise)
Bring your alibis

Mirrors on the ceiling,
The pink champagne on ice
And she said 'We are all just prisoners here, of our own device'
And in the master's chambers,
They gathered for the feast
They stab it with their steely knives,
But they just can't kill the beast

Last thing I remember, I was
Running for the door
I had to find the passage back
To the place I was before
'Relax,' said the night man,
'We are programmed to receive.
You can check-out any time you like,
But you can never leave!'



My little one

My little one, I want you to have sweet dreams
About blue balloons flying in peaceful skies,
About the sun dropping down shiny beams,
But you don’t sleep and I have no idea why.

My little one, please give me a few minutes of rest,
Close your beautiful eyes, I will be by your bed.
Since your mom went shopping, our house is “an empty nest”.
I feel like a helpless fish that caught in a net.

My little one, why are you crying so loud?
Please, tell me, what I didn’t do yet?
Oh, I see. I found what is wrong. I am so proud!
It is so simple: your diaper somehow got wet.


Пожилая пара в тени у бассейна

Пожилая пара в тени у бассейна.
Не по моде купальники, дряблая кожа.
Я, глядя на них украдкой, думал:
Эта пара на всех стариков похожа.

Заботливы, время над этим не властно.
- Малыш, я схожу для тебя за водой?
Она улыбнулась, морщины разгладились.
- Спасибо, сиди, я сама, дорогой.

И так это было нежно и буднично,
Что я, рядом с ними у жизни порога,
Понимая, время ко всем безжалостно,
Молил: «Боже, дай им ещё хоть немного».


Когда-то бесконечный мир

Когда-то бесконечный мир
Ужался до размера фиги.
Любимые пылятся книги,
Смешон развенчанный кумир.

Когда-то бесконечный мир…
А был ли мир наш бесконечен?
С тех пор, как он очеловечен,
Он – совокупность чёрных дыр.

В них исчезают без следа
Любовь, надежды, постоянство,
Отведенное нам пространство.
Однажды. Раз и навсегда.


Гуляет сама по себе

Гуляет сама по себе
Бездомная чёрная кошка.
Не ждёт бедолагу нигде
Сметаны манящая плошка.
Ей домом - глухие углы
В клоаках подземных артерий.
Она – порождение мглы
И диких людских суеверий.
Ей в след бросить камень – не грех,
'' Иззыди, исчадие ада!''
Ей, чёрной, не ведать утех
Кошачьего райского сада.
Вот так же порою и мы,
Судьбы принимая побои,
Живём под прикрытием тьмы,
Рождением нашим изгои.


Буква "Х" - Азбука

Филин в чаще ''УХ'' да ''УХ'' -
Время отмеряет вслух.
Две кометы - два штриха
В небе прочертили ''Х''.
Звёзд далёких меркнет свет -
Приближается рассвет.

***.

Дождик с неба льёт и льёт,
Спит в тумане самолёт,
Замер буквой ''Х'' пропеллер.
- Эх, скорее бы в полёт.

***.

Первоклассница Анжела
Букву ''Х'' в руках вертела.
И смеялась: ''Ха – Ха – Ха,
Как ни глянь - всё буква ''Х''.

Петя ей сказал тактично:
''Х'', похоже, симметрична ''.

***.

Между буквами ''Ш'' и ''Х'',
Словно ветра чуть слышный вздох,
Притаилась строчкой стиха
Фамилия ''Шляпинтох.''
(шутка)


Сегодня учим букву "Х"

Дома с сыном.

Учить с ребёнком букву ''Х''
Не просто. Легче - на галеры.
Где взять достойные примеры?
В уме - сплошная чепуха.

- ''Х'' завершает слово стих,
И предпоследней - в слове муха,
Второю буквой - в слове ухо,
А первой…
- Пап, ты что затих?

Я думал, пряча хмурый взгляд,
Как объяснить ему, родному,
Что жизнь нас учит и плохому…
''Херсон'' – промямлил невпопад.

***
В армии со старшиной.

С первым воплем петуха
Выбегаем на зарядку,
Руки, ноги - буквой ''Х'',
Все движенья - по порядку.
Старшина – усатый змей,
В клочья лёгких рвёт меха.
- Эй, салаги, веселей!
Руки, ноги - буквой ''Х.''

***
На рыбалке со снохой.

Вслед за песней петуха,
Ветер щёк раздул меха.
Не хватает лишь штриха
Для серьёзного стиха.
Над костром кипит уха,
Хорошо горит ольха,
Греет лучше, чем доха…
Плешь проела мне сноха:
Обветшала, мол, стреха,
Ох, дождёмся мы греха!
Утро. Ночь была тиха,
И рыбалка неплоха,
Слышу крики пастуха –
Все слова в них с буквы ''Х.''


Немного о фактах


Брачный разорвав контракт,
Я живу как в дивном сне.
Стал беднее - грустный факт.
Стал счастливей - факт вдвойне.

Шепчут злые языки:
"Это не конец - антракт".
Заменил в дверях замки,
Не вернёшься - это факт.

Перестал тревожить страх,
Что нарушишь мирный пакт.
Нынче, если дрожь в руках,
Лишь от водки - тоже факт.

