Процедура последовательного лингвоэстетического толкования стихотворного текста (Ю. В. Друнина. "Бинты")

Лингвистический анализ художественного текста, особенно в герменевтическом аспекте, проработан достаточно подробно. Он в большей части своей ориентируется на психологию художественного творчества и его восприятия [4; 5]. Однако лингвоэстетический подход [7; 11] к тексту, провозглашенный еще М. М. Бахтиным и Б. А. Лариным (каждым по-своему) [3; 9], всё еще требует подробной разработки. Для произведений небольшого объема наиболее подходит подробный последовательный текстовой анализ по Р. Барту, изложенный в монографии “S/Z” [2], с выделением лексий — фрагментов, удобных для разбора.

Мы проиллюстрируем процедуру лингвоэстетического толкования текста на примере хрестоматийного стихотворения Юлии Владимировны Друниной «Бинты» [1, 186]. Оно общеизвестно, и мы не будем воспроизводить его здесь, а процитируем в ходе постепенного анализа.

Что касается заглавия (лексия 0), то оно, конечно, концентрирует в себе весь смысл текста. «Бинты (белые, присохшие, приросшие) становятся мерилом нравственно-физических сил человека. Проходя стержнем через все стихотворение, этот образ определяет и оценивает отношения между людьми: четко обозначает позицию автора, его симпатии и антипатии; обусловливает выбор языковых средств и пунктуационные отношения в композиции, вырастая до символа в резюмирующей формуле, ассоциативно образующей идеосмысловое кольцо текста» [8, 58].

По этому поводу, опережая общий анализ текста, скажем, что в этом стихотворении соблюдается и синтаксическое кольцо (киклос) — повторение оборота приросшие бинты, включенного в модально-инфинитивную конструкцию, в начале и конце текста:

должна приросшие бинты (...) сорвать

Не надо рвать приросшие бинты.

Бинты — образ не только символический, но и амбивалентный: это и защитное средство, и источник страдания. Когда они сослужили свою службу, они становятся опасными, их необходимо удалить, причем болезненно. То есть уже в заглавии «Бинты» содержится амбивалентный образ добра и зла. Именно эта амбивалентность является главной темой стихотворения: зло (жестокость) пытаются выдать за добро, против чего восстаёт лирическая героиня.

Лексия 1

Глаза бойца слезами налиты,

Лежит он, напружиненный и белый,

А я должна приросшие бинты

С него сорвать одним движеньем смелым.

Строго говоря, белый и смелым — не рифма, а рифмоид, но и этот «недостаток» идет на пользу стихотворению, смягчая строгость его формы. Рифмоид, элемент формы, таким образом, работает на содержание текста — на выражение темы смягчения боли. В хорошей поэзии не только лексика, но и текстовая фактура служит конгениальной передаче содержания.

Друнина такую конгениальную фактуру текста создаёт мастерски — это мы и постараемся выявить через лингвоэстетическое толкование стихотворения.

Здесь позволим себе одно замечание. Ю. М. Лотман подчеркивал, что рифма обычно соединяет не любые слова, она создаёт коррелирующие пары — то есть со- и противопоставления мыслей и образов [10]. В развитие этой темы скажем, что такую же роль выполняют и рифмоиды. То есть для текста важно то, что рифмуется — то, что созвучно, но также и то, что не вполне созвучно.

Теперь обратимся к собственно языку.

Текст начинается с опровержения стереотипа («Мужчины не плачут», «Воины не плачут») — чтобы потом опровергнуть другой стереотип: что гуманизм состоит в безжалостности («Жалость унижает» — извращенно понятый концепт Горького).

