Костёл еретиков. Часть первая

Дата: 02-05-2019 | 01:29:04

КОСТЁЛ ЕРЕТИКОВ

 

Симфоническая поэма

 

 

 

УВЕРТЮРА. ADAGIO

 

 

            I

 

      Когда к губам взметнутся кубки тризн

По гению, на пике, в абсолюте,

Безвременно почившему, трюизм

Фейхтвангера: «талантливые люди

Талантливы во многих областях»

Наполнит живо пляски на костях

Особенным, сверхвыраженным смыслом.

Едва ударит в головы вино,

Окажется сполна утолено

Влечение иных к сакральным числам,

Загадочным смертям от аневризм,

Истерикам фальшивых фавориток.

Когда к губам взметнутся кубки тризн,

Соцветия засохших маргариток

 

 

            II

 

Низринутся с пергаментных страниц

Альбомов. Объективное судейство

Загрузит в телеграф из-за границ

Сентенцию о гении злодейства.

В конце стола застольный «камчадал»

Под рюмку буркнет: «Богу созидал

В своём полуподвале инфернальном

Он в облике лесковского Левши».

По кругу чинно двинутся ковши,

Наполненные зельем поминальным.

Взойдёт квартет. Падут партеры ниц.

Взревут альтов серебряные хорды.

Низринутся с пергаментных страниц

На публику минорные аккорды.

 

 

            III

 

Изобразив вселенскую тоску,

Появятся виленские святые.

В унынии к бараньему куску

Потянутся их вилочки витые.

Редакторы берлинского «Руля»,

Бразильскими сигарами смоля,

Обсудят фрау Тэ, в молочнокислом,

Бананово-лимонном декольте,

И новый кольт. Но зряшен день, коль те

Не адресуют нас к парижским «Числам»,

Приставленным, как браунинг к виску,

Весьма духоподъёмным некрологом.

Изобразив вселенскую тоску,

Все ленно разбредутся по берлогам.

 

 

            IV

 

Побрякивая вилкой о графин,

На посулы нескуп, щеками охров,

Подымется, в разгар сороковин

Отринув стул, разнузданный биограф

И густо забасит из темноты.

Журнальный фат сойдётся с тем на «ты»,

Подсунув в доказательство двухтомник

С автографом, фигляр и подхалим.

Возникнет, солнцем гения палим,

Еврей – душеприказчик и духóвник

Покойного и якобы «раввин»

С его картины «Край обетованный».

Побрякивая вилкой о графин

Рассеянно, четырнадцатигранный

 

 

            V

 

Стакан опустошит журнальный фат

И умыкнёт серебряную кельню

(Сам рыж как чёрт и рожей осповат).

Музей-квартиру – этакую келью,

Обставленную скарбом кое-как,

Паскудно трансформируют в кабак

На радость козлоногому сатиру.

Здесь обозначит бархатный канат

Пространство жизни, ось координат

И вектор направления к сортиру.

У публики спиртное нарасхват,

На лестнице толокшей полутину.

Стакан опустошит журнальный фат,

Собрав лицо в густую паутину.

 

 

            VI

 

Засим украдкой выведут детей –

Двух дурочек-сирот от разных браков

И мальчика, который сам-третей

С сестрицами своими одинаков.

Родится сострадание навряд.

Наутро заголовки запестрят

Подвохами: «Природа отдыхала»

И «Поступью великого отца».

Фат хватится свиного холодца;

Духовная особа – опахала-

Рипиды; мандолины – грамотей-

Биограф в алкогольной атаксии.

Засим украдкой выведут детей

И вынесут «Явление Мессии».

 

 

            VII

 

В распахнутые всем ветрам крыла

Дворовых врат войдут запанибрата

Нонконформизм и скверная хула –

Позором стен парадного квадрата.

Потащит за ворота лжераввин

Подмышкой «Утро северных равнин»

(Холст, масло, лак): хранимый оком львиным

Гранитный брег. Священный небосвод.

Каналы. Восходящая от вод

Предутренняя мгла над равелином.

Навылет мглу пронзившая стрела

Петра и Павла. Стрелка. Биржа. Недо-

Распахнутые всем ветрам крыла

Над пастбищем балтийского венеда.

 

 

            VIII

 

      Античный неф, пристроенный извне

Асбестовой каморы трубочистной,

В историко-культурной новизне

Апсидами сливается с отчизной.

Нет ничего подобного! Пилат

Встречает вас под сенью анфилад –

Весь в длиннополом, в цвет абрикотина.

Ваш разум сокрушается об Сент-

Этьеновский сапфировый абсент,

Как полная товаров бригантина.

Вам кажется: в зеркальной кривизне

Не отражаясь, с глаз долой укрыла

Античный неф, пристроенный извне,

Тень гения, восставшая двукрыло.

 

 

            IX

 

Летучий прах с кострищ еретиков

Ложится на его паникадила.

Он обагряет ночь материков,

Им заменив небесное светило.

Любая тварь, дрожащая, как нерв,

Безропотно входящая под неф

Поистине великой базилики,

Узрит во свете ровно пол-лица

И медную личину подлеца

Во мраке, ибо гении двулики.

Фундаментом уходит в твердь веков

Его костёл – двуглав, как двуфамилен.

Летучий прах с кострищ еретиков

В вечернях тризн особенно обилен.