Тёща больше не родня,
Разомкнулся наш контакт.
Нет счастливе меня!
Мелочь, а приятный факт


Бытие – череда перебежек

Бытие – череда перебежек
От воронки к воронке событий,
Под прицелом разящих насмешек.
В жизни мало надёжных укрытий
От презрительно брошенных взглядов,
От всё знающих толстокожих,
От соблазном вползающих гадов
И от истин до рвоты расхожих.


Род людской – это всего лишь глина

Род людской – это всего лишь глина
В ладонях ваятеля по имени Время.
Послушная масса в руках Властелина,
Он лепит из неё за племенем племя.
Лепит без устали, из века в век,
Решая какую-то сверхзадачу,
В которой даже Большой человек
Сам по себе ничего не значит.
Готовые творения в горниле войны
Он обжигает, придавая им прочность,
И пусть на нас ещё нет вины,
Он уже видит нашу порочность.
Недовольный собой и тем, что создал,
Бушует, превращая всё в черепки.
И каждый осколок ничтожно мал,
И мёртв без тепла творящей руки.


Я бросил, в смысле - прекратил

Я бросил, в смысле - прекратил,
С тобой неясность отношений,
Чтобы избегнуть осложнений,
Грозящих бурей обвинений,
Набравшись мужества и сил,
Убил в себе глиста сомнений.
Стёр память вещих сновидений,
Ночных, неутолённых бдений,
Больших и мелких унижений -
Через себя переступил.
И глядя на тебя с коленей,
Руки и сердца попросил.

Но с облегчением в ответ
Услышал многократно - НЕТ!


Любви мерцавший огонёк

Любви мерцавший огонёк
Со мной прощаясь, ты задула.,
Погас последний уголёк,
Глаза, как пистолета дуло,
Глядят безжалостно в упор.
Ты передёрнула затвор,
Надежды на пощаду нету,
Нелёгкий кончен разговор.
Боль и обиды, канув в лету,
Смягчат тяжёлый приговор,
Когда нас памяти укор
Однажды призовёт к ответу.


Буква "Ф" - азбука

Самовар Фырчит трубой,
Словно раздражённый лев,
А похож он, мальчик мой,
Формою на букву «Ф».

***

К облакам воздушный шарик,
Будто маленький «фонарик»,
Яркой буквой «Ф» летит,
А под ним шнурок висит.

***

Буква «Ф» напоминает
То, о чём любой мечтает –
Вкусный, сладкий леденец.
Даже Петя сорванец
Хочет «Азбуку» учить,
Чтоб конфетку получить.


Тётка Фёкла буквой ''Ф''...

Тётка Фёкла буквой ''Ф''
Руки уперев в бока :
''Превратил квартиру в хлев!'' –
Упрекала мужика .
Горным эхом тот упрёк
По подъезду рокотал,
Словно бушевал поток,
Ущемлённый между скал.
''Федор, ты же инженер,
Седина уже в виски,
А, как юный пионер,
Разбросал везде носки.
За комодом - восемь пар,
Под диваном, под столом...''
Разошлась, в глазах пожар,
Из ушей - аж дым столбом.
Дядя Федя – тихий муж,
Сгорбившись под грузом слов,
Всё же шепчет: ''Что за чушь?
Хлев - не место для носков.''


Спасибо, мама



Пять долгих лет душа сочится болью,
Хоть я и знаю, ты, как прежде, с нами.
Я помню как горчили щёки солью,
Когда я в спешке трогал их губами.
Я ощущаю рук твоих касанье,
Средь бесконечной суеты и гама
Пять долгих лет со мной твоё молчанье,
И я шепчу: «За всё спасибо, мама».


Something breaks down in the clock

Something breaks down in the clock.
It seems the time doesn’t move at all.
My heart is turned in to a painful rock.
My wife’s face is white as a wall.

Our little daughter is in a surgery room,
It’s not a clock – our lives don’t move,
We don’t see how outside summer blooms
I feel how the tear cuts on my cheek a deep groove.

We are sure, that everything will be fine,
We just don’t have another choice.
I am screaming inside: ‘’God, please, save the daughter of mine’’
And I hear the same being asked by my wife’s voice.


Пародия на стиховорение Ирины Свечниковой ''Романс"( дружеская)

Ирина Свечникова

Романс.

Мы в радужных очках
увидели друг друга.
Прищурилась любовь,
и забурлила страсть.
И мне казалось – «ах»,
и ты сказал: подруга!
Ну, как же было вновь
в объятья не упасть?

Нам было хорошо,
как детям возле мамки.
Любовь всегда права,
и под ее пятой,
нам осень капюшон
надела наизнанку,
чтоб бурая листва
казалась золотой.

***

Строительный романс.

Мы в сварочных щитках
На стройке повстречались.
Любовь росла, как дом -
За этажом этаж.
И Вы сказали «Ах,
Зачем же Вы сорвались?
Я не успела Вас
Запечатлеть в стихах»

Я падал широко
Расправив крылья-руки.
Покуда время есть,
Я Вас не тороплю.
Но где-то высоко
Витает тень разлуки...
Ещё два этажа,
Что-бы сказать лю...