Друнина сразу же усиливает до предела тему страдания — именно до предела. Это особенно хорошо видно, если прибегнуть к методу синонимических замен Ш. Балли. Боец лежит (т. е. находится в бессильной, беззащитной позиции) напружиненный и белый, а не напряженный и бледный, добавим еще, что его глаза слезами налиты, а не полны слез [8, 58-59]. Аллитерация лежитнапружиненный подчеркивает жестокость и интенсивность страдания. Причем слова лежит и напружиненный объединяются по принципу катехрезы, контраста, создавая противоречивый образ напряженного покоя, бессилия — и концентрации сил. Смысловой контраст создает в тексте дополнительное эмоциональное напряжение.

Глаза, налитые слезами, и напружиненный передают состояние на грани.

Наверное, любой другой сказал бы, что бинты — присохшие, но Друнина берет почти шокирующее слово приросшие — слившиеся с кожей, и здесь тоже работает «жесткая» аллитерация: приросшие — с двумя [р], тогда как в слове присохшие преобладают глухие фрикативные согласные (отметим даже такой нюанс: в приросших [с] и [ш] благодаря ассимиляции сливаются в долгое [ш], т. е. проявляются минимально, тогда как в присохших все аналогичные согласные сохраняются: [с], [х], [ш]. Друнина предпочитает резкий, травмирующий вариант даже по звучанию.)

Должна — воспроизводит семантику долга с коннотацией «беспощадность».

Движеньем — вариант этого слова с элизией (диерезой гласного: движеньем вместо движением) подчеркивает, что жест должен быть резким и решительным. Элизия предвосхищает следующее слово —

смелым — создаётся оппозиция «слабый мужчина — сильная женщина», происходит важная для текста инверсия гендерных ролей.

В последней строке, возможно, фонетические анафоры с него — сорвать — смелым подчеркивают мотив решительности, которую должна проявить женщина.

При этом важно, что мужчина, в данный момент проявляющий слабость, не перестаёт быть бойцом.

Учитывая символический смысл этого стихотворения — а это, конечно, не практическая инструкция для медсестер (как перевязывать), хотя и в этом качестве оно было бы полезным, — учитывая также время его написания, т. е. 1970-е гг., мы вспомним, что для историко-культурного контекста той эпохи был характерен очень устойчивый концепт измельчания мужчин на фоне эмансипации женщин. Примеров — множество: от популярной песни Э. Колмановского на стихи В. Солоухина («Мужчины, мужчины, мужчины! Вы помните званье своё?») до фильма В. Меньшова «Москва слезам не верит», где весьма агрессивная героиня заявляет, что настоящие мужики «повыродились». Даже в культовом «Экипаже» А. Митты настоящие Герои, Мужчины с большой буквы проявляют чудеса отваги, ответственности, выдержки и высочайшего профессионализма — в небе, а на грешной земле оказываются на удивление слабыми и беспомощными. Эта культурная константа была не то чтобы ложной, но не очень корректной: кто же, кроме В. Терешковой, летал в космос, кто проектировал и делал ракеты, добывал нефть, строил БАМ и создавал великую культуру — конечно, кроме Б. Ахмадулиной и К. Муратовой? Уместнее было бы подумать, в каких социальных слоях и по каким причинам произошло это «измельчание».

Здесь не место обсуждать эту проблему. Скажем лишь одно: стихотворение Друниной существует в этом контексте и, безусловно, имеет символический смысл, актуальный для 1970-х («эпохи застоя»), — это отчетливо звучит в последней строфе. Война закончилась, но ее уроки не потеряли значения, и фундаментальные человеческие отношения не изменились. Если учитывать обобщенный символический смысл стихотворения, проецирующийся на эпоху его создания, то текст говорит нам: да, мужчины сейчас не в лучшем состоянии. Они, фигурально выражаясь, больны. Но это не значит, что «сильные женщины» имеют моральное право их презирать, или, как говорит злая фельдшерица у Друниной, не «церемониться» с ними. (И не церемонились! Кто, например, церемонится с добрейщим Бузыкиным в «Осеннем марафоне»? Его только эксплуатируют и рвут на части.) Мужчины заслуживают сострадания и лечения добротой. А рвать бинты и сыпать соль на раны — не лучший способ врачевания.