 

 

            X

 

Неуподоблен Богу на Земле,

Назло ханжам и в пику клерикалам,

Он – тот сосуд, что в горнем ремесле

Всевышнего не леплен по лекалам.

В бутылочно-зелёном городке,

С паяцами вовек накоротке

И пьяницами, множа безрассудство,

Он Господа не принял в сотворцы,

Ночами созидая образцы

Никем не превзойдённого искусства.

Палитры виночерпий, сомелье

Гармоний, искуситель музы. Тем он

Неуподоблен Богу на Земле.

С ним лермонтовско-врубелевский Демон

 

 

            XI

 

Сравнится в бесподобии своём

Создателю и в ревности к собрату

По ремеслу. Расшторенный проём

Чернеет – данью «Чёрному квадрату»

(Чья суть до гениальности проста.

Как, впрочем, чёрных «Круга» и «Креста»

Малевича. Отнюдь не в квадратуре

Фигур и не в эстетике прямизн

С эклектикой из плоскостей и призм,

В чём так поднаторел супрематизм,

Но лишь в чекистской аббревиатуре.

Кто ищет перспективу, кто объём,

Те обретут. Триада Казимира

Сравнится в бесподобии своём

С картиной мира. Кисти Князя мира).

 

 

            XII

 

Безвременно почившему трюизм:

«На тризнах, рассуждая об умерших,

Извольте воздержаться укоризн!» –

Столь безразличен, сколь о костюмершах

Пале-Рояль пустая болтовня.

Он глух и слеп, и труп, не временя,

Отправят в склеп. Труды – за стёкла шкапа.

И всё же – вот симфония о нём.

Не в си-бемоль миноре, но начнём,

Как принято в таких вещах, da capo:

Когда к губам взметнутся кубки тризн

По гению, на пике, в абсолюте

Безвременно почившему, трюизм

Фейхтвангера: «талантливые люди…»

 

 

 

 


 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. CRESCENDO

 

 

            I

 

      Разлился вширь причудливый поём

На лоне мёрзлых дюн и глинозёма.

Сферически изогнут окоём

По линии Чудского водоёма.

Здесь, впаянные в памятные льды,

Теряются ливонские следы,

Лёд уступая русскому орудью.

Излучинами древнерусский дух,

Как старый друг, который стоит двух,

Ходил в обнимку с обрусевшей чудью,

Делясь уловом, кровом и жнивьём.

Соединяя города и линны,

Разлился вширь причудливый поём.

Переплелись легенды и былины.

 

 

            II

 

От Ревеля и Риги на восток,

В великорецко-нарвском междуречье

Дубравами струится водоток,

Чьё имя на подслушанном наречье

Звучит как Эмайыги, Мать-река.

На Матери-реке во все века

Ютился городок финно-угорский,

Прославивший свой маа, то есть край,

Тем, что плеяда гениев: Барклай,

Булгарин, Пирогов, Ваулин-Горский –

Загромоздила б Ангельский мосток,

Прокинутый к холму Тоомемяги.

От Ревеля и Риги на восток

Ганзейские тянулись колымаги.

 

 

            III

 

Многоуголен, словно остроклюв,

Снискавший блеск и скорый на расправу

С еретиками, славный город Ю-в

Рождением обязан Ярославу.

Стократно, с незапамятных времён,

То немцами, то шведами пленён,

Перекрещён, сожжён, утоплен в терпком

Портвейне, вновь разграблен, воскрешён,

В готический обёрнут капюшон,

Снесён, отстроен и объявлен Дерптом.

Удачлив, многогрешен, как Тартюф,

Треклят и свят, кровав и кафедрален.

Многоуголен, словно остроклюв

В безмолвии готических развалин,

 

 

            IV

 

Был старый католический собор.

Двубашенный, с просторной базиликой,

Разбитый протестантами. С тех пор,

Безропотной, бескрылой и безликой

Махиной возвышаясь над горой,

Поросший терракотовой корой,

Он стал приютом странников. Когда же

Под небом в нефе сложен был костёр,

Заколот бык, и вывеска «Костёл

Еретиков» возникла в бельэтаже,

В нём причащались вор и компрадор,

Авантюрист и пастырь проституток:

Был старый католический собор

К молитвам глух и к пасквилям не чуток.

 

 

            V

 

Прославился Костёл еретиков

В ночь воцаренья Речи Посполитой:

Безумцы в обрамлении оков,

На дыбе, добросовестно политой

Зловонным содержимым их нутра,

Едва ли доживали до утра.

Однако же, как только лютеране

Отправили епископа в котёл,

Позорный, необузданный Костёл

Заклокотал в проклятой глухомани

Рядами кабаков и бутиков.

Когда о Речи не было и речи,

Прославился Костёл еретиков,

Спасая в нефе души человечьи

 

 

            VI

 

От ханжества – развратом и вином,

В компании давно не битых шведов.

Но Швеция ходила ходуном,

Петровской полбы нехотя отведав.

На двести лет, набрав болотных клюкв,

Многоуголен, словно остроклюв,

Вернулся Ю-в в родительское лоно.

Но в новых буднях, в разнице эпох

Не стало в Ю-ве меньше выпивох,

Весёлых баб и бочек самогона.

Костёла лик (подумаешь, бином!)