Мы, вырвав из себя ...

Мы, вырвав из себя себя,
Став невесомыми и злыми,
Летим над муками земными,
О возвращеньи не моля.

Мы, вырвав из себя себя,
Самим себе вдруг став чужими,
Летим над прежде дорогими,
Их не жалея, не любя.

Мы, вырвав из себя себя,
И осознав всю боль утраты,
В которой сами виноваты,
Летим, страдая и скорбя.


Мы, вырвав из себя себя,
Летим... Легки, но не крылаты...


''Молчи!'' – шепчу я сам себе

''Молчи!'' – шепчу я сам себе, -
С судьбою спор – пустое дело.
Ей не понять, что наболело,
Её не одолеть в борьбе.
Ей всё равно, что ты был прав
И что она несправедлива.
Судьба, как женщина, игрива,
Но показать стремится нрав.
Словесный остуди свой зуд,
Улыбки натяни гримасу,
Встань вслед за остальными в кассу,
А там глядишь – и подадут.


Плакучих ив чарует обнаженность

Плакучих ив чарует обнаженность,
Ночей осенних дольше длятся сны,
Уже зимы маячит обречённость,
Глаза озёр бездонны и грустны.
Деревьев многоцветье у дороги,
Травы пожухлой вытертый ковёр.
И облака, как горные отроги,
Подпёрли неба голубой шатёр.


Дуэт

Побудь, пожалуйста, со мной -
Мы так давно не говорили
И в бесконечной суете
О чём-то важном позабыли.
Забыли, как блестят глаза,
Как греет душу рук тепло,
Забыли, сколько лет мы вместе,
Что повстречаться повезло.

Нам повeзло, любимый мой,
Не только тем, что повстречались.
Важнее то, что бездну лет
С тобой почти не разлучались.
Я счастлива, что ты со мной,
Что, засыпая, обнимаешь,
А то, что мало говорю –
Меня без слов ты понимаешь.

А помнишь, как мы рядом шли
Весной едва ожившим лугом?
И каждый день приходит вновь
К нам испытание друг другом.
Давай же молча посидим,
Друг друга обласкаем взглядом,
Давай судьбу благословим
За то, что мы с тобою рядом.

Побудь, пожалуйста, со мной...


Я с папой букву ''У'' учил...

Папа загадал загадку
(он их очень много знает):
'' Буква «У» напоминает
Что?''
''Воронку и рогатку!''-
Весело спешу с ответом,-
''Помнишь, дедушка Антон
Сквозь воронку прошлым летом
Лил в бутылки самогон!''

''Ароматный, первосортный'' –
Нежно дедушка шептал.
И, как рыцарь благородный,
Всех соседей угощал.

Папа покосился глазом,
Вежливо дыхнул в сторонку:
''За рогатку – был наказан,
Накажу и за воронку!''


Буква "У" -азбука

Утконос спросил утёнка:
«Это «У» или воронка?
Сквозь воронку воду льют...
Ты куда?»
« Учиться в пруд!
Там утятам целый день
Букву «У» учить не лень.
И поэтому в пруду
Сто утят на букву «У»»

***

Утром утки загалдели:
«Где утята? Улетели?
Убежали? Что за шутки!»
« Здесь мы, в луже, мамы-утки!»


Иронический сонет

Я пытаюсь тебя развлечь
И болтаю,болтаю,болтаю...
Хотя глупость свою, понимаю,
В умность слов мне, увы, не облечь.
Ты внимательно слушаешь бред,
Что твержу я в безумном угаре.
Я, похоже, сегодня в ударе,
Я созрел для любовных побед...
И оглохшей кукушкой в лесу:
«Я люблю, я люблю...»- повторяю.
Ты устала, я всё понимаю.
О, Гоподи! Что я несу...

Но едва я замолк, ты сказала:
«Повторяй, я ничуть не устала».


Поэта грустные глаза

Поэта грустные глаза
На мир взирают с сожалением,
На мир, где места нет сомнениям,
Где все - единогласно ''за''.

На мир, где смазаны оттенки,
Где всё заполнил серый цвет,
Где вера в то, что будет свет,
Кончалась выстрелом у стенки.

На мир, в котором пустотой
Заполнились людские души,
Где все, закрыв глаза и уши,
Жизнь называли суетой.

На мир, в котором детский плач,
Для большинства - ''такая малость''.
Мир, где обычною считалась
Профессия в тюрьме – палач.

На мир, в котором даже смех
Горчил невольными слезами,
Где небо, взбухнув облаками,
Давило, словно смертный грех.

Поэта грустные глаза
Через года глядят с портрета,
Как-будто ждут от нас ответа:
Вы – ''против'', или тоже ''за''?


Позвольте, а разве мы с Вами знакомы?

«Позвольте, а разве мы с Вами знакомы?» -
Спросили друг друга знакомые гномы.
«Конечно знакомы, подумайте сами,
Ведь мы же когда-то дружили домами!»