Лексия 2

Одним движеньем – так учили нас.

Одним движеньем – только в этом жалость...

Но, встретившись со взглядом страшных глаз,

Я на движенье это не решалась.

Здесь центральное слово — движенье. Оно вводится через анадиплозис (сцепление строк 4 и 5), переходящий в анафору (строки 5 и 6), т. е. намечается еще в предыдущей строфе и получает развитие. Трижды подчеркивается, что это движение — одно. В четвертый раз эта семантика передаётся косвенно — единственным числом (движенье это). (Здесь, как видим, возникает количественное противоречие между одним движением и многократным подчеркиванием этого смысла, т. е. создаётся эффект ретардации, замедления, на уровне формы выражающий то, что Друнина говорит открыто на уровне содержания: «Я на движенье это не решалась». Препозитивный деепричастный оборот «встретившись со взглядом страшных глаз» усиливает ретардацию.)

Сцепление со словом смелым (4 строка) происходит по контрасту: со словами страшных (глаз) и не решалась, т. е. героиня здесь не проявляла смелости, которую была обязана проявить. Параллель с первой строфой возникает через глаза.

Так учили нас — неопределенно-личное предложение, но фактически выражает семантику безличности (= бесчеловечности).

Слово жалость (в чужих устах) ставится автором под сомнение. Оно начинается со звука [ж], так же, как жестокость. Этот звук сосредоточен в словах с семантикой страдания и пассивности: лежит, напружиненный, должна и, конечно, с четырежды повторенным движеньем — несущим максимальную боль. Такая «жалость» равна безжалостности.

Возможно, слово не решалась, рифмующееся (тоже не совсем точно — опять рифмоид) с «жалостью» (мнимой), создаёт фонетическое противопоставление [ж — ш], т. е. глухую пару для [ж], и означает приглушение решимости и приглушение боли.

Только в этом жалость — частица только передаёт смысл категоричности, отсутствие альтернатив. Весь дальнейший текст — опровержение этого только.

Лексия 3

На бинт я щедро перекись лила,

Стараясь отмочить его без боли.

А фельдшерица становилась зла

И повторяла: «Горе мне с тобою!

Здесь мы вспомним то, что уже было сказано по поводу рифмоидов в лексии 1: важно не только то, что созвучно, но и то, что не вполне созвучно. Здесь не совсем рифмуются строки

Стараясь отмочить его без боли...

И повторяла: «Горе мне с тобою!»

причем финальная словоформа входит в оборот горе (мне) с тобою. Самоочевидно, что здесь резко противопоставляются несовместимые позиции лирической героини и фельдшерицы. Эти строки дополнительно соотносятся через слова общего семантического поля «страдание»: боль и горе, а также через антонимичные предлоги без и с (одна женщина избавляет от настоящей боли, другая испытывает из-за нее «горе», т. е. «боль», впрочем, мнимую — так сказать, «моральную», если здесь уместно говорить о морали). Рифмоид, т. е. неполная рифма, подчеркивает несовпадение двух точек зрения.

Отмочить — означает не «сделать мокрым», а «снять» (из-за сочетания со словоформой без боли — потом в тексте будет и такое словосочетание, в строфе 5: снять почти без боли). Это контекстуальный антоним для сорвать.

Щедро — эпитет. Количественная семантика (обильно) заменяется словом с этической семантикой: действие получает нравственную окраску.

Перекись — сокращенное наименование профессионального термина перекись водорода (пероксид водорода). Это медицинский жаргон, т. е. речь профессионалов-практиков.

Фельдшерица — сниженная за счет суффикса пара для слова фельдшер. Но в разговорной форме есть нечто большее, чем просто снижение стиля и уничижительное отношение. С одной стороны, это актуализация женского рода и, следовательно, напоминание о том, что она — женщина, которой должно быть присуще сострадание (которого, однако, нет, зато она требует сострадания к себе). С другой — это выход за рамки официального стиля речи, к которому относится слово «фельдшер». Фельдшерица демонстрирует не профессиональные, а человеческие качества — отнюдь не лучшие.