С годами был всё больше базиликов.

От ханжества развратом и вином

Спасались Вересаев и Языков.

 

 

            VII

 

      Пришла довольно скучная пора

(Ноябрь уж у двора): мороз, бесснежье.

Прародина, Ваулина Гора –

На противоположном побережье,

Где прозябает город-побратим.

Посередине – факт необратим –

Идёт процесс чудского ледостава.

И кажется, прочнейший этот сков

Как будто приближает к Ю-ву Псков,

Когда б их пограничная застава

Не разделила. Крики в рупора,

Прожекторы и выстрелы на третье.

Пришла довольно скучная пора –

Двадцатый год двадцатого столетья.

 

 

            VIII

 

В задрипанных бешметах всех мастей,

Обмотках и черкесках с газырями

Остатки приснопамятных частей

Юденича ходили козырями

По Ю-ву. Без расчёта на контраст

С эстонцами – так, кто во что горазд.

Вливались в неприкаянные горстки

Пять беженцев из бывших псковитян:

Истомин, Третьяков, Карапетьян,

Лугинская и князь Ваулин-Горский.

Бурлил поток непрошенных гостей,

Разбередив оседлых квартирантов.

В задрипанных бешметах всех мастей

Толпились части белоэмигрантов.

 

 

            IX

 

Пять юных, тонких, творческих натур,

Надыбав фрак и галстучек батистов,

И том многоголосых партитур,

Изображали уличных артистов.

Под «Хор солдат» из оперы «Кармен»

Ваулин декламировал катрен –

Захватывало дух славянофильский!

Немел и млел Костёл еретиков.

Здесь автора «карменовских» стихов

Заметил чуткий Пётр Мосеич Пильский

И, снизойдя с соборных верхотур,

Благословил. И с Богом отбыл в Ригу.

Пять юных, тонких, творческих натур

Родили небывалую интригу.

 

 

            X

 

Хотя казалось, что в конце весны

В котле мытарств и смуты накипело,

От «измов», белизны и левизны

Нашлось лекарство: пенье а капелла.

Соборный свод и уличный базальт

Ловили и усиливали альт,

Несли по глухомани угро-финской.

В солдатско-эмигрантской толкотне

Звучали вокализы Конконе

В чудесном исполнении Лугинской.

В отличие от посулов – честны.

В отличие от лозунгов – понятны.

Хотя казалось, что в конце весны

Те и другие маловероятны.

 

 

            XI

 

Когда в один котёл, в один повет

Вместилось всё верчение планеты,

Понёс в народ неслыханный поэт

Свои ежевечерние сонеты.

Когда разбило лодку вдрабадан

И разметало всех по городам –

От Ю-ва до Парижа и Харбина,

Не канула зелёная тетрадь.

И если в море щепок не собрать,

Соединятся рифмы воедино.

Теперь на сорок бед один ответ:

Россия – там, где жив Ваулин-Горский,

Когда в один котёл, в один повет

Её впихнёт чухонец крохоборский.

 

 

            XII

 

Растрогали сердца еретиков

Ваулинские верные клевреты.

Отчизна – там, где пишет Третьяков

Её литературные портреты.

Она уже не точит острогу

На противоположном берегу,

В какой-нибудь пустопорожней Кусве –

Послушной музой следует за ним,

С ним в Ю-ве публикует «Мезонин» –

Журнал литературы об искусстве.

Лишь месяцы повальных сыпняков

Обоих закружили бестолково.

Растрогали сердца еретиков

Две гибели – её и Третьякова.

 

 

            XIII

 

Россию воскресил Карапетьян –

Его фортепианная токката.

Костёл молчал, печален и медян,

В косых лучах тифозного заката.

Тянуло с юга ветром низовым,

Кидало листья в лица ездовым,

И липы танцевали полунаги,

Когда на Ю-в низринулось с высот

Стаккато, форте, форте – через форт

Соборного холма Тоомемяги.

Он оказался прыток, даже рьян.

Спасаясь от вселенского потопа ль,

Россию воскресил Карапетьян.

И тут же укатил в Константинополь.

 

 

            XIV

 

По Ю-ву, в довершение сего,

Наскучивший эстонцам до оскомин,

Ходил себе гамбитно-ферзево

Гроссмейстер по фамилии Истомин –

Азартный композитор и шашист.

Когда несостоявшийся фашист

Его окликнул в спину: «Вене тибла!» –

Тот с лёгкостью пустился на дебют:
Был в белое курат переобут,
Однако композиция погибла.

Телега ковыляла осево,

За нею шёл, взневолен и бездомен,

По Ю-ву, в довершение сего,

Под дулом парабеллума Истомин.

 

 

            XV

 

      Сказал мудрец (их пруд пруди у нас;

Порою только с мудростью негусто):

«Политика – доступное для масс

И потому великое искусство!»

Он, без пенсне не видящий ни зги,

Кухарке зря запудривал мозги,

Скучая у парадного подъезда.

Теперь молчит, не лезет на рожон,

Пока она орудует ножом

На тыльном обороте Манифеста.

Свободами торгуя про запас,

Скуластые разглядывая лица,

Сказал мудрец: «Их пруд пруди у нас!

Так почему бы нам на поделиться?»