«Стареем, однако» - смущаются гномы,
Того, что забыли что были знакомы.
Вот так же частенько бывает и с нами,
Когда забываем, что дружим домами.

Давайте же будем, как мудрые гномы,
С забытыми нами, как прежде знакомы.
Давайте как прежде встречаться домами,
Себе не ища оправданий годами.


Когда устанешь от моей любви

Когда устанешь от моей любви,
Ты намекни, и я навек исчезну.
Вот только нежных слов не говори -
Так проще сделать шаг в забвенья бездну.
Да, лучше так, чем, веря в чудеса,
Обманывать себя и тех кто рядом.
К нам благосконны были небеса,
Я, в них взглянув остекленевшим взглядом,
Скажу спасибо за короткий миг
Любви, что нас мечтою укачала,
И, жизнь перечеркнув как черновик,
В который раз начну eё сначала.


Разговор с птенцом

Карниз под моим окном
Птицы обжили гнездом,
Высидели птенца –
Желторотого сорванца.

Мне так забавно смотреть,
Как хочет птенец взлететь,
Рвануться вверх или вниз,
Да страшно покинуть карниз.

Вот он и стучит в стекло:
''Смотри, как мне повезло.
Я скоро буду летать!
Тебе меня не догнать!''

Я улыбаюсь: ''Глупыш,
Забавный птичий малыш.
Куда ты, милый, спешишь?
Время придёт – полетишь''.

Вот так мы с ним говорим -
Станем старше и полетим:
Он вверх, покинув карниз...
Я же, похоже, вниз.

Мне в небесах не парить,
Давай же просто дружить,
Возвращайся домой через год,
Птенцами продолжи род.


Быть вместе.

Быть вместе -
Не значит не быть одиноким,
Безумно чужим, бесконечно далеким.
Быть вместе -
Всего лишь быть рядом в пространстве,
Привычка погрязших в своём постоянстве.
Быть вместе -
Основа бездушной толпы,
В которой молчащие рядом слепы.
Быть вместе -
Начертано всем нам судьбой…
А так бы хотелось остаться собой.


Evaluation time

I think it is evaluation time of my life,
To find what I did right, what I did wrong,
To make sure I already told my wife
That I am so happy to be with her all along.

I have to go to see my very old friend
To ask his forgiveness for bringing him pains
And I must do it before the end
When blood ceases flowing in my veins.

I have to water the tree in front of my house
That I planted myself just a year ago.
I have to set up a trap for annoying mice
That I promised my daughter I would do so.

I am planning to do one more little thing
That I put for years on the shelf.
If there is a chance to do it before my clock starts to ring,
I need to find peace between me and myself.


Буква "Т"

Буква "Т" как молоток
Норовит забить гвоздок.
Тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук,
Раздаётся эхом стук.

Мама спрашивает: "Тёма,
Ты стучишь так громко дома?"
"Мама, я же не стучу.
Я так букву "Т" учу!"

***
Скороговорка

Тридцать три учёных гнома
Тридцать три тяжёлых тома
Тихой тайною тропой
Торопясь несли домой.

Что бы там без баловства
С буквой "Т" учить слова.


Ты вошла...

Ты вошла в мой покой
Беспокойною тенью,
Золотистой листвой,
Веком, равным мгновенью.
Сном, похожим на бред,
Бредом, ставшим реалью,
Тайной прожитых лет,
Непокорною далью.
Миром, полным чудес,
Слух ласкающим смехом,
Красотою небес,
Убегающим эхом.
Губ манящим теплом,
Гибко гнущимся станом,
Неприемлимым злом,
Позабытым обманом.
В ночь летящей звездой,
Удивлённою бровью,
Ты вошла в мой покой
Многоликой любовью.


Забудь её.

- Забудь её, к чему травить
себя напрасною тоскою?
Ушедшего не оживить,
как не смахнуть морщин рукою
с лица, что улыбаясь криво,
глядит зеркальным отраженьем:
то безразлично, то глумливо,
то с мимолётным сожаленьем...

- Ну да! Конечно же забыть!
На жизнь растянутая драма
смешна. А лучше разлюбить...
Вот только как? Ответь мне, мама.


Романс



Рояль пока ещё молчит –
Тобою не разбужен.
Забыт холодный зимний день,
Забыт горячий ужин.
Есть только та, с кем много лет
Ты делишь кров и ложе,
Которой в целом мире нет
Прекрасней и дороже.

Рояль пока ещё молчит –
Ты разминаешь руки.
Ещё мгновение - и мир
Заполнят сердца звуки.
Ты будешь, думая о ней,
Касаться нежно клавиш.
Не пальцами, своей душой
Звучать рояль заставишь.

Играя о своей любви,
Возможно не заметишь,
Как на вопрос в её глазах
Ты музыкой ответишь.
Как, подойдя к тебе, она
Коснётся плеч руками.
Ты музыкой сказал ей то,
Что не сумел словами.


буква "с"

Вечером светил с небес
Яркий месяц буквой "с",
А с утра он в дымке зыбкой
Грустною исчез улыбкой.

***
Считалочка

Сыплет соль в салат солонка.
Смотрит сумрачно сова.
Старый слон спит "сном слонёнка".
Сосчитай-ка с "С" слова.