Зла — краткая форма прилагательного обычно означает постоянное качество. На первый взгляд, это противоречит сочетанию с глаголом становилась, означающему временность (обладающему инхоативной семантикой, т. е. выражающему изменение качества). Однако именно слово становилась, а также повторяла — глаголы с семантикой регулярности, повторяемости — показывают нам, что это не временное состояние, а постоянно выявляемая суть данного персонажа.

Горе — категория состояния. Означает: «трудно мне». Указание на эгоистическую мотивировку речевого поведения фельдшерицы.

Лексия 4

Так с каждым церемониться — беда.

Да и ему лишь прибавляешь муки».

Но раненые метили всегда

Попасть в мои медлительные руки.

Беда — сцепление с горем. Тоже категория состояния.

Первые две строки и половина предшествующей им — это краткое, но очень ёмкое речевое саморазоблачение недоброй женщины. Причем не «зачерствевшей на войне» (да и не все черствеют), а именно недоброй по сути — на это указывает омерзительное, особенно в таких обстоятельствах, словечко церемониться — это уже выражение характера. Чтобы так говорить, нужно обладать исключительной душевной глухотой.

Зато слова горе, беда — выражают повышенное внимание «фельдшерицы» к собственным «страданиям». Горе и беда — потому что проявлять сострадание обременительно.

Заметим, что эти горе и беда упомянуты в одинаковой синтаксической конструкции, включающей творительный падеж: горе с тобою — и беда (церемониться) с каждым. Союз с указывает не только на источник неприятных чувств (в первом случае) или на неприятный объект действия (во втором), но выполняет и связующую роль: объединяет лирическую героиню и раненых. Они в одном «лагере», они «сообщники» против нее — фельдшерицы, потому что, во-первых, заставляют ее пережить неприятные эмоции, во-вторых, подрывают ее, с позволения сказать, «убеждения». («Убеждения», конечно, не ее — она их разделяет) И в этом она, кстати, проявляет повышенную чувствительность, потому что становится зла (а не просто раздражается).

Существенно и то, что этот краткий монолог выдержан в «простонародной» стилистике: горе и беда в качестве категорий состояния, прибавляешь муки. Она говорит не как профессионал-медработник, а как «простая русская баба». Вернее, ханжески изъявляет претензию на этот стиль, имитируя жалостливость, свойственную простым женщинам. Хотя ее жалостливость очень своеобразна.

Поэтому фраза «Да и ему лишь прибавляешь муки» аморальна дважды. Во-первых, она лицемерная, ханжеская — это попытка выдать жестокость и равнодушие за гуманизм. Во-вторых, ее цель — унизить доброго человека, подрывающего своим примером «моральные устои» фельдшерицы. Истинное зло — даже не бездушие, а стремление убить в человеке доброту и сострадание.

Отметим также, что фельдшерица именует пациентов безликими местоимениями (с каждым, ему), а лирическая героиня — существительными (боец, раненые). Она видит в них людей, смотрит им в лицо — даже в глаза, которые называет страшными.

Частица лишьДа и ему лишь добавляешь муки») своей категоричностью корреспондирует с толькоТолько в этом жалость») — отсылает к миру предрассудков, выдающих жестокость за милосердие.

В строках 2 и 3 очень выразительно работают союзы.

Во фразе «Да и ему лишь добавляешь муки» да и делает предложение присоединительным — указывает на то, что эта мысль не главная, побочная. А главное — что беда и горе «церемониться» с «каждым» из «них».

В следующей фразе союз но опровергает эту бесчеловечную установку. Ее опровергает сама жизнь — практикой: раненые почему-то не считали, что им «прибавляют муки», и «метили» не попасть в руки фельдшерицы.