 

 

            XVI

 

Случается паскудный променад:

Едва в дверях закуришь со швейцаром,

Как пуля пролетает прямо над

Приветливо раскрытым портсигаром.

Голубоглазый унтер-офицер

Из-за угла наводит револьвер,

Вращая барабан семиразрядный.

И ты бежишь к калитке угловой,

Рискуя непокрытой головой,

По мнению других, незаурядной.

Она давно бела, как рафинад.

Подумаешь: «Наверное, недаром

Случается паскудный променад».

И мысленно простишься с портсигаром.

 

 

            XVII

 

Зашив всего себя в защитный френч,

Поддев изящно пальчиком петличку,

Мудрец на «Шевроле» катил на ленч –

Послушать новомодную певичку.

Ему бы записаться в дураки –

Партийной парадигме вопреки,

Швейцару не протягивать руки

И боле не испытывать фортуну.

Но он, вертясь и щурясь воровски,

Всё норовит пройти наискоски:

То фракции меняет как носки,

То кафедру на думскую трибуну.

Ему бы, право, уши поберечь

У Мариинки, где в мороз крещенский,

Зашив всего себя в защитный френч,

Пел умопомрачительный Керенский.

 

 

            XVIII

 

Крещендо! Громче! Твёрже каждый такт!

Ломовики и вдовые швейцарши

Из всех фортепиановых токкат

Предпочитают траурные марши:

«Вы жертвою…» и «Смертью ты почил».

В толпе пройдох, распутниц и ловчил

Найдётся тот, кто первым бросит камень.

Мудрец – он буржуа и демократ,

И революционный Петроград

В его глазах безлик и панорамен –

Цветной супрематический абстракт,

Где пращный камень обратится плевой.

«Крещендо! Громче! Твёрже каждый такт!

Вы жертвой пали! Левой! Левой! Левой!»

 

 

            XIX

 

Над выщербленной улицею дым:

На листьях, на воде, на каждом ростре

Ростральных башен. Коникам гнедым

Он ест глаза и раздражает ноздри.

По улице дымит кабриолет,

Сорокасильный синий «Шевролет».

Эффектно развевается ангорский

Кровавый шарф – в два флага за кормой:

Из Думы возвращается домой

Илларион Ильич Ваулин-Горский.

Кабы не сед, так сделался б седым

У рукавов пожарного обоза:

Над выщербленной улицею дым,

И с родовым гнездом метаморфоза

 

 

            XX

 

Произошла! Под хохот сволочей,

Охваченный паническим дурманом,

Ваулин-Горский, в поисках ключей,

Себя нещадно лупит по карманам –

И не находит, тщетно хлопоча.

Связав, Иллариона Ильича

Везут в ему неведомые дали.

Столкнувшись вскоре с новою бедой,

Над выставленной клином бородой

Попели, покадили, порыдали.

Кто искренне, несмело, кто ловчей.

Тут из толпы швейцарская ехидна

Произошла, под хохот сволочей.

Но от свечей ни дьявола не видно…

 

 

            XXI

 

      Едва переборов возвратный тиф,

Платон Илларионович Ваулин

Увлёкся переносом перспектив,

Кубов и призм, крестов и загогулин

С натуры Ю-ва маслом на холсты.

Абстрактные строения, мосты,

Луна, подвалы, комнаты, камины,

Бутылки, сельди, книжная зола,

Гробы, непогребённые тела –

Всё превращалось в странные картины.

Но лишь Костёл в кубизме воплотив –

Разбойником в шинели разночинской,

Едва переборов возвратный тиф,

Он обратился к образу Лугинской.

 

 

            XXII

 

Когда абсент, стихи и никотин

Ослабили горячку, Валентина

Возникла в геометрии картин

Ваулина эпохи карантина.

Грань одухотворенного лица,

Сиреневая радужка сосца

И огненные ромбы шевелюры;

Изящный контрапост, полукивок,

Оранжевый венерин островок

И обнажённой охры кракелюры,

Сбегающие ниц, в абрикотин

Скользящего по икрам облаченья.

Когда абсент, стихи и никотин

Достигли своего предназначенья,

 

 

            XXIII

 

Платон Илларионович окреп,

И образ становился смел и бросок:

Лугинскую объял волнистый креп –

Набором серо-розовых полосок

На пёстром фоне ю-вских миражей,

Коммерческих витрин и витражей

Святого Иоанна. Рефлексивно

Примешивался к серости рубин.

Тут выбилось наружу из глубин:

«Где вы, ma chère? Болезный Ю-в спесив, но

Зачем теперь не служит пастырь треб,

Хоть полон неф хромых и косомордых?!»

Платон Илларионович окреп,

Найдя себя среди живых и мёртвых

 

 

            XXIV

 

Скорее мёртвым, нежели живым:

Дорога-жизнь, крута и камениста,

Приблизилась к оградам межевым

В разжиженном мозгу кокаиниста.

Он кладбища Раади посередь

Скамейку, на которой помереть,

Раскрасил, как последнюю холстину.

Успел проклясть папашиных невежд

И напоследок вмазать между вежд

Какому-то ожившему кретину.

Отчаянье железом ножевым

Впивалось в обнаженное предплечье.

Скорее мёртвым, нежели живым

В награду – добродетель человечья.