***
Дождь прошёл и в синь небес
Радуги цветное "С"
Круто выгнулось спиной
И сияет надо мной!


Иду по лезвию судьбы.

Иду по лезвию судьбы.

От наших бесконечных ссор
Устал. В себя уставив взгляд,
Читаю страшный приговор
Себе, который год подряд.
Надежды на пощаду нет,
Как от порезов боль от слов,
Погас свечой мерцавший свет
В тоннеле. Я давно готов.
Иду по лезвию судьбы
К концу, наощупь, наугад,
Под улюлюканье толпы,
Не зная, в чём я виноват.


Нечёткий век

Нечёткий век,
Невнятный день,
Дрожанье век,
Разлуки тень.
Слезы подтёк,
Бездонность глаз,
Чувств уголёк
Почти погас.
Мы у черты,
Остался шаг,
Страх пустоты,
Безличья мрак.
Касанье рук,
Тепло сердец,
Скажи хоть звук
Ты наконец!


Пустота

Страшнее смерти – пустота,
В которой ничего не будет:
Ни жизни с чистого листа,
Ни тех, кто эту жизнь осудит.
Ни тех, кто нас за всё простил,
Ни тех, кто проклял нас когда-то,
Ни той, которую любил,
К которой нет уже возврата.
Страшнее смерти - пустота,
Как самого себя утрата...


Шумевший ночью дождь, утих.

Шумевший ночью дождь, утих.
У гoризонта - неба просинь,
Листвою ветер пишет стих
О том, как в мир приходит осень.
Луж не просохшее стекло,
Трава блестит прохладной влагой,
И птицы в дальнее тепло
Спешат крикливою ватагой
Как дети, счастливы, легки,
В края, где бесконечность лета
Не знает ледяной тоски,
Где много зелени и света.
Пусть мне за ними не поспеть,
Пусть им крылом подать до звезд.
Им навсегда не улететь
От здешних, опустевших гнёзд.


К рассвету всё тревожней сон

К рассвету всё тревожней сон,
Как будто чаще рвётся нить,
Как будто тихий дальний звон
Пытается меня будить.

В рассветной дымке тает ночь,
Рыжеет солнцем край земли,
А тени так спешили прочь,
Но не успели, не смогли.

И бродят тени меж людей,
Сны не успевших досмотреть,
И непонятно что трудней –
Проснуться или умереть.

Они растут из наших ног,
Их, невесомых, тяжек груз.
Ах, если бы всесильный Бог
Избавил нас от этих уз.

Забвением окутал день,
Стёр беспокойной ночи зов
И отпустил на волю тень
Из недосмотренных мной снов.

Я стал бы легче облаков,
Что, тая, уплывают вдаль
Туда, где нету сна оков,
Где ночь прозрачна как хрусталь.


Родится стих из хрупких снов

Родится стих из хрупких снов,
Из памяти, что тает тенью,
Из века, равного мгновенью,
Из музыки твоих шагов.

Родится стих из ничего,
Из пульса, что тревожно бьётся,
Из эха, что не отзовётся
В глубинах сердца твоего.

Родится стих из пенья птиц,
Из шелеста ночного моря,
Из радости, тоски и горя,
Из трепета твоих ресниц.

Родится стих, родится стих…
Из нашей жизни, нашей смерти,
Из наших будней круговерти
Родился. Вздрогнул и… затих.


"Бессмертные", Исаак Розенберг


Бессмертные

Я убил их, но они не умерли.
Да, каждый день и каждую ночь
Они рядом со мной, они во мне,
Не дают забыться, не уходят прочь.

Я превратился в сплошную боль,
Их кровь запеклась на моих руках.
Всё безнадёжно. Они проросли во мне
Жестокими розами в острых шипах.

Я снова и снова убиваю их.
Кровавого безумия изнуряет сладость.
Розы шипами в клочья рвут плоть,
Только Дьяволу смерть приносит радость.

Я узнал: Дьявол не в женских улыбках,
Не в хмельных пирах – это всё ложь.
Я его называл Сатана, Велзевул.
Теперь называю – грязная вошь.


The Immortals, by Isaac Rosenberg

I killed them, but they would not die.
Yea! all the day and all the night
For them I could not rest or sleep,
Nor guard from them nor hide in flight.

Then in my agony I turned
And made my hands red in their gore.
In vain - for faster than I slew
They rose more cruel than before.

I killed and killed with slaughter mad;
I killed till all my strength was gone.
And still they rose to torture me,
For Devils only die in fun.

I used to think the Devil hid
In women’s smiles and wine’s carouse.
I called him Satan, Balzebub.
But now I call him, dirty louse.