Метили — во-первых, за счет фонетической анафоры сцепляется со словами мои и медлительные, то есть звук [м] соединяет раненых и лирическую героиню.

Во-вторых, метили — слово, отсылающее к военному контексту (метить в цель): раненые, слабые и деморализованные в начале текста, от женской доброты вновь обретают боевой дух, оживают.

Лексия 5

Не надо рвать приросшие бинты,

Когда их можно снять почти без боли.

Я это поняла, поймешь и ты...

Как жалко, что науке доброты

Нельзя по книжкам научиться в школе!

Превращение этой строфы из четверостишия в пятистишие имеет две функции: указывает, во-первых, на окончание стихотворения, во-вторых, на особую архитектоническую роль данного фрагмента в тексте. В нем должно быть сказано что-то очень важное, для чего требуется дополнительная строка. Добавим, что рифмы в самом стихотворении не отличаются точностью, но здесь они — идеальные: самое важное содержание выражается в безупречной чеканной форме.

В этой строфе выражен концепт — смысл текста, его мораль [6, 167]. Отсюда — преимущественное употребление безличных предложений, прежде всего инфинитивных с модальными словами, выражающими ту или иную степень категоричности (не надо рвать, можно снять, нельзя научиться). Последние здесь важнее инфинитивов, выражающих лексическое значение, потому что они (модальные слова) относятся к самому главному — к философскому содержанию текста: к проблеме принципиальной возможности или невозможности доброго, сострадательного отношения к человеку.

Надо сказать, что противоположная, с позволения сказать, «концепция» тоже оформляется в виде модально-инфинитивных конструкций: у фельдшерицы (с каждым церемониться — беда) и безымянных «учителей», о которых говорится в неопределенно-личном предложении «(...) так учили нас» (должна сорвать — это слова не героини, а ее наставников).

И в заключение хотелось бы поспорить с последними словами Друниной, что «науке доброты нельзя по книжкам выучиться в школе». Заявление слишком категоричное. Это зависит от «книжек» и от преподавателя. В конце концов, Соля Лаговская из пьесы В. Врублевской «Кафедра» весьма успешно проводила в школе «уроки нравственности» и даже написала об этом диссертацию.

Но автору этой статьи хотелось бы отчасти согласиться с оппонентом Соли — профессором Брызгаловым, что в советской школе каждый урок — это урок самой высокой нравственности. Это, конечно, демагогия, но демагогия — не что иное, как извращение правильной идеи. То, что он говорит, по сути верно, и к этому надо стремиться. Например, не на «уроке нравственности», а на обыкновенном уроке литературы надо предостерегать учеников от истолкования замечательной сентенции Горького, что человека надо уважать, а «не жалеть, не унижать жалостью», в вульгарном смысле, что любая жалость (любое сострадание) якобы унижает. Или объяснить школьникам (студентам), что слова Гамлета “I must be cruel, only to be kind” («Я должен быть жестоким только затем, чтоб быть добрым») следует понимать в контексте и не превращать в принцип.

И разве само стихотворение Друниной не читают в школе (в советские времена это было) и не открывают детям науку доброты — в том числе через него!

Что означает местоимение «ты» («Я это поняла, поймешь и ты») в последней строфе? Обращение к «фельдшерице» через 30 лет: я поняла тогда, и ты поймешь когда-нибудь? «Ты» — это обобщенный адресат: люди, которые находятся в плену очень живучего и для многих удобного предрассудка, будто жалость состоит в беспощадности.

В вышедшем на экраны в то же самое время фильме П. Фоменко «На всю оставшуюся жизнь» по повести В. Пановой «Спутники» звучит песня В. Баснера на слова П. Фоменко и Б. Вахтина (цитируем по памяти):

Сестра и брат, взаимной верой

Мы были сильными вдвойне.

Мы шли к любви и милосердью

В немилосердной той войне.

На всю оставшуюся жизнь

Запомним братство фронтовое,

Как завещание святое

На всю оставшуюся жизнь.

