"Выжил, потому что притворился..."

Дата: 24-05-2019 | 19:37:50

* * *

Выжил, потому что притворился 
незаметным, ускользнул в науку, 
скучную, как черствый бутерброд, 
спрятался, пустился в переводы 
с языков густых и шелестящих, 
выдолбил нору, сидел в норе. 
Палачи его и проглядели, 
заняты врагами-крикунами, 
а потом – друзьями-крикунами, 
а потом – врагами-молчунами, 
а потом – что повелят сыскать 
в сумрачном безмолвье, то и сыщут. 
В общем, рассчитались по порядку – 
и ему не выпало водить. 
А стихи – стихи писались втайне 
в хмурый стол, в отдельный дальний ящик – 
до таких немыслимых времен, 
где уже что вечность, что помойка, 
что триумф, что полное забвенье – 
толком невозможно разобрать. 
И стихи, тяжелые, как слитки, 
ровные, как зубы у красотки, 
зрелые, как в колосе зерно, 
отдыхали драгоценной грудой, 
вспыхивали, наливались соком 
в самом дальнем ящике стола. 

По эпохе шли то рябь, то волны, 
ветры то зверели, то слабели, 
норд порой переходил в норд-вест, 
гимнастерки уступали место 
серым полуформенным костюмам – 
палачи меняли гардероб, 
но пустые круглые глазницы, 
точно пулеметные стволы, 
шарили, высматривали, брали 
то на карандаш, то на прицел. 
Он хрустел соломкой перевода, 
был добротен, честен, в меру грустен, 
подставлял товарищам крыло: 
помогал, подкармливал где можно – 
скажем, Липкин, Петровых, Тарковский 
вспоминали с теплотой о нем. 
А стихи копились, крепли, прели, 
колотились в ящиковы стенки, 
словно пепел Клааса; но нет – 
времена для них не наступали. 
И тогда он как-то взял да умер, 
не дождавшись правильных времен. 

А эпоха двигалась куда-то: 
палачи сменялись палачами, 
лейтенанты выбились в майоры, 
маршалы пошли ко всем чертям. 
И когда внезапно потеплело, 
прояснилось, кое-где взошло, 
выказав намеки на цветенье, 
кто-то из друзей подумал: время! – 
и достал из ящика стихи. 
А стихи, тяжелые, как слитки, 
ровные, как зубы у красотки, 
зрелые, как в колосе зерно, – 
вот они лежат, подслеповато 
щурятся от непривычки к свету 
и не понимают, как им быть. 
Вот на них глядит один редактор, 
вот на них глядит второй редактор, 
цокают, качают головой. 
Говорят редакторы: конечно, 
мы их напечатаем – еще бы, 
классные стихи! Но видишь сам: 
за десятилетия скопилось 
столько и поэзии, и прозы, 
что всего освоить не суметь. 
Там у нас Горенко отцветает, 
Хармс кричит угрюмо за болотом, 
здесь не знает брода в рейнских водах 
с посохом миндальным Пастернак… 
Автор же, к несчастью, не расстрелян, 
не сидел, не спился, к сожаленью, 
руки на себя не наложил. 
Так что напечатаем – конечно! – 
но не в этот раз – пойми, дружище – 
и не самым крупным тиражом. 

Он лежит в земле. Его читают 
изредка какие-то слависты, 
может, как-то вспомнит Дима Быков, 
да порой сошлется стиховед 
на его научные работы. 
А стихи, тяжелые, как слитки, 
ровные, как зубы у красотки, 
зрелые, как в колосе зерно, 
все же напечатаны. Попробуй 
их найти, случайно так наткнуться, 
в мути хрестоматий разыскать. 
Палачи, однако, дело знали – 
без затрат на пули и баланду 
рот ему заткнули; типа так: 
человек по недосмотру выжил, 
а поэт погиб, невольник чуйки, 
сам погиб – никто не убивал. 
Что же до посмертной громкой славы 
или правды – той, что днесь и присно – 
где ее найти, с кого спросить? 

Я примерно так все это вижу: 
если на земле поэта вспомнят, 
то в раю ему подносит шкалик 
шестикрылый, скажем, серафим. 
Ну, Гомер, известно, тонет в водке, 
Пушкин никогда не просыхает, 
рыжий Бродский тридцать лет и три 
года не испытывает жажды – 
полагаю, что к нему приставлен 
личный подготовленный халдей. 
Ну а что же наш герой? – спросите. 
А ему от силы шкалик в месяц, 
и при том не в каждый, выдают. 
Да, бывало, делится Тарковский, 
стопочку прикрыв ладошкой, чтобы 
серафим его не запалил. 
Да еще, бывало, удается, 
взяв на понт крылатого придурка, 
шкалик опрокинуть за того 
парня из тбилисского «Динамо» – 
здесь, на небесах, как оказалось, 
не сильны в грузинском языке. 
А стихи, тяжелые, как слитки, 
ровные, как зубы у красотки, 
зрелые, как в колосе зерно, – 
могут ли они существовать 
вне бумаги, типографской краски, 
начертанья, кегля, гарнитуры, 
стиля, морфологии, фонем? 
Кто их знает! Кто вообще их знает, 
для чего они, и как берутся, 
и куда деваются потом? 
Лично я предпочитаю верить, 
что Господь их нараспев, негромко 
ангелам читает по ночам.

Спасибо что напомнили, интересно было прочитать его стихи.

Ежели в аду поэт непьющий, то ему насильно там нальют? Вообще же, данное стихотворение - серьезное, проблемное, глубокое произведение!
Правда я, в силу необразованности, не понял про кого это именно. А то, может, порассматривал бы стихи-слитки бесславно ушедшего!
 P. S. Спустя неделю добавлю: творчество Ваше ценю и уважаю, но комментариев от меня больше не будет.