 

 

            XXV

 

      Политика, что партия в бильярд:

Винт, абриколь, и катится в ту лузу

Пузатых буржуа на миллиард –

В Лион и Лилль, Тулон или Тулузу.

Завидев их нестройную гурьбу,

Илларион Ильич в своём гробу

Нет-нет, а крутанётся, будто с кикса

Взъюлит свояк. Игрок склонился над

Простой системой двух координат,

И всё кругом, от игрека до икса,

Бунтует и клокочет, точно лярд

В аду, и подле лузы пузырится.

Политика, что партия в бильярд,

Весьма экстравагантная шутница.

 

 

            XXVI

 

Напуганный прищуром игрока,

Кочует мир – кичливый и фрондёрский.

Здорового свалял ты дурака,

Илларион Ильич Ваулин-Горский.

Ты, брат, теперь поди попразднословь,

Высокомерно выгнутую бровь

Надвинув на монокль интеллигентский.

Уже несутся к лузе Милюков

(Приветствуя попутных беляков)

И умопомрачительный Керенский.

Но Бог-то с ними, чаша их горька.

У борта в темноте подкараулен,

Напуганный прищуром игрока,

Платон Илларионович Ваулин.

 

 

            XXVII

 

Оставили Платона одного –

Родни в столице не было в помине.

Исполнить волю папеньки: его

Похоронить в фамильной домовине –

Под Псковом, на Ваулиной Горе,

Не довелось. В Казанском алтаре,

На Охте, «Во блаженном» чёрный инок

Пролепетал. Под дождь с ломовика

Сгрузили гроб два дюжих мужика,

Поставили на скученный суглинок

И подле хлопотали делово.

Без лишних слов, хоть нехотя и хмуро,

Оставили Платона одного

У гроба – на минуту перекура.

 

 

            XXVIII

 

Роняла воск опальная свеча,

Укрытая зонтом от непогоды.

Лицо Иллариона Ильича

В дощатом обрамлении колоды,

Утратив добродушие и лоск,

Казалось, тоже источало воск.

Подслушивая сальный разговорчик

И слёзы распуская по щекам,

Илларион Ильич гробовщикам

Подмигивал, как хитрый заговорщик,

Осклабившись в манере псковича –

Так, гаденько, одною половиной.

…Роняла воск опальная свеча,

Горевшая на полочке каминной

 

 

            XXIX

 

В имении Ваулиных. Вечор

Над маминой постелью лампиона

Качался нимб. Позвали из Печор

Иеросхимонаха Симеона,

Исправника, врача (однако он

Был бесполезен). Князь Илларион

Молитвою терзал себя и сына –

Заплаканного мальчика восьми

Лет. Веяло безумством, чёрт возьми,

С тех пор, как расписалась медицина

В бессилии. Князь, давешний вивёр,

Побагровел, и думы подюжели.

В имении Ваулиных вечор,

Ты помнишь, вьюга злилась. Неужели?!

 

 

            XXX

 

Сомкнулись губы, бледно-голубы.

Пространство, точно камень, ограняя,

Неслось: «Со духи праведных рабы

Твоея, Спасе, душу сохраняя

В блаженной жизни, яже у Тебе,

Да упокой!» Покорнейший судьбе

Илларион, ссутулившись над гробом,

Когда над ним басила лития,

Стоял на тонкой нити бытия,

Предавшись непредвиденным хворобам:

Вокруг ужасно дыбились гробы,

Он к ним толпой притиснут и удушен!

Сомкнулись губы, бледно-голубы,

И стыл придел, к утрате равнодушен.

 

 

            XXXI

 

Под стон и плач, и пение псалма

Процессия, петляя длиннохвосто,

Текла за гробом – к лысине холма.

Под белою ермолкою погоста

Пожухлая щетинилась полынь.

На миг, преосвященный, проволынь

С последним погребальным стихословьем.

Повремени с молитвой и внемли,

Как комья индевеющей земли

Стучат над вымирающим сословьем.

Но пастырь слеп, толпа глухонема,

Борис и Глеб поникли головою

Под стон и плач, и пение псалма,

Подхваченное вьюгой низовою.

 

 

            XXXII

 

    В глуби седых от ягеля болот

Багульник расцветает бога ради.

Лишайник на щеках белобород

Болотных сосен кладбища Раади.

Молчальников земной ареопаг,

Сонм плакальщиц, часовня, саркофаг

Философа. Дряхлея и хладея,

Здесь всё давно тождественно дождю:

Сплошь déjà vu и déjà entendu,

И déjà fait надгробия Фаддея

Булгарина – в кубизме, над и под

Фамилией истёршейся тираде.

В глуби седых от ягеля болот,

На лютеранском кладбище Раади.

 

 

            XXXIII

 

Там, посреди замшелого хламья,

С претензией на небогоподобье,

Воздвигнута дурацкая скамья –

Пародией на горькое надгробье.

Смешенье гамм, смещение основ,

Когда костяк, как видится, соснов,

А то, что между рёбер, – водянисто.

Подставившая плоскости мазне,

Похожая на «Сад в цветах» Моне

И на палитру импрессиониста,

Скамья блистала, словно вопия

К оглохшим деревам и истуканам, –

Там, посреди замшелого хламья,

Одна, в своём наряде пестротканом.

 

 

            XXXIV

 

Шатался месяц, рыж и криворож,

Ища тропинку к новому распятью.