Окончание второго года, Артур Грэм Вэст



Меня спрашивают, читал ли я
Как газеты бранят Ютландскую битву
В Северном море,
И большое наступление русских войск
За этой битвою вскоре.
''История решается в эти дни, а потери –
Во вселенском споре.
Оправданы достижением высшей цели
Как и горе''.
Но не для того,
Кто пал ниц в Раю, потупив глаза
Пред Господним троном,
Кто верно служил Ему, подчиняясь
Его законам,
Чья вера заплатой была на лохмотьях
Нашего мира,
Который славил Его, шёл Его путём
К призрачному совершенству
Средь кровавого пира.
Но когда он, раздавленный горем,большим чем вера,
Застывший в поклоне,
Поднял испуганное лицо и не увидел
Его на троне...
Пустота. Он отвернувшись, как пьяный,
Побрёл по дороге,
Не смея поверить, что разуверился
В Боге.


The End of the Second Year by Arthur Graeme West

One writes to ask me if I’ve read
Of “the Jutland battle,” of “the great advance
Made by the Russians,” chiding — “History
Is being made these days, these are the things
That are worth while.”
These!
Not to one who’s lain
In Heaven before God’s throne with eyes abased,
Worshipping Him, in many forms of Good,
That sate thereon; turning this patchwork world
Wholly to glorify Him, point His plan
Toward some supreme perfection, dimly visioned
By loving faith: not these to him, when, stressed
By some soul-dizzying woe beyond his trust,
He lifts his startled face, and finds the Throne
Empty, turns away, too drunk with Truth
To mind his shame, or feel the loss of God.


Джулиан Грэнфелл "В сражении"

Обнаженность земли тепла весной
Ласково льющимся солнечным светом,
Цветением яблонь, зелёной травой,
Ветром, проснувшимся вместе с рассветом.
Жизнь так многоцветна,теплА и светлА,
Что за неё не грех и сразится.
Тот мёртв, кто покорен безумию зла,
Кто умер сражаясь, вновь возродится.

Солнце бойцу дарует тепло,
Жизнь дарует земля в весеннем цвету,
Ветер, тугое подставив крыло,
Дарует ногам бойца быстроту.
Пусть война – нелёгкое ремесло,
Сладкий отдых чувствам даёт полноту.

Он, хлебнувший тягот войны через край,
Робко ступает на Млечный путь -
Звёздную дорогу в желанный Рай,
Где сможет к погибшим друзьям примкнуть.

Качая кронами, лес шелестит.
Ему в нём каждое дерево – друг,
Нежный ветер с приветом спешит
За холмы, за цветами оживший луг.

Быстрый сокол крылом режет день,
Сова уханьем будит ночь.
Они словно просят: «Будь как кремень,
Будь пронзителен, быстр, сомнения прочь.»

Чёрный дрозд негромко поёт: «Брат, брат,
Если жизнь кончается с этой песней,
Пропой её так, чтобы глянув назад,
Ничего не услышать её чудесней.»

В час, когда Он всё подвергнет сомнениям,
Под звёздных небес бронзовым взглядом,
Лошади научат его терпению.
Они в сражениях были с ним рядом.

А когда мир взорвётся новой войной
И всё остальное станет неважным,
Радость схвавтки за горло, схватив рукой,
Его сделает снова слепым и отважным.

И сквозь схватки восторг и слепоту,
Когда дрожь азарта уже не унять,
Он поверит: снарядам, что рвут красоту,
Ни свинцом, ни железом его не достать.

Бой вспышками молний уходит прочь.
В воздухе – стонов предсмертные звуки.
И прохладой погибших укроет ночь,
И живым день подставит крепкие руки.



Into battle by Julian Grenfell

THE NAKED earth is warm with Spring,
And with green grass and bursting trees
Leans to the sun’s gaze glorying,
And quivers in the sunny breeze;
And Life is Colour and Warmth and Light,
And a striving evermore for these;
And he is dead who will not fight;
And who dies fighting has increase.

The fighting man shall from the sun
Take warmth, and life from the glowing earth;
Speed with the light-foot winds to run,
And with the trees to newer birth;
And find, when fighting shall be done,
Great rest, and fullness after dearth.

All the bright company of Heaven
Hold him in their high comradeship,
The Dog-Star, and the Sisters Seven,
Orion’s Belt and sworded hip.

The woodland trees that stand together,
They stand to him each one a friend;
They gently speak in the windy weather;
They guide to valley and ridges’ end.

The kestrel hovering by day,
And the little owls that call by night,
Bid him be swift and keen as they,
As keen of ear, as swift of sight.

The blackbird sings to him, “Brother, brother,
If this be the last song you shall sing,
Sing well, for you may not sing another;
Brother, sing.”

In dreary, doubtful, waiting hours,
Before the brazen frenzy starts,
The horses show him nobler powers;
O patient eyes, courageous hearts!

And when the burning moment breaks,
And all things else are out of mind,
And only Joy-of-Battle takes
Him by the throat, and makes him blind,

Through joy and blindness he shall know,
Not caring much to know, that still
Nor lead nor steel shall reach him, so
That it be not the Destined Will.

The thundering line of battle stands,
And in the air Death moans and sings;
But Day shall clasp him with strong hands,
And Night shall fold him in soft wings.




Алан Сигер "Свидание со смертью"


Моё свидание со смертью
У жизни недолгой предела,
Когда назад пpилетела
Весна, шелестящая тенью.
У меня свидание со смертью,
Когда тянется мир к цветенью.