Об этом — и стихотворение Друниной: в самых жестоких обстоятельствах приобрести опыт милосердия и жить в соответствии с ним.

Список литературы

  1. Друнина, Ю. В. Не бывает любви несчастливой... [Текст] / Ю. В. Друнина. — М. : Молодая гвардия, 1973. — 208 с.

  2. Барт, Р. Избранные работы : Семиотика: Поэтика [Текст] / Р. Барт ; пер. с фр. – М. : Прогресс, 1989. – 616 с.

  3. Бахтин, М. М. Литературно-критические статьи [Текст] / М. М. Бахтин. — М. : Художественная литература, 1986. — 543 с.

  4. Богин, Г. И. Схемы действий читателя при понимании текста : учеб. пособие [Текст] / Г. И. Богин. – Калинин : Изд-во Калинингр. ун-та, 1989. – 69 с.

  5. Богин, Г. И. Филологическая герменевтика: учеб. пособие [Текст] / Г. И. Богин. – Калинин : Изд-во Калинингр. ун-та, 1982. – 86 с.

  6. Брудный, А. А. Психологическая герменевтика : учеб. пособие [Текст] / А. А. Брудный. М. : Лабиринт, 1998. — 336 с.

  7. Донецких, Л. И. Слово и мысль в художественном тексте [Текст] / Л. И. Донецких. – Кишинев : Штиинца, 1990. – 164 с.

  8. Донецких, Л. И., Ныпадымка, А. С. Структурные типы организации смыслового пространства словообраза «боль» в поэтике Юлии Друниной / Л. И. Донецких, А. С. Ныпадымка [Текст] // Вестник Удмуртского университета. Серия : История и филология. – Вып. 2. – 2013. – С. 56-62.

  9. Ларин, Б. А. Эстетика слова и язык писателя : Избр. ст. [Текст] / Б. А. Ларин. – Л. : Художественная литература, 1974. – 285 с.

  10. Лотман, Ю. М. Структура художественного текста / Ю. М. Лотман [Электронный ресурс]Режим доступа: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Literat/Lotman/_Index.php. Загл. с экрана.

  11. Фещенко, В. В., Коваль, О. В. Сотворение знака : Очерки по лингвоэстетике и семиотике искусства: науч. монография [Текст] / В. В. Фещенко, О. В. Коваль. – М. : Языки славянской культуры, 2014. – 640 с.

Опубликовано:
Процедура последовательного лингвоэстетического толкования стихотворного текста (Ю. В. Друнина. "Бинты") // Университетский комплекс как региональный центр образования, науки и культуры: Всероссийская научно-методическая конференция (с международным участием): 23-25 января 2019 г. - Оренбург: Оренбургский гос. ун-т, 2019.

Я рад, если это получилось не занудно и не наукообразно, что для таких стихов было бы убийством.
Спасибо, Вячеслав Фараонович.

Я, когда приступал к чтению, именно этого и боялся. И был, чесслово, восхищён и поражён одновременно, что этого и на грамм не случилось. Даже в душе воскликнул (помня пушкинское " Ай да сукин сын!"): Профессор - он и в Африке профессор!!!-:)))
Спасибо, Александр Владимирович, ещё раз.  Юлия Друнина одна из любимых мною поэтов. Похоронена у нас в Крыму. Многие её стихи посвящены Крыму, Ялте. Я даже однажды с ней выступал в Гурзуфе на Пушкинском празднике и ей понравились мои крымские стихи. Руководил в те дни "Пушкинскими днями в Гурзуфе" Михаил Дудин. Там я подружился с одесским поэтом И.И. Рядченко. Все они отдыхали в Доме творчества им. Чехова в Ялте. Поддали как водится. Но Дудин тогда уже не пил. Совсем!-:)))

Гениально!
После такого, я бы сказал, не догматического, но в высшей степени творческого разбора стихотворения Юлии Друниной я поймал себя на мысли, что совсем плохо разбираюсь в технике стихосложения, полагаясь больше на интуицию... А надо просто хорошо знать теорию, чтобы потом творчески её использовать...
СпасиБо, Александр Владимирович, за урок! Мои аплодисменты.
С БУ,
СШ 

Спасибо, Сергей Георгиевич.
Вы же понимаете, что это написано собственной болью.
С БУ
А.В.

