На печке сидели

Когда вдруг накатит,
и стены пойдут ходуном,
и всадники в тёмном саду соберутся,
придумаю дождь, беспокойное море и дом,
промокшее платье
и камешки в бутсах.

Придумаю печку
огромную, как пароход,
где в дальней, ничем неприметной, каюте
мой прадед
наган именной в углубленье кладёт –
весь век человечий
в отдельной минуте.

... На палубе слухи,
а на Комиссаровской – снег.
Задрав кулачки, спит его милый мальчик.
И дважды умерший, он смотрит на чудо в окне –
товарищи, Блюхер
о смерти не плачет!

«Зима в Петрограде,
und was wird da kunftig erst sein?»
А печка плывёт пятьдесят лет и больше
по синему времени – «Schlafe, mein Prinzchen, schlaf ein» –
вздыхая о саде
и платье в горошек.

– А если услышат?..
Ах, Вася!
Там Яков пришёл,
им дали квартиру в четвёртом, ты помнишь?
– Забудешь такого! Урал не позволит. Орёл!
А здесь писаришек
полно в обороне.

– Здравия желаю, товарищ комкор!
– Здравствуй, Яков!
Наган сохранил? И здорова ли Вера?
– Всегда при себе! Спит жена, а на улице слякоть.
Но есть разговор:
следили от сквера.

На печке сидели ...
Огни помешать кочергой,
сквозь них дотянувшись до наледи тонкой,
до жизни и смерти какой-то другой,
где пахнут шинели
макушкой ребёнка.

Лежать на диване,
колени поджать к животу,
под «Wer ist begluckter als du?» засыпая,
под волны, где «Nichts als Vergnugen und Ruh»,
и дышит в динамик
звезда над сараем.

2021

...до жизни и смерти какой-то другой,
где пахнут шинели
макушкой ребёнка.
!

Спасибо, Нина Ефимовна!