Может быть, взяв меня за руку,
Смерть в страны своей чёрную скуку
Уведёт, оборвав дыхание.
А может быть, жизнь круговертью
Моё свидание со смертью
Отложит,продлив пребывание
На земле, изрытой войною
И идущей по ней весною.

Видит Бог, мир, сочащийся кровью,
Предпочёл бы шёлк мягкой постели.
До краёв наполняясь любовью,
Два дыхания в одном дыхании
И два сердца в одном ощутив,
Но моё со смертью свидание...
В ночи, озарённой пожаром,
В весне с любовным угаром,
Данных клятв ясней понимание.
Я прийду на это свидание.

I Have a Rendezvous with Death

by Alan Seeger (1888 – 1916)

I have a rendezvous with Death
At some disputed barricade,
When Spring comes back with rustling shade
And apple-blossoms fill the air –
I have a rendezvous with Death
When Spring brings back blue days and fair.

It may be he shall take my hand
And lead me into his dark land
And close my eyes and quench my breath –
It may be I shall pass him still.
I have a rendezvous with Death
On some scarred slope of battered hill,
When Spring comes round again this year
And the first meadow-flowers appear.

God knows 'twere better to be deep
Pillowed in silk and scented down,
Where love throbs out in blissful sleep,
Pulse nigh to pulse, and breath to breath,
Where hushed awakenings are dear...
But I've a rendezvous with Death
At midnight in some flaming town,
When Spring trips north again this year,
And I to my pledged word am true,
I shall not fail that rendezvous.


Возвращаясь, мы слышали жаворонков. Исак Розенберг


Sombre the night is.
And though we have our lives, we know
What sinister threat lurks there.

Dragging these anguished limbs, we only know
This poison-blasted track opens on our camp-
On a little safe sleep.

But hark! joy-joy-strange joy.
Lo! heights of night ringing with unseen larks
Music showering on our upturned list'ning faces.

Death could drop from the dark
As easily as song-
But song only dropped,
Like a blind man's dreams on the sand
By dangerous tides,
Like a girl's dark hair for she dreams no ruin lies there,
Or her kisses where a serpent hides.


Ночь темна,
Но покуда мы живы, мы знаем
Какая угроза в ней таится.

Еле двигая разбитыми суставами,
Тащимся по изувеченной дороге в лагерь,
Надеясь коротким сном забыться.

Чу! Радость! Радость! Нежданная радость!
Слышите? Невидимые жаворонки поют в вышине.
Их песня льётся на наши запрокинутые лица.

Смерть также просто, как и эта песня,
Может из темноты пролиться.
Но пока льётся песня, она так красива!
Мы замерли, словно слепые уснули на песке.
Не догадываясь о начале прилива.
Ночь черна, как волосы девушек о которых тоскуем.
А где-то смерть притаилась змеёй с отравленным поцелуем.


Миллионы мертвецов. (Чарлз Хамилтон Сорлей)

Charles Hamilton Sorley

When You See Millions of the Mouthless Dead

When you see millions of the mouthless dead
Across your dreams in pale battalions go,
Say not soft things as other men have said,
That you'll remember. For you need not so.
Give them not praise. For, deaf, how should they know
It is not curses heaped on each gashed head?
Nor tears. Their blind eyes see not your tears flow.
Nor honour. It is easy to be dead.
Say only this, "They are dead." Then add thereto,
"Yet many a better one has died before."
Then, scanning all the o'ercrowded mass, should you
Perceive one face that you loved heretofore,
It is a spook. None wears the face you knew.
Great death has made all his for evermore.



Когда видишь миллионы немых мертвецов
Батальонами шагающих в нечётких снах,
Не повторяй другими затёртых слов
О том, что они будут жить в веках.
Они не услышат. Им в шелесте слов
Не отличить похвалы от проклятий.
Не плачь, слепы глаза мертвецов.
Что им теперь до славы объятий?
Они, шагнув за жизни черту,
Мертвы, как и те, кто погиб до них.
Попробуй родного лица теплоту
Ощутить среди призрачных лиц других.
Не сможешь. Они глядят в пустоту,
Непроглядную для живых.


Dulce Et Decorum Est (by Wilfred Owen)

Dulce Et Decorum Est

Bent double, like old beggars under sacks,
Knock-kneed, coughing like hags, we cursed through sludge,
Till on the haunting flares we turned our backs
And towards our distant rest began to trudge.
Men marched asleep. Many had lost their boots
But limped on, blood-shod. All went lame; all blind;
Drunk with fatigue; deaf even to the hoots
Of disappointed shells that dropped behind.

GAS! Gas! Quick, boys!-- An ecstasy of fumbling,
Fitting the clumsy helmets just in time;
But someone still was yelling out and stumbling
And floundering like a man in fire or lime.--
Dim, through the misty panes and thick green light
As under a green sea, I saw him drowning.

In all my dreams, before my helpless sight,
He plunges at me, guttering, choking, drowning.