Посверкивая щучкой, финский нож

С берёзовой наборной рукоятью,

Был всажен в древко крашеной скамьи.

Гудели со скрижалей паремьи:

«Внуши, земле, и слыши, небо! Мерк ли

Мой взор или твой свет? Тьма не новей:

Я воспитал, возвысил сыновей.

Возвысившись, они меня отвергли!»

(Исайей нас попробуй огорошь).

Над кладбищем Раади пьяной стервой,

Отсвечиваясь в прутьях огорож,

Шатался месяц, рыж и криворож:

«Лугинская. Ноль третий – двадцать первый».

 

 

            XXXV

 

Так близко, под осколком валуна,

Покоилась Эвтерпа эпигона

Кандинского.

      – Двурогая луна

Смотрела в окна скучного вагона.

Ваулин-Горский, финкой полоснув

Запястье, вдалеке увидел Ю-в,

Разрезанный на лунном горизонте

Ложбиной Эмайыги. Мать-река

Впадала в Млечный Путь с материка

Потоком звёзд. Текли за гарнизон те,

Где брошен дом, любовь умертвлена,

И кровный гроб на самом порубежье –

Так близко, под осколком валуна.

На противоположном побережье.

 

 

            XXXVI

 

Разверзлась ночь, как створчатый кивот.

(Платон был в православие креще́н до

Смышлёных лет, в младенчестве). И вот

Он слышит нарастающий крещендо

Далёкий рокот, будто колесо

Тележное поскрипывает, со

Своей оси на сторону съезжая,

И хлюпает под ободом вода.

А нервы, как электропровода,

Искрят, и кровь (своя или чужая?)

С ладони каплет. Кажется, живот

Уже земной не чует пуповины.

Разверзлась ночь, как створчатый кивот

У Симеона, – на две половины.

 

 

            XXXVII

 

За створками таился ангелок:

Он вышел из распахнутого лога

На лунный свет и выдал монолог,

Звучавший стороною диалога

(Другую опускаем).

                                    – Днесь Христос, –

Прорек, крутя мундштук для пахитос,

Кудлатый гость, – родился в Вифлееме.

Везли дары Каспар и Валтасар,

И кланялся персидский эмиссар,

Чей профиль отчеканен на дирхеме.

Со свитками пришли Бальмонт и Блок,

Несли холсты Шагал и Васнецовы:

За створками таился ангелок,

Наследовавший доблести отцовы.

 

 

            XXXVIII

 

    Евангелие вывернув стократ,

Понизив мерзкий тенор на полтона,

Оратор, новоявленный Сократ,

Старательно накручивал Платона.

    – Неузнанный позорною гурьбой,

От голода прозрачно-голубой,

По городу над Невскою губой

С узлами, как последний пролетарий,

Прошёл Христос и ношу заволок

В тюрьму – за Гумилёва под залог.

Но где ему! А там, – рукой за лог

Махнул Сократ, – сидит Аполлинарий,

Брат Виктора, фиксируя с оград

Одних скитов обители другие,

Евангелие вывернув стократ

На старой, патриаршей, литургии.

 

 

            XXXIX

 

Он добр, как Бог, и столь же милосерд,

И общей соболезнует пропаже,

Но, как социофоб и интроверт,

Всё пишет подмосковные пейзажи,

Сплавляя их задаром голытьбе.

Да что о нём? Вот, разве, о тебе,

Платон Илларионович? О многом

Не расскажу, но кой о чём – изволь.

Обрящишь ты безбрежную юдоль,

Идиллию, не созданную Богом.

Обронит про себя и млад, и сед,

Влюблённый и коленопреклоненный:

«Он добр, как Бог, и столь же милосерд!»

Едва твой след растает во Вселенной.

 

 

            XL

 

Неуподоблен Богу на Земле,

Назло ханжам и в пику клерикалам,

Ты – тот сосуд, что в горнем ремесле

Всевышнего не леплен по лекалам.

А я – взгляни: я – зеркало твоё.

Я истину, причину самоё

Ни действием, ни словом не нарушу,

Но стану наблюдать, совсем один,

Как за богоподобие картин

По пенни ты выкладываешь душу.

Теперь ступай. Оркестр, парад-алле!

    Тащился к Ю-ву, оглушён и нем он,

Неуподоблен Богу на Земле.

С ним – лермонтовско-врубелевский Демон.

 

 

Александр, Вам удаётся маскировать тяжёлую работу камнетёса, создавая ощущение ажурной резьбы по дереву!

Возводя свои соборы, Вы соревнуетесь с Создателем!

P.S.

Один вопрос:

«И мамин гроб на самом порубежье»

Мне кажется «гроб матери» лучше бы соответствовал общей стилистике текста.

Со всеми праздниками и наилучшими пожеланиями.

Здравствуйте, Семён! Неизменно благодарен за Ваши дружеские отзывы и редакторские замечания! Я подумаю насчёт Вашей правки. Нужно отвлечься от текста месяца так на два, чтобы более-менее объективно на него посмотреть.
С праздниками!

Добрый день, Александр!

Очень интересно.