Да, очень даже понимаю, Александр Владимирович...
На здравие, на здравие, на здравие!

Спасибо, спасибо, спасибо.
А вообще я хочу показать, что такое филология в действии.

Вот это да! Насколько познавательно, и как это все впитать, наложить на интуиции необразованного творителя? Хорошо что такие люди есть, пытающиеся хотя бы за уши притянуть. Спасибо, Александр Владимирович, не пропадет Ваш тяжкий...

Да этот труд и не тяжкий вовсе, а приятный. Любимое же дело!
А смысл этой работы - показать, как создается поэзия. Не только на уровне слов, а вообще вся ее фактура. В ней (поэзии) всё осмысленно и всё работает.
Спасибо.

- Савва, что тебя понесло со штихелями?.. 
- я имею в виду, при рельефных работах, Маргарит Павлн - тонкая вещь... Штихель штихелю - рознь... одно дело шпицштихель и совсем другое - больштихель... :о))bg


PS
excuse me, цитирую по памяти... за науку, однако, низкий поклон...

PPS
a propos, Александр, это в последний раз... клянусь филологией!.. 

PPPS
представляю последствия, но не могу не оставаться самим собой, чего и вам желаю...
adios amigo

Не верю. Но это был последний раз, п.ч. выводы насчет ЧС я сделал.

Александр Владимирович,

с большим интересом прочитала Ваше эссе; анализ лингвоэстетичесого аспекта стихотворения, выполненный профессионалом,  вызывает уважение. Но у меня остаются вопросы: так ли всё однозначно в образе фельдшерицы? Извините, что вырываю отдельные фразы из контекста, но они лучше всего характеризуют эту героиню.

1. главной темой стихотворения: зло (жестокость) пытаются выдать за добро, против чего восстаёт лирическая героиня.

2. Но это не значит, что «сильные женщины» имеют моральное право их презирать, или, как говорит злая фельдшерица у Друниной, не «церемониться» с ними

3. С одной стороны, это актуализация женского рода и, следовательно, напоминание о том, что она — женщина, которой должно быть присуще сострадание (которого, однако, нет, зато она требует сострадания к себе).

 Хотя ее жалостливость очень своеобразна.

Поэтому фраза «Да и ему лишь прибавляешь муки» аморальна дважды. Во-первых, она лицемерная, ханжеская — это попытка выдать жестокость и равнодушие за гуманизм. Во-вторых, ее цель — унизить доброго человека, подрывающего своим примером «моральные устои» фельдшерицы. Истинное зло — даже не бездушие, а стремление убить в человеке доброту и сострадание.

Отметим также, что фельдшерица именует пациентов безликими местоимениями (с каждым, ему)

Думаю, достаточно. Не знаю, согласилась бы Ю. Друнина с такими категорическими выводами. Думаю, что не во всём, ведь стихотворение, даже если оно написано спустя двадцать лет после той страшной войны, является почти документальной хроникой тех событий. Чего, на мой взгляд, в нём нет, так это однозначности. Есть правда, нравится она нам или нет. Образ фельдшерицы, всего несколько строчек, столь же яркий, как и образ лирической героини.

А фельдшерица становилась зла
И повторяла: "Горе мне с тобою!
Так с каждым церемониться - беда.
Да и ему лишь прибавляешь муки".

О чём последняя строчка: Да и ему лишь прибавляешь муки?