If in some smothering dreams you too could pace
Behind the wagon that we flung him in,
And watch the white eyes writhing in his face,
His hanging face, like a devil's sick of sin;
If you could hear, at every jolt, the blood
Come gargling from the froth-corrupted lungs,
Obscene as cancer, bitter as the cud
Of vile, incurable sores on innocent tongues,--
My friend, you would not tell with such high zest
To children ardent for some desperate glory,
The old Lie: Dulce et decorum est
Pro patria mori.

* * *

Как просящие милостыню, сгибаемся вдвое,
Ведьмой Смертью обречены брести сквозь грязь,
Туда, где отдых ждёт на постое,
Сними с нас проклятие, старая мразь.
Мы движемся медленно, будто во сне;
Многие без обуви, ноги в ранах;
Мы пьяны усталостью, глухи ко всему, что Вне,
Забыты мечты о прекрасных странах.
''Газы! Газы! Парни, давай быстрей!'' –
Как в экстазе натягиваем неуклюжие маски.
Тот, кто не успел, кричит, но уже слабей,
Чем кричал вначале...Похоже идёт к развязке.
Запотевшие стёкла, плотный зелёный туман;
Мы как-будто тонем в вязком зелёном море.

В моих снах, похожих на страшный обман,
На губах его пена в последнем со смертью споре.

Если бы ты, как и я, в удушливых снах,
Идя за телегой, куда мы его положили,
Мог увидеть безумную боль в побелевших глазах,
Тех, что недавно ещё улыбаться любили.
Если бы ты мог услышать как булькает кровь
В порванных лёгких, то выйдя во фраке к обеду,
Ещё раз подумал, прежде чем с пафосом вновь
Наивную юность звать умирать за победу.
И если рассказ мой вызвал печаль во взоре,
Не повторяй ещё раз старую ложь:
“Dulce et decorum est рro patria mori.”


Роберт Браунинг "Миг"

Now
***
Out of your whole life give but a moment!
All of your life that has gone before,
All to come after it, -- so you ignore,
So you make perfect the present, condense,
In a rapture of rage, for perfection's endowment,
Thought and feeling and soul and sense,
Merged in a moment which gives me at last
You around me for once, you beneath me, above me --
Me, sure that, despite of time future, time past,
This tick of life-time's one moment you love me!
How long such suspension may linger? Ah, Sweet,
The moment eternal -- just that and no more --
When ecstasy's utmost we clutch at the core,
While cheeks burn, arms open, eyes shut, and lips meet!
**********************************************
Миг.
***
Всю свою жизнь отдай ради единого мига!
Всё, что случилось до,
Что будет потом – забудь.
Пусть наши души наполнят жизни смысл и интрига,
Как воздухом наполняется
Робостью сжатая грудь.
Пусть временем будет сжат этот миг до предела:
В нём ты рядом со мной,
Ты вокруг меня , ты во мне.
В нём есть и экстаз, и боль, и до разума нету дела,
В нём восхищенье и гнев
Полыхают в едином огне.
В этот миг, трепеща от любви, находит объятия тело.
В этот миг сливаются губы в поцелуй наяву и во сне.


Break of Day in the Trenches (by Isaac Rosenberg)

Break of Day in the Trenches
***********************
The darkness crumbles away
It is the same old druid Time as ever,
Only a live thing leaps my hand,
A queer sardonic rat,
As I pull the parapet's poppy
To stick behind my ear.
Droll rat, they would shoot you if they knew
Your cosmopolitan sympathies,
Now you have touched this English hand
You will do the same to a German
Soon, no doubt, if it be your pleasure
To cross the sleeping green between.
It seems you inwardly grin as you pass
Strong eyes, fine limbs, haughty athletes,
Less chanced than you for life,
Bonds to the whims of murder,
Sprawled in the bowels of the earth,
The torn fields of France.
What do you see in our eyes
At the shrieking iron and flame
Hurled through still heavens?
What quaver -what heart aghast?
Poppies whose roots are in men's veins
Drop, and are ever dropping;
But mine in my ear is safe,
Just a little white with the dust.

* * *

Как ушли навсегда времена друидов,
Ночь уходит в рассвет тревожно-глухо.
Я протянул руку к маковому цветку на бруствере,
Чтобы сорвав, засунуть его за ухо.
Руки, словно поцелуем, коснулась крыса.
Вздрогнул. Почудилось – я у смерти в объятиях.
Смешная крыса, они бы и тебя убили,
Узнав о твоих космополитичных симпатиях.
Сейчас ты касаешься руки англичанина,
Но перебежав безмятежно уснувший луг,
Ты с таким же удовольствием сможешь коснуться
Неподвижно – мёртвых немецких рук.
Ты, наверняка, злорадно смеёшься внутри,
Касаясь останков прекрасных некогда тел.
У них шансов выжить было меньше, чем у тебя.
Под взорванным небом мало кто уцелел.
Как же причудливо разбросаны наши тела
На французских, изрытых войной, полях.
И уже не спрятать бесконечый предсмертный ужас
В наших мёртвых, широко открытых глазах.
Маки увяли, корнями напившись крови,
И склонившисьскорбят по тем, кого здесь убили;
Только цветок, что у меня за ухом,
По-прежнему жив, лишь слегка поседел от пыли.