"В задрипанных чекменях всех мастей"  - кажется, в чекменЯх

Добрый день! 
В чекменЯх, точно, надо поправить. Спасибо, Александр! 👋

Здравствуйте, Александр!
Для меня Ваша новая поэма - РОМАН РОМАНОВ.
Роман о том, как строится (как надо строить) роман,
наподобие того, как это сделал А.С.Пушкин в романе "Евгений Огнегин"
Это и есть то новое слово, тот новый уровень, на который Вы поднялись.

P.S.
Сердечный привет Наташе.
А.М.

Добрый вечер, Ася Михайловна!

Как-то ненароком стал ловить себя на мысли (когда пишу), как это прочтёте Вы, и зачастую мурыжу до посинения какую-нибудь отдельно взятую строфу, стараясь отточить её со всем максимализмом, на который может быть способен лентяй. Постараюсь за месяц-два уложиться с финалом (пишу вторую часть, она же последняя). Конечно, как всегда, самонадеянно рассчитываю на Ваш комментарий.

PS И Вам кляаняться велели.

Спасибо, Александр и Наташа!
Вы, я смотрю, в Петербурге.
К лучшему!?
Псков всё равно в крови - не отпустит.
Я вспоминаю свой последний приезд в Псков.
Это когда речка подо льдом блестела.
Это когда в доме на Мойке был служащий (из
Свердловска, представьте себе), который так нам удивился и обрадовался,  что много чего рассказал и показал. Каретный сарай, например. Или то, что видно в комнатах их прихожей. Знаменитые листочки о состоянии здоровья. Почти что глазами очевидца.
А на Кропоткинской - крохотную записную книжечку,
в которую дама вписывала своих партнёров по танцам. Серебряная обложечка и карандашик.
Каждая такая встреча - ворох воображения не только для моих ребят.
Ибо нет мелочей для воспоминаний.
Вот только возраст: ощущение, что я спиной к своему прошлому.
Но те, кто были со мной, - они  смотрят вперёд
А.М. 

Кто все эти люди: "застольный «камчадал», виленские святые, Редакторы берлинского «Руля», фрау Тэ, разнузданный биограф, Журнальный фат (первый), Еврей – душеприказчик и духóвник, журнальный фат (второй)..."?

Вам долго объяснять. Займитесь лучше переделыванием стихов Пастернака, у него много ещё.

Стало быть, объяснения нет. Так и запишем. Чем мне заниматься, я и сам знаю. Тем не менее спасибо за совет. И Вам удачи в обжиге Ваших кирпичей. Для костела их потребуется немало.

https://www.youtube.com/watch?v=7-W1PEOq-cA

I'm all right, Jack
Keep your hands off my stack

"Обрящишь ты безбрежную юдоль" - наверное, опечатка - д.б. "обрящешь"? :о)

Очень приятно отсутствие так называемого "скрытого слога" в строке "Надвинув на монокль интеллигентский", которая так и читается, как написано, а не "Надвинув на монокыль теллигентский":о)
С.Т.

P.S. Александр, а в обсуждении этого сочинения допускается высказывать соображения, к сочинению косвенно относящиеся и касающиеся в основном вопросов этики?

Добрый вечер, Сергей. По поводу глагола. Словари дают две формы. «Обрящишь» от глагола «обрящить» и «обрящешь» от глагола «обрести» и его церк.-сл. формы. По этике не возражаю.
https://ru.m.wiktionary.org/wiki/обрящить
https://gufo.me/dict/ushakov/обрящить
ссылки автоматически не работают из-за мягких знаков в кириллице. Скопируйте их и вставьте в браузерную строку.

Да, со ссылками разобрался, вижу допустимость двух форм.

По этике.
Вы - главный редактор сайта и не сильно балуете авторов и читателей своими появлениями. Может быть, стоило оповестить редколлегию, что не нужно торопиться с отбором сочинения в рекомендуемые редакторами, хотя бы потому, что оно размещено в мае, а все остальные там апрельские, а майские - появятся в июне? Тем более, что это - "часть первая", будет ещё окончание. А может быть, вообще стоило "выступить вне конкурса"? :о)
Ну, и ещё одна мелочь, вовсе пустяк: конечно, любому приятно слышать, что он превзошёл Пушкина. Но Вы же - не любой, чтобы с этим охотно соглашаться? И Ваш роман - не для одного читателя? :о)