Она о том времени, когда ещё не было антибиотиков (их стали производить в СССР только в 1943 году), и раненые часто умирали от сепсиса, а не от тяжёлых ран. Хорошо известно, что, когда присохшие бинты срывают резко, то свежая кровь орошает рану и снижает риск заражения, выполняя дезинфекцию. Юлия Друнина знала об этом, как никто другой, её стихотворение о страшной правде войны, на которой, возможно, притупляется чувство сострадания, но остаётся чувство долга (да и кто знает, хватало ли перекиси для всех); обе эти героини, на первый взгляд, совершенно противоположные, помогают раненым. Понятно, почему

…раненые метили всегда
Попасть в мои медлительные руки.

Не так страшна физическая боль, как отсутствие человеческого тепла.

Это всего лишь моё мнение читателя, извините, что оно не во всём совпало с мнением автора эссе и выходит за рамки литературоведения.

С неизменным уважением,

Н.П.

Нина Николаевна, Вы будете смеяться, но я написал эту статью (а не эссе) несколько месяцев назад, когда ходил на перевязки. Одна сестра срывала повязку быстро — и, надо сказать, это было терпимо, другая отмачивала перекисью. Я так и не разобрал, что лучше. У меня вообще опыт перевязок обширный.
То, о чем Вы пишете (недостаток перевязочных средств и антисептиков), мне приходило в голову, и я задавал знакомым врачам вопросы. Ничего, что заставило бы меня усомниться в понимании стихотворения, они не сказали. В отличие от покойных родителей, я не врач и сужу только о языковой стороне текста.
В мои задачи не входит оценить его с точки зрения реальности и охарактеризовать конкретных людей (может быть, ЛГ неправильно поняла "фельдшерицу" и т.п.), а проанализировать его как художественное обобщение, явленный в языке символ.
Возьму на себя смелость надеяться, что Ю. В. Друнина не возражала бы против моего толкования текста - того, что объективно содержится в нем самом, а не в фоновых знаниях. Что не сказано хотя бы в косвенной форме, того в нем нет.
Итак, что в нем сказано и что не сказано?
1) Так учили нас. Одним движеньем — только в этом жалость. Речь идет о жалости — и ни слова о приливающей крови и дезинфекции. (Здесь замечу, что перекись - гораздо лучшее средство антисептики, чем приливающая кровь!) Тема стихотворения — сострадание и его отсутствие, ничего другого. И вот почему: эти стихи не о войне. Война лишь в предельно наглядном и концентрированном виде проявляет нечто глубинное - сострадание к человеку.
2) Если бы позиция "фельдшерицы" была вынужденной внешними условиями, это было бы выражено в тексте иначе: "Не расходуй перекись, ее мало" и т. п. Она же говорит другое: что так возиться с каждым — беда. Беда не для страдающих людей, а для нее.
3) "Фельдшерицу" никто не заставляет бросаться словечками вроде церемониться. Одно такое словечко говорит о ней больше, чем добавленное мимоходом "Да и ему лишь добавляешь муки" (эта "мимоходность" меня особенно поразила в детстве), как бы выражающее заботу о страдающем человеке — а на самом деле желание уязвить: "Это я к ним гуманна, а ты их только мучаешь" (вопреки очевидному: раненые так не считают). Раздражение возникает из-за того, что поведение лирической героини подрывает жизненное кредо "фельдшерицы", обязывает и ее к состраданию.
Концепт (смысл) стихотворения выражен ясно — яснее некуда — в последних строках: Не надо рвать приросшие бинты, когда их можно снять почти без боли. Когда можно. Когда нельзя — другое дело, тут жестокость вынужденная, но и тогда нет необходимости усугублять ее бесчеловечными словами.
Итак, стихи не о войне, а о принципе жизни вообще, когда уже не в экстремальных условиях с людьми обращаются бесцеремонно и беспощадно. (Из чего я делаю такой вывод? Из последней строфы.) Это очень удобная позиция: не жалеть человека и усматривать в этом своеобразный гуманизм.
С пиететом
А.В.

Вячеслав Фараонович, мне остается только еще раз поблагодарить Вас за понимание и солидарность.