Добрый день.
По этическим соображениям я всегда был и остаюсь против включения моих публикаций в Избранное. Однако не вижу нарушения этики в том, мои произведения (не все и не всегда) приблизительно раз в полгода, иногда реже, попадают в список рекомендованных, который регулярно обновляется. Список рекомендованного формирую не я, но и препятствовать включению в него своих текстов не собираюсь. Если редактор принял такое решение - значит так тому и быть, но если бы не принял, то я бы, разумеется, не настаивал. Если Вы считаете это неэтичным - Ваше право так считать. Слава богу, на нашем сайте нет комиссии по этике. Был раньше общественный совет, но в этом отпала необходимость. Я, действительно, крайне редко выступаю в качестве главреда. В этом нет необходимости. Раньше она возникала часто, но в последнее время (даже в последние годы, если быть точным) все отношения на сайте прекрасно саморегулируются (иногда при помощи модерации, если речь идет о нарушении каких-то этических норм). Но редактировать Поэзию.ру, в буквальном понимании, не требуется: уровень публикуемого у нас контента высок и, я бы сказал, солиден, литературен. Во многом благодаря проделанной ранее работе редакторов. Во многом - благодаря чувству личной ответственности перед коллегами, читателями и перед самими собой, всех, без исключения, наших авторов.
Я что-то не слышал ничего о том, что я превзошёл Пушкина. Не припоминаю об этом. Если Вы имеете в виду комментарий Аси Михайловны, то ею сказано не об этом. И она никогда не сказала бы о том, что я или Вы или кто-то ещё на этом сайте, да и на этом свете, превзошёл Пушкина, ибо она пушкинист и Пушкин для неё свят.
Я так понимаю, что Вы каким-то неуловимым образом решили выразить свою солидарность с Юрием Лифшицем, который всерьёз полагает, что превзошёл Маршака и Пастернака, и которому я отказал в объяснениях в комментариях под моим "Костёлом". Да, у нас с ним состоялся... даже не то, чтобы спор, а скорее поединок, нечто вроде литературного бокса, и не здесь, а под его "Пастернаком". Здесь - это лишь эхо, отголосок. Не вижу и в этом ничего предосудительного: ни он, ни я, кажется, не переходили границ дозволенного, в общем, ниже пояса не били. Юрий Иосифович выразил желание прекратить полемику, на этом она закончилась. Каждый остался при своём мнении. Это нормально, это жизнь. 

Доброе время.
"По этическим соображениям я всегда был и остаюсь против включения моих публикаций в Избранное. Однако не вижу нарушения этики в том..." - я тоже не вижу (в общем смысле) ничего неэтичного в том, что сочинения главреда могут появляться в списке "Избранного". Хотя и улавливается тут некоторое противоречие: главред против, а редакторы об этом не знают. Или знают, но всё же осмеливаются. Впрочем, это несущественно и говорит, скорее, как раз о независимости и самостоятельности уважаемых редакторов. :о)

Дело в другом (видимо, я плохо пояснил). Дело в том, что, насколько могу судить по предыдущим впечатлениям, "Избранное" обновляется раз в месяц. И в текущем месяце в него попадают сочинения, опубликованные в предыдущем. А тут это правило было нарушено. Если бы опубликованное в мае сочинение попало в "Избранное" не в мае же, а в июне, то никаких вопросов не возникло бы. Конечно, я могу и ошибаться, поскольку просто судил по аналогии с предыдущими месяцами.

"Я что-то не слышал ничего о том, что я превзошёл Пушкина" - да, Вы правы: это связано с репликой Аси Михайловны ("Для меня Ваша новая поэма - РОМАН РОМАНОВ" и т.д.). Разумеется, Ася Михайловна имеет право на своё мнение. Но меня несколько удивило, что Вы (хотя бы для формального соблюдения приличий) не ответили нечто вроде: "Я Вам весьма признателен за столь высокую оценку и сравнение, но, право же, такие оценки должно давать только время."

"Я так понимаю, что Вы каким-то неуловимым образом решили выразить свою солидарность с Юрием Лифшицем" - нет, никоим образом. Это совершенно случайное совпадение. Если бы я захотел поучаствовать в Вашем с Юрием споре, то отреагировал бы репликой в соответствующей подветке комментариев, а не какими-то намёками с дальних обходных путей и относительно безопасных расстояний. :о)

(Добавлено позднее): "Каждый остался при своём мнении. Это нормально, это жизнь." - Абсолютно согласен.



Вы не делаете различий между Избранным сайта и рубрикой "Редакторы рекомендуют", а тем не менее, оно есть. Избранное незыблемо во времени и сайтовом пространстве, а "рекомендации" - явление временное, самообновляющееся. Через месяц о содержании этого "топа" никто уже не вспомнит, потому что на его месте будет другой. Избранное - это другое. Вот оно, здесь: https://poezia.ru/works/favorites 
Меня в нём нет. Вход в Избранное с главной страницы сайта никто не отменял. Оно было и в старой версии Поэзии.ру, и остается в новой, которая тоже давно уже не нова. Странно, что Вы этого до сих пор не заметили.
А по поводу оценок и времени... Как-то Леонид Малкин хорошо сказал по этому поводу: "История разберется, кто из нас поэт, а кто хрен с горы". Я абсолютно спокоен как в отношении хвалебных мнений о себе, так и в отношении ругательных. Диалог с Ю.Л., как видите, тому пример. Полагаю, я ответил на все Ваши вопросы? Не станем дальше загружать телеграф?

Да, разумеется - "Редакторы рекомендуют". Это я "прямой угол с температурой кипения воды перепутал" (с).
На главной странице. Обновляется раз в месяц. Попадают туда сочинения прошлого месяца в хронологическом порядке публикации, в следующем месяце пропадают и заменяются на другие сочинения очередного прошедшего месяца?

При формировании этого "топа" (того, который "редакторы рекомендуют") учитываются, очевидно, стихи, опубликованные авторами не только за предыдущий календарный месяц (с 1 по 30), а по дату его составления включительно. Наверное, так удобнее. Он был сверстан 2 мая, в ночь на которое я опубликовал "Костёл". Никакого злого умысла тут нет. И незлого тоже.  👋

Именно это (а не что-то другое) меня и заинтересовало, спасибо за пояснение. Надеюсь, и Вы понимаете, что и у меня никакого "злого умысла